— Лена, ты чего в шкаф полезла в такую рань?
Андрей стоял в дверях кухни в трусах и старой майке, щурился со сна, чесал затылок. Елена не ответила. Она стояла на табуретке, придерживаясь одной рукой за верхнюю полку антресолей, а другой держала картонную коробку из-под старых сапог. Коробка была лёгкая. Слишком лёгкая для того, что должно было в ней лежать.
— Лена, ты слышишь меня?
Она спустилась медленно, поставила коробку на кухонный стол, сдвинула в сторону хлебницу и вазочку с сушками. Открыла крышку. Внутри лежали старые квитанции, скрученная резинка для денег и один рубль мелочью, забытый на самом дне.
— Где деньги, Андрей?
Голос у неё был ровный, слишком ровный для человека, у которого внутри в эту секунду всё оборвалось. Она много лет работала за прилавком в аптеке и умела не показывать лицом то, что творится внутри. Клиенту с тревожным анализом нельзя видеть панику на лице фармацевта, иначе он решит, что дело совсем плохо.
Андрей сел на табуретку, потёр лицо ладонями.
— Я хотел тебе сказать. Просто момент не подворачивался.
— Момент за полтора года не подвернулся?
Она не кричала. Она вообще редко кричала, и это пугало сильнее любого крика. Андрей знал эту её интонацию, спокойную и колючую одновременно, и всегда в такие минуты чувствовал себя мальчишкой перед завучем.
— Мать кухню себе покупала. Я дал ей на кухню.
Он произнёс это так, будто говорил про буханку хлеба, будто это было самым естественным делом на свете. Взял со стола сушку, покрутил в пальцах, положил обратно.
Елена присела на стул напротив, аккуратно сложила руки на клеёнке. Клеёнка была старая, в жёлтый цветочек, с подпалиной у самого края от забытого когда то утюга. Именно эту клеёнку она собиралась поменять после ремонта, вместе со всей кухней, но кухня теперь была не в её планах.
— Сколько ты отдал.
— Всё, что там было. Сто сорок.
Она молчала долго. За окном где то внизу заводили машину, звук мотора то захлёбывался, то снова оживал. В доме напротив зажглось одно окно, потом ещё одно. Люди просыпались, шли на работу, варили кашу детям, и ни один из них не знал, что в эту минуту в чужой квартире на четвёртом этаже рушится нечто, что строилось полтора года по копейке.
— Это были наши деньги, Андрей. На ванную.
— Я помню.
— Ты помнишь. Но взял и отдал их своей матери, ничего мне не сказав.
Он развёл руками, как будто оправдывался в чём то мелком, вроде опоздания на автобус.
— Она мне позвонила, сказала, что нашла кухню по акции, что цена только сегодня действует. Что если не сейчас, то потом дороже выйдет в два раза. Я растерялся, честно. Взял и отвёз.
— Растерялся, — повторила Елена, и в этом слове прозвучало столько всего, что Андрей невольно отвёл глаза.
Она встала, отнесла коробку в комнату, поставила на подоконник. Не убрала обратно на антресоли. Просто поставила, будто хотела, чтобы эта пустая коробка теперь стояла на виду, напоминала о себе каждый день.
Полтора года назад, когда они только начинали откладывать, план был простой и понятный, как рецепт из старого кулинарного блокнота. Каждый месяц после зарплаты Елена откладывала часть в конверт, потом пересчитывала вместе с Андреем, и они вдвоём укладывали купюры в коробку, перетягивали резинкой, ставили на антресоли, подальше от соблазна. Ванная у них была старая, ещё с тех времён, когда квартиру получала мать Елены, покойная давно, и сама Елена выросла в этой ванной, с той же самой плиткой, с тем же самым чугунным поддоном под ванной, покрытым сколами и жёлтыми разводами.
Плитка была голубая, местами облупившаяся, в трещинах, куда навсегда въелась чёрная плесень, которую не брало ничего, даже самое злое чистящее средство из хозяйственного магазина «Домовой». Швы между плитками осыпались, крошились под пальцем, если провести по ним ногтем. По вечерам, принимая душ, Елена всегда придерживала лейку одной рукой, потому что держатель давно расшатался и норовил выпасть прямо на голову.
