И пес вместе с хозяевами ушел жить в сарай, согревая их по ночам своим большим телом.
Но каждый раз, услышав, как чужаки топают по крыльцу тяжелыми сапогами, Карай глухо рычал…
Больше всех на свете Карай любил своего хозяина, Федю. Любил с того самого дня, как мальчик-подросток принес его из соседней деревни на руках, совсем маленького.
— Во, — сказал Федя, — Овчарка! Настоящая, немецкая! Правда, полукровка…
Федина мать только руками всплеснула. Прокормить такую махину! Но Федя возразил, что хороший охранник в доме стоит съеденных харчей.
И она согласилась. Семья Севастьяновых год назад потеряла кормильца, ночевать одним было боязно.
И Карай остался. Он поселился в старой будке во дворе и стал стеречь любимых хозяев: Федора, его маму, братишку Колю и сестренку Любу.
Вскоре стало понятно, что охранник из Караюшки никакой. Молодой пес наотрез отказывался надолго оставаться без своего хозяина и следовал за Федей везде.
Федор на рыбалку – и Карай на рыбалку, Федор в поле – и Карай в поле, Федор в школу, Карай – на порог…
Особенно полюбил пес вечерние походы к реке. Подростки часто собирались там летом посидеть, пожечь костер и поболтать о том о сем, слушая плеск мелких речных волн о глинистый бережок.
Частенько в костре пекли картошку. Мальчишкам было лень таскать ее из дома, и они приворовывали тихонько клубни на крайних огородах у речки.
Карай быстро приспособился к этой «охоте» и научился выкапывать крепкими лапами молодые картофелины, набирать их в пасть и носить к костру. За это парнишки особенно его любили.
Шло время. Все чаще Карай, повзрослевший и заматеревший, оставался сторожить дом, отпуская Федора одного в его вечерние прогулки.
Впрочем, гулять Федя стал гораздо реже. Он пошел в колхоз учеником тракториста, прицепщиком, и задерживался в поле заполночь.
Кроме того, Федя сам стал отгонять Карая, когда собирался на прогулки.
Он выходил вечером на крыльцо повзрослевший, вытянувшийся, непривычно солидный. Одергивал на себе рубаху, поправлял картуз.
Гулял он теперь не с друзьями, а с жившей через два дома девушкой Надей. Карай остро почувствовал ревность к этой невысокой белобрысой девчушке и невзлюбил ее с этого времени раз и навсегда.
Обычно весьма терпимый к знакомым людям во дворе, Карай, лишь завидев тоненькую фигуру соседки за щелястым забором, начинал неистово, озлобленно лаять.
Федор выходил на крыльцо, шикал на Карая, отстранённо, будто чужой. И уходил гулять, любезно подставив локоть девушке.
А Карайка от обиды уходил в свою конуру и молча лежал там до тех пор, пока хозяин не возвращался.
А потом произошло страшное. Федя пропал.
Впрочем, пропал он не внезапно. Этому предшествовала череда странных событий, которые очень обеспокоили Карая.
Например, люди вокруг внезапно стали очень взволнованными. Федина мать ходила с красными, заплаканными глазами.
Соседки все чаще тревожно щебетали у колодца, как обеспокоенные птицы. То тут, то там деревню оглашал страшный, как по покойнику, вой.
Вой… война. Это слово люди произносили тяжелым шепотом. Сказал его на прощание и Федя.
В то утро он вышел из дома очень рано. Собранный, серьезный. Оглядел двор, огород за домом, потрогал шатающееся перило крыльца, которое все не доходили руки поправить…
А потом подошел к Караю:
— Ну, дружище, бывай. Охраняй моих, понял? Не балуй тут. Война, понимаешь, идти надо.
Федя обнял Карая и прижал к себе так, как делал это в детстве, когда тащил домой испуганного лохматого щенка. Пес забеспокоился и заскулил.
Федина мать, до этого как-то державшая себя в руках, пронзительно завыла, прикрыв рот рукой с платочком. Коля хмурился, стараясь не плакать. Люба склонила голову и гладила маму по руке, пытаясь успокоить.
Федя еще раз обнял домашних и ушел. Он торопился забежать на минуту к Наде – там его тоже ждало тяжелое прощание…
Так Карай остался в доме главным охранником.
Он очень тосковал по Федору. Даже ночами, в сбивчивых собачьих снах, видел его. Слышал, как Федя смеется, и взлаивал, нарушая и без того тревожную, оглашаемую похожими на гром раскатами далеких боев, военную тишину…
А потом появились чужаки. Страшные и странные люди в серой форме.
Они приехали быстро, громко, будто полчище саранчи налетело на деревню.
Они наводили свои порядки. Кричали на людей, рубили деревья под окнами домов, стреляли в шумных сельских собак.
Несколько таких людей вошло и к ним во двор. Карай встал на их пути и глухо зарычал. Тот, что шел впереди, поднял оружие. Карай в ответ ощерился, вздыбил шерсть на загривке и оскалил клыки.
От смерти его отделяли секунды. Но вдруг из-под локтя вооруженного человека вынырнул второй, пониже ростом.
