Кошка сидела на третьей полке в шестом вагоне. Смотрела на Геннадия так, будто он ей задолжал. До конечной оставалось три часа, и за это время нужно было решить: чья она и что с ней делать.
Геннадий потёр переносицу. Тридцать лет он ездил по одному маршруту, менял бельё, разносил чай, заполнял ведомости. Кошек в обязанностях не было.
Рыжая. Некрупная. Шерсть на синей вагонной обивке выглядела ошибкой: слишком яркая для выцветшего плюша, слишком живая для пустого купе.
Он протянул руку. Кошка не отпрянула, но и не подалась вперёд. Сощурилась, будто взвешивала.
– Значит так, – пробормотал Геннадий и вышел в коридор.
В соседнем купе ехали двое. Лида, невысокая, с тёмной косой и красным шарфом поверх серой куртки. Руки в цыпках, пальцы она прятала в рукава. И Толик, крупный, с залысиной и клетчатой рубашкой навыпуск, который с самого отправления объяснял вагону, как правильно жить.
– Кошка в пятом купе, – сказал Геннадий. – Ничья, похоже. Никто из сошедших не заявлял. Толик хмыкнул.
– Выкинуть на ближайшей. Дел-то.
Лида подняла голову не сразу. Будто собирала себя по частям.
– Она… давно там?
– Не знаю. Купе пустое от Череповца.
– Часов пять, получается, – тихо сказала Лида. Пальцы внутри рукавов сжались.
Толик развернул газету, хрустнул страницей.
– Я вам говорю, не ваша проблема. Есть правила, проводник. Обязаны сдать.
Геннадий промолчал.
Потому что Толик был прав формально, и от этого делалось хуже.
В служебном купе пахло чаем из титана и прачечным бельём. Геннадий набрал начальника поезда.
– Николаич, ситуация.
– Какая?
– Кошка в пустом купе. Безбилетная.
На том конце помолчали. Николаич кашлянул, как делал всегда, когда отвечать не хотелось.
– На конечной сдашь дежурному. Акт составь.
– Понял.
Геннадий убрал телефон. Инструкция дала ответ. Простой: не твоё, не трогай, передай дальше.
Он вернулся в пятое купе. Кошка переместилась на столик, рядом с забытым стаканом из-под чая. Обнюхивала край стекла, и усы касались стакана с тонким звоном, от которого Геннадий задержал дыхание.
А потом она посмотрела на него. В глазах не было ни страха, ни надежды. От этого взгляда Геннадию стало неуютно.
Он сел напротив. Достал ведомость, начал писать акт. Дата. Номер вагона. «Кошка, рыжая, без ошейника». Почерк мелкий, аккуратный, буквы ложились ровно, пока рука не остановилась на слове «передать».
Написал. И тут же зачеркнул.
Лида появилась в дверях без стука. Так бывает, когда человек что-то решил, но ещё не понимает что.
– Можно покормить?
Она прижимала к себе пакет. Оттуда торчала варёная курица в фольге, домашняя, с укропом. Запах пробился даже через вагонный воздух.
– Николаич сказал не прикармливать, – ответил Геннадий.
Лида посмотрела на кошку. Потом на него.
– Пять часов без еды.
– По инструкции…
– По инструкции она вообще не существует.
Возразить было нечем. Кошка не значилась ни в одном документе. Ни билета, ни хозяина, ни ветпаспорта. Тёплая, конкретная, она сидела здесь, а для системы её не было.
Лида положила курицу на край столика. Кошка потянулась осторожно, без жадности. Понюхала, лизнула. Начала есть так тихо, что слышно было только колёса за стенкой.
– Красивая, – прошептала Лида.
– Уши в шрамах, – возразил Геннадий.
– Я не про уши.
Он понял. Промолчал.
Толик заглянул через полчаса. Встал в проёме, загородив свет.
– Кормите? Сдадите на станции, и дело с концом.
Лида не повернулась. Сидела рядом с кошкой, гладила по спине двумя пальцами, медленно, будто та была из тонкого стекла.
– Женщина, вы слышите?
– Слышу. Всё слышу.
Что-то в её голосе заставило Толика замолчать. Он постоял секунду, развернулся и ушёл. Дверь прикрыл громче, чем нужно.
Геннадий смотрел на зачёркнутое «передать». На кошку, которая вылизывала лапу с таким достоинством, будто вокруг не вагон, а собственная квартира.
– У меня раньше была, – сказал он, ни к кому не обращаясь. – Серая. Жена при разводе забрала.
Лида повернулась.
– У меня тоже. Только не кошка, собака. Муж оставил себе.
За окном тянулись ёлки. Свет стал мягче, солнце опустилось к кромке леса, и тени в купе вытянулись к стенке. Вагон покачивался. Кошка легла набок, подставила живот. И оба взрослых человека замерли.
За час до конечной Геннадий собрал бельё. Проверил купе, протёр поручни. Руки делали привычное, только в голове раньше крутились списки: бельё, чай, ведомость, отчёт.
А сейчас крутилась одна картинка. Кошка на его куртке, свернувшаяся так, что видно только рыжее ухо и кончик хвоста.
Лида подошла в коридоре.
– Вот. – Она протянула красный шарф. – Завернуть. Кошки любят, когда тесно.
Геннадий взял шарф. Ткань мягкая, пахнет чем-то цветочным. Он подумал, что это, наверное, единственная яркая вещь в её гардеробе.
– Не замёрзнете?
– Не замёрзну.
Он стоял с этим шарфом и думал о простом. Инструкция: сдать дежурному. Дежурный отвезёт в пункт передержки. А из пункта через неделю, если не заберут… Додумывать не хотелось.
Поезд начал тормозить. Перрон выплыл из темноты, жёлтый свет фонарей лёг на мокрый асфальт. Пахло мазутом и ноябрём.
Геннадий зашёл в пятое купе. Кошка подняла голову с его куртки и мяукнула. Один раз, коротко. Не жалобно, не требовательно. Обозначила: я здесь. Я живая. Решай.
Он завернул её в красный шарф. Кошка не сопротивлялась. Лапой тронула его манжет с засохшим пятном от чая, и мягкие подушечки прижались к запястью. Тёплые.
Толик прошёл мимо с чемоданом. Не посмотрел.
Лида остановилась у тамбура.
– Сдадите?
Геннадий поправил шарф так, чтобы выглядывала только мордочка. Кошка смотрела снизу вверх, ему в подбородок, и от этого ракурса казалась совсем маленькой.
– Значит так, – сказал он.
И пошёл к выходу.
На перроне дежурный курил у столба. Геннадий кивнул ему и прошёл мимо. Не замедлился, не обернулся. Ноги несли к вокзальному выходу так уверенно, будто и этот маршрут был отработан за тридцать лет.
Холод ударил в лицо. Кошка шевельнулась в шарфе, ткнулась носом в шею. Мокрым и тёплым одновременно. Геннадий вздрогнул. Не от холода.
На манжете его рубашки, рядом с пятном от чая, прилипла рыжая шерсть. Он заметил её уже у двери квартиры, когда доставал ключи.
Стряхивать не стал.