Она мечтала об этой новой ванной так, как мечтают о чём то давно заслуженном, но всё откладываемом на потом. Хотела плитку светлую, тёплого песочного оттенка, хотела новую сантехнику, без сколов и жёлтых разводов, хотела, чтобы вода не капала по ночам из старого крана, отбивая по раковине мерный, изматывающий ритм.
Андрей вроде бы разделял эту мечту. Кивал, когда она показывала ему картинки плитки в телефоне, соглашался, что пора уже привести ванную в порядок, что хватит жить как в общежитии. Но, как оказалось теперь, у него в голове мечта эта стояла не на первом месте, а где то дальше, после матери, после её кухни, после её удобства.
Он работал на заводе, в цеху, вставал рано, приходил уставший, пропахший машинным маслом, и Елена всегда старалась, чтобы дома его ждал горячий ужин. Аптека, где она работала, находилась через две остановки, называлась «Ромашка», и Елена уже пятнадцать лет стояла там за прилавком, отпускала лекарства, слушала жалобы посетителей на давление и суставы, улыбалась через силу, если день выдавался особенно тяжёлым.
Вечером того же дня, когда была найдена пустая коробка, Андрей вернулся с завода и застал на плите пустую сковороду. Не жареную картошку, не котлеты, ничего. Только чистая сухая сковорода, стоящая на конфорке, будто её только что вымыли и забыли убрать.
— Ты не готовила?
— Не готовила, — ответила Елена, не отрываясь от книги.
Она сидела в кресле у торшера, читала детектив в мягкой обложке, купленный в киоске возле аптеки. Свет от лампы падал на страницы жёлтым тёплым пятном, а сама Елена выглядела так спокойно, так буднично, что Андрей на секунду решил, будто ему всё показалось утром, будто пустая коробка была лишь недоразумением, которое как то само собой разрешилось.
— А что есть тогда?
— В холодильнике есть яйца. Свари себе, если хочешь.
Она произнесла это без всякой издёвки, ровным тоном, каким обычно советуют клиенту принимать таблетки после еды. Андрей потоптался на кухне, достал из холодильника три яйца, поставил кастрюльку на плиту. Руки у него слегка дрожали, хотя сам он вряд ли смог бы объяснить почему.
С этого вечера в доме поселилась новая привычка. Елена готовила исключительно себе, готовила аккуратно, с удовольствием, покупая продукты, о которых раньше даже не задумывалась в будни. Красную рыбу, дорогой сыр с плесенью, оливки в стеклянной баночке, свежие ягоды не по сезону. Всё это она покупала на свою зарплату, отдельно от общего бюджета, который теперь фактически перестал существовать.
Она готовила себе на маленькой сковородке, аккуратно раскладывала еду на красивую тарелку с золотым ободком, доставшуюся от матери, и садилась ужинать за стол в одиночестве, пока Андрей варил себе картошку или разогревал позавчерашнюю гречку.
— Лена, может хватит уже, — сказал он однажды, глядя, как она разрезает кусочек лосося на аккуратные части. — Я всё понял, честное слово. Виноват. Что ещё от меня надо.
— Ничего не надо, — ответила она, не поднимая глаз от тарелки. — Ешь, что есть. Я тебя не заставляю голодать. В холодильнике крупа, макароны, картошка. Готовь сам, если хочешь горячее.
— Мы вроде семья.
— Семья, — согласилась она, промакивая губы салфеткой. — Только в семье деньги решают вместе. А не так, что один отдаёт всё матери, а другой потом моет посуду за двоих в старой ванной с обвалившейся плиткой.
Он замолчал, отодвинул стул, стул скрипнул ножками по линолеуму, и этот звук в тишине квартиры показался особенно громким.