Он посмотрел на Карая и что-то со смехом сказал своему товарищу. Тот опустил автомат.
— Немецки офчарка? — спросил невысокий у Фединой матери.
— Овчарка, да, — закивала женщина, не сводя полных ужаса глаз с оружия.
Чужаки поговорили еще немного между собой и, безразлично оглядев стоявших перед ними людей, ушли.
Немного погодя они вернулись и по-хозяйски прошли в дом. Карай глухо зарычал, но каким-то собачьим чутьем понял: живым он пригодится Фединой семье больше, чем мертвым.
Да еще и Коля подоспел вовремя. Он гладил пса по вздымавшейся шерсти и шептал:
— Тише, тише, Караюшка. Убьют ведь ни за что, гады.
И пес замолчал. Он вместе с хозяевами ушел жить в сарай, согревая их по ночам своим большим шерстистым телом.
Но каждый раз, услышав, как чужаки топают по крыльцу тяжелыми сапогами, Карай глухо рычал…
Пришла зима, тяжелая и горькая.
Чужаки уехали, но от этого не стало легче. Их заменили люди с повязками на рукавах.
И странно – люди эти говорили на знакомом Караю наречии, они были свои, русские, но злили они его ничуть не меньше, чем чужаки.
Они приходили часто и ко всем. Вытаскивали из сундуков последнее, то, что не утащили немцы. Требовали еду, самогонку. Упивались внезапно свалившейся на них властью.
Двоих Карай однажды согнал со двора, поняв, что у них нет оружия. Мать Федина крестилась и проклинала все на свете – боялась мести со стороны полицаев. Однако ничего, обошлось…
Семья вернулась жить в дом. Дровами кое-как разживались, разбирали ветхие сарайки. А с едой было туго.
Чудом убереженные остатки муки добавляли к сушеной лебеде и пекли серые, сухие лепешки. Тем и пробавлялись. Тогда-то Карай и вспомнил свое старое ремесло.
Он бродил меж дворами, забегая в опустевшие и заросшие, прокрадывался в оставшиеся без присмотра огороды и выкапывал из земли подмерзшие преловатые картофелины.
Он искал их по сараям, полям, забытым в сенях мешкам. И каждый раз тащил домой, аккуратно складывая «добычу» на крыльце.
— Ты смотри за ним, чтобы у людей не таскал, — с подозрением сказала Федина мать Коле, — не одни мы горе мыкаем…
Но после нескольких дней слежки за псом Коля убедился, что с жилых дворов Карай ничего не берет.
Пришло третье тяжелое военное лето. Но что-то вокруг стало меняться. И Карай заметил это раньше людей.
Он все чаще стал чуять особый запах страха. И исходил он от тех, с повязками.
Кто-то из них стал вести себя подчеркнуто миролюбиво. Другие, напротив, ожесточились. Но все они, как один, источали этот едкий, знакомый хищнику на уровне инстинктов, запах.
Страшась скорой расправы, полицаи выслуживались и записывали в партизаны всех, кто посмел бросить на них косой взгляд. И мстили другим за собственную подлость.
Однажды Карай видел, как людей сгоняли в центр деревни на показательную казнь. Всех, от мала до велика.
Федина мать вернулась оттуда в слезах, за ней шел Коля с дрожащими от бессильной злобы руками. За ними брела Люба с букетиком полевых цветочков, собранных по улице.
Девочка как могла отвлекала себя от увиденного, но в голубых глазенках поселился и не таял ледяной страх. Карай ласково заскулил и лизнул девочку в лицо.
Впрочем, жить со временем становилось все легче. Врага гнали на запад. Однажды во дворе снова появились чужие люди, но пахли они просто, кирзой и махоркой.
— Слава богу, ребята, — со слезами на глазах выдохнула Федина мать и ноги ее подкосились.
Солдаты помогли ей подняться и попросили ведро, набрать воды в колодце. За ним с готовностью побежал Коля.
— А это кто у вас тут? — спросил усатый командир, кивнув на рычащего Карая, — Ух, зверина! Овчарка что ли, немец?
— Это хороший немец. Пусть будет, — попросила Люба, потянув военного за рукав.
Тот посмотрел на девочку и, улыбнувшись, ответил:
— Ну, раз хороший, пусть будет.
Время все так же не стояло на месте. Полетели к родным фронтовые письма-треугольнички.
Пришла пара писем и от Федора. Он был жив-здоров, пережил пару легких ранений и очень скучал по дому. Слал всем поклоны и приветы. Наде писал особо.
Карай, завидев почтальоншу, стал приветливо вилять хвостом и коротко, звонко взлаивать. Он до конца не понимал, в чем дело, но чуял от конвертиков едва уловимый, выветрившийся за долгую дорогу запах хозяина, и ликовал.
Впрочем, письма шли недолго. Почти под самый конец войны они прекратились.
Зина-почтальонша перестала к ним заходить. Дети уже не выглядывали в окна, чтобы заметить ее первым и помчаться открывать дверь. Что творилось в материнской душе – известно было только ей одной.
А Карай… Карай настолько скучал по всему, что связано с Федором, что забыл даже о своей вражде с Надей.