Через неделю на пороге появилась Надежда Петровна, свекровь Елены, женщина невысокая, плотная, с крашеными в каштановый цвет волосами и привычкой держать спину идеально прямо, будто она всю жизнь ходила с книгой на голове. Она вошла без стука, своим ключом, который остался у неё с тех давних времён, когда она изредка приглядывала за квартирой в отсутствие хозяев.
— Леночка, здравствуй, — сказала она, разуваясь в прихожей и оставляя туфли ровно посередине коврика. — Дай пройду, чайку выпью. Дела у меня были поблизости.
Елена вышла из кухни, вытирая руки полотенцем, и уже по одному только тону свекрови поняла, что дела поблизости здесь ни при чём. Андрей, видимо, успел пожаловаться матери, а та решила приехать разобраться лично, как разбиралась всегда и во всём, что касалось её единственного сына.
Они сели на кухне втроём. Андрей сидел молча, разглядывая узор клеёнки, будто впервые видел эти жёлтые цветочки. Надежда Петровна поставила локти на стол, что делала обычно, когда собиралась говорить что то важное и не терпящее возражений.
— Леночка, я слышала, у вас тут какая то ситуация вышла.
— Вышла, — подтвердила Елена, наливая чай в три чашки.
— Андрюша мне рассказал, что ты его теперь не кормишь. Взрослый мужик, целый день на заводе, устаёт, а дома его встречают сухой сковородкой.
— Я его кормлю. Крупа есть, картошка есть. Он не голодает.
— Крупа, — Надежда Петровна поджала губы, покачала головой. — Мужчине после смены нужно мясо, суп горячий, а не крупа. Ты же понимаешь, что мужчина должен быть накормлен, чтобы работать хорошо.
— А женщина должна быть обворована, чтобы улыбаться? — спросила Елена так же спокойно, как спрашивала обычно у покупателей, нужна ли им упаковка покрупнее.
Надежда Петровна на секунду замерла, чашка застыла на полпути ко рту.
— Что значит обворована. Никто тебя не обворовывал. Андрюша дал деньги матери, это его право. Мужчина должен помогать матери, это нормально, это по человечески.
— Это были деньги на ремонт нашей ванной, Надежда Петровна. Наши общие. Мои и его. Полтора года копили.
— Ну и что. Кухня мне была нужнее. У меня старая совсем развалилась, там уже дверцы не закрывались, ручки отваливались. А у вас плитка облупилась, подумаешь, дело какое. Плитка не еда, с плиткой прожить можно.
Елена медленно поставила чайник обратно на плиту, повернулась и посмотрела на свекровь долгим прямым взглядом.
— С плесенью в швах, вы имеете в виду, прожить можно. С ржавой водой из крана прожить можно. С тем, что каждый вечер приходится придерживать лейку душа рукой, чтобы она не свалилась на голову, тоже, значит, можно прожить.
— Не драматизируй, Леночка. Ты вообще человек скрупулёзный не в меру, всё у тебя по копеечке посчитано, всё разложено. Живая жизнь так не устроена, надо и уступать иногда, и терпеть, семья же.
Слово прозвучало и повисло в воздухе, будто приклеилось к обоям. Скрупулёзная. Елена усмехнулась, но усмешка эта вышла невесёлой, скорее устал ой, чем обиженной.
— Хорошо, Надежда Петровна. Раз я такая скрупулёзная, а ваш сын нуждается в горячем ужине и заботе, у меня встречное предложение.
— Какое ещё предложение.
— Забирайте Андрея к себе. Насовсем. На полное содержание. Готовьте ему борщи, стирайте рубашки, гладьте, как раньше делали, пока он не переехал ко мне. А я поживу спокойно, без чужих кухонных приоритетов в своём бюджете.
В кухне повисла тишина, такая плотная, что было слышно, как капает вода из старого крана в ванной, отбивая свой привычный неровный ритм. Андрей поднял голову, впервые за весь разговор, посмотрел на мать, потом на жену, и в его взгляде было столько растерянности, сколько бывает у ребёнка, потерявшегося в большом магазине.