Она тихо, крадучись, входила во двор и, косясь на будку, семенила к крыльцу. Раньше молодой и ревнивый пес вылетел бы на нее с грозным лаем, дергая ржавую цепь.
Но теперь он лишь сонно открывал глаза и лениво мел хвостом по земле.
Надя заходила спросить, нет ли новостей от Феди. Мать разводила руками. С некоторых пор она стала бояться появления почтальонши на своем пороге. Ведь после долгого перерыва очередная весть могла быть ох какой горькой…
Весну 45-го Карай встречал уже старым, больным псом.
Тяжелая жизнь привычной ко всему деревенской дворовой собаки и тяготы военных лет раньше времени забрали у него здоровье. Стали болеть лапы, в глазах плавала муть, подводило чутье.
Но он ждал. Ждал, как мог…
Он вслушивался в причитания, которые снова раздавались по деревне. Причитания счастливые, возвещающие о том, что вернулся долгожданный муж, отец, брат. И готовился сам завизжать от счастья, как маленький щенок.
В то, что Федя вернется, Карай верил безоговорочно…
Прошел еще год. Карай лежал на весеннем солнышке, слушая, как утренний слабый ветерок шепчет что-то молодой вишневой поросли у обветшалого забора.
Вдруг вдалеке, в начале короткой деревенской улицы послышались шаги. Карай вяло приоткрыл глаза и поднял голову.
Вдалеке маячила человеческая фигура. Кто-то шел по улице, темнокудрый, бравый, бодрый.
Пес встал и потянул воздух носом. Но ветер был в сторону идущего, и запаха он не распознал. Зато услышал песенку. Точно такую всегда насвистывал Федя…
Карай весь подобрался и, забыв о боли в гудящих лапах, рванул навстречу идущему солдату. Он летел стрелой, собрав последние силы, и заливисто лаял, повизгивая, как расшалившийся щенок.
Не помня себя от счастья, пес прыгнул на идущего и ударом лап сшиб его с ног. Карай принялся беспорядочно облизывать ему лицо и… остановился.
Запах. Запах был чужой. Не он!
Пес виновато скульнул и медленно отошел в сторону. Солдат сел на дорогу и сочувственно, понимающе сказал:
— Ты чего, дружище? Обознался? Эх…
Прохожий встал, отряхнулся и зашагал дальше. А Карай остался стоять в стороне. Потом он молча побрел домой, глядя в землю…
Осенью Надя пришла в последний раз. Она долго говорила о чем-то с Фединой матерью, а потом ушла, оставив на столе простенькое колечко – Федин подарок.
Надя собиралась замуж за недавно вернувшегося домой лейтенанта – своего бывшего одноклассника.
Карай к зиме совсем расхворался. Коля перетащил его в дом, чтобы пес мог погреть старые кости. Тот почти не вставал с лежанки, которую мальчик соорудил ему под кроватью.
Большую часть дня он спал беспокойным сном и видел Федю. Тот купался в речке и звал Карая к себе. А Карай, маленький, робкий, скулил на берегу и все не решался войти в воду…
*****
— Воюю я, значит, ничего. Гоним фрица уже прилично, почти до Берлина догнали. И тут диверсанты. Прямо в тылу у нас!
А у нас отряд был небольшой, ну вот никак нам гостей не надо. Что делать, ввязались в бой. И дальше не помню…
Очнулся я в палате. Лежу, голова болит, ни рук, ни ног не чую. И самое страшное – ничего не помню! Вроде как будто сплю я.
Голова такая тяжелая… Ничего сообразить не могу. Документов нет при мне. Ребят из отряда осталось раз-два и обчелся, и те меня плохо знали. Да и разъехались уже, кто уцелел. Сказали, что Федя я. С Курянщины вроде.
Ну ладно, Федя так Федя. Остался я при госпитале. Помогал, чем мог, когда ходить начал. Смутно все помню, как пьяный был.
Врач сказал, что однажды вспомню всё. Но вот когда…
И однажды сплю это я и слышу сквозь сон, будто собака лает… Чего это, думаю, Карай разгавкался?
И проснулся. Все помню! Вот буквально все, от последнего населенного пункта, где наша часть стояла, до частушек, за которые от матери в детстве по губам получал. Всё буквально помню!
Ага, пошел я к врачам, потом к командованию, так мол и так, отпустите на родину, вспомнил я себя. Ну и демобилизовался вот…
А что не написал заранее, простите, такая оказия удачная выпала!
Парень с тех же краев уезжал к нам сюда, можно было с ним на машине докатить, прямо в кабине. Все быстрей, чем в поезде трястись! Вот и некогда было на почту сбегать…
Карай медленно поднялся на дрожащие лапы и пошел на родной голос. Он смутно различил силуэт Феди, сидящего на стуле посреди комнаты, и, подойдя к нему, со вздохом положил поседевшую голову на хозяйские колени.
Федя резко замолчал и медленно опустился на пол рядом с собакой.
Он молча обнял старого друга и, замерев, долго слушал, как тяжело бьется верное собачье сердце.