Надежда Петровна отставила чашку, чай в ней даже не остыл.
— Ты, Лена, совсем меры не знаешь. Я к тебе с добром пришла, поговорить, а ты сразу сына у матери отбираешь.
— Я никого не отбираю. Просто говорю, что если моей заботы ему недостаточно, пусть получает вашу. В полном объёме.
Свекровь встала, одёрнула кофту, посмотрела на сына, ожидая, видимо, что он вступится, скажет что то в защиту жены или матери, но Андрей молчал, разглядывая свои руки, лежащие на клеёнке.
— Андрюша, я поехала. Заходи, когда захочешь нормально поесть.
Она вышла в прихожую, надела туфли, аккуратно, не торопясь, будто хотела оставить последнее слово за собой уже одним этим неторопливым, полным достоинства движением. Дверь за ней закрылась негромко, без хлопка, что почему то показалось Елене хуже любого хлопка.
Андрей ещё долго сидел на кухне, потом встал, налил себе воды из под крана, выпил залпом, поставил стакан в раковину.
— Зачем ты так с ней.
— А как я должна была. Похвалить, что она приняла решение потратить наши накопления на свою кухню?
— Она мать. Ей помогать надо.
— А мне не надо? Я тебе кто, соседка по коммуналке?
Он не нашёл, что ответить, ушёл в комнату, включил телевизор на негромкую громкость, и весь вечер оттуда доносились приглушённые голоса дикторов, обсуждающих прогноз погоды и курс валют.
На следующей неделе Андрей стал ужинать у матери. После смены он заезжал к ней на автобусе, две остановки в другую сторону от дома, ел борщ, котлеты, пил чай с вареньем, которое Надежда Петровна закатывала каждое лето, и только потом возвращался домой, уже сытый, но какой то помятый, уставший вдвойне.
— Как у мамы дела, — спрашивала иногда Елена, не отрываясь от книги.
— Нормально, — коротко отвечал он, снимая ботинки в прихожей.
На самом деле нормально было не совсем. Ездить два раза в день через полгорода после смены оказалось выматывающим занятием. Автобус вечно опаздывал, в час пик приходилось стоять, держась за поручень, среди усталых людей, пахнущих потом и чужими духами. Мать за столом непременно заводила разговор о жене, качала головой, вздыхала, говорила, что не понимает, как можно быть такой мелочной из за какой то плитки, и Андрей за ужином чувствовал себя не отдыхающим, а вроде как подсудимым, которого снова и снова заставляют объясняться.
Иногда он засыпал прямо в автобусе, просыпался на своей остановке в последний момент, вскакивал, бежал к дверям, придерживая сумку с рабочей одеждой. Дома его встречала тёмная квартира, свет горел только на кухне, где Елена уже давно поужинала в одиночестве и убрала за собой посуду.
В день зарплаты, спустя почти месяц после истории с коробкой, Андрей пришёл домой раньше обычного, с пакетом продуктов в руках. Положил пакет на стол, достал из кармана несколько купюр, аккуратно сложенных пополам.
— Вот, держи. Это тебе на мясо, на неделю должно хватить.
Елена посмотрела на деньги, потом на него, отложила в сторону нож, которым чистила картошку себе на ужин.
— Сколько тут.
— Три тысячи. Больше пока не могу, сама знаешь, за квартиру заплатить надо, за свет.
Она вытерла руки полотенцем, села напротив, аккуратно сложила ладони на клеёнке, как делала всегда перед серьёзным разговором.
— Андрей, я не возьму эти деньги.
— Почему это.
— Потому что три тысячи на мясо не решают того, что случилось полтора года копившимися деньгами. У меня к тебе есть счёт, если хочешь знать точную сумму.
Она встала, подошла к серванту, достала из ящика сложенный вдвое лист бумаги, исписанный аккуратным почерком, которым обычно подписывала рецептурные бланки в аптеке.
— Сто сорок тысяч мы накопили за полтора года. Половина этих денег была моей, потому что и откладывала я не меньше твоего, а часто и больше, ты же знаешь, у меня премии бывают, у тебя не всегда. Половина, это семьдесят тысяч. Вот сумма, которую ты мне должен вернуть.
Андрей взял листок, посмотрел на цифры, будто они были написаны на иностранном языке.
— Ты серьёзно сейчас? Ты мне счёт выставляешь, как в магазине?
— Именно так. Как в магазине. Потому что это были не только твои деньги, чтобы распоряжаться ими единолично.
— Мать сказала, что вернёт потом, когда сможет. С пенсии понемногу.
— Мать пусть возвращает тебе, раз это её долг перед тобой теперь. А передо мной должен ты. Свою половину.
Он бросил листок на стол, вскочил, прошёлся по кухне, остановился у окна, забарабанил пальцами по подоконнику.
— Знаешь что, Лена, я вообще думаю, может нам развестись, раз у нас тут не семья, а бухгалтерия сплошная.
Она не изменилась в лице, будто ждала этих слов, будто давно уже проговорила про себя все возможные повороты этого разговора.
— Разводись, если хочешь. Только квартира, если ты забыл, оформлена на меня, ещё от мамы досталась, задолго до нашей росписи. Так что при разводе тебе достанется ровно то, что было твоим до брака, а это, если не путаю, старый мопед в гараже у твоего приятеля.
— Ты издеваешься.
— Я констатирую факты. Хочешь развестись, пожалуйста, у меня есть график работы загса возле дома, там принимают заявления по вторникам и четвергам с девяти до шести. Могу тебе даже адрес подсказать, хотя ты его и сам знаешь, мы там расписывались когда то.
Андрей смотрел на неё, и в этом взгляде было столько растерянности и одновременно какой то детской обиды, будто его несправедливо наказали за то, чего он до конца не понимал. Он привык, что деньги в их доме это общий котёл, откуда каждый берёт по мере надобности, а мера эта определяется как то само собой, без лишних разговоров. Ему казалось естественным, что раз он работает и зарабатывает, значит вправе распорядиться заработанным по своему усмотрению, а факт, что часть суммы копила жена, отдельно, из своей зарплаты, откладывая на аптечные премии, как то не укладывался у него в голове в полной мере.
— Я не думал, что это настолько серьёзно.
— Именно поэтому я и объясняю тебе сейчас, максимально серьёзно, — сказала Елена, забирая листок обратно и складывая его вчетверо. — Семьдесят тысяч. Когда сможешь вернуть, тогда и поговорим о том, что дальше.
Он молчал, глядя в окно, где за стеклом медленно темнело небо, наливаясь вечерней синевой. Внизу во дворе кто то выгуливал собаку, слышался лай и весёлый детский смех, доносившийся откуда то с соседней площадки, будто весь остальной мир продолжал жить своей обычной жизнью, не подозревая о том, что происходит в эту минуту в квартире на четвёртом этаже.
Прошло несколько месяцев. Разговоры о разводе как то сами собой сошли на нет, ни один из них больше не поднимал эту тему всерьёз, будто оба понимали, что развод это слишком хлопотное и громкое дело, требующее сил, которых ни у него, ни у неё сейчас не было. Они продолжали жить вместе, в одной квартире, но как то параллельно, каждый по своей орбите.
Елена по прежнему готовила только себе, аккуратно, с удовольствием, а Андрей приспособился варить себе нехитрую еду сам, картошку, макароны, иногда жарил яичницу, и постепенно даже начал находить в этом какое то странное успокоение, будто готовка для самого себя была своего рода наказанием, которое он нёс молча, не жалуясь.
По вечерам они сидели в разных комнатах. Елена читала в кресле у торшера, Андрей смотрел телевизор или листал что то в телефоне, лёжа на диване. Иногда пересекались на кухне, кивали друг другу, произносили пару дежурных фраз о погоде или о ценах в магазинах, и расходились каждый в свою сторону, будто соседи по коммунальной квартире, которых объединяет только общий коридор и общая кухня, но никак не общая жизнь.
Елена в это время откладывала деньги снова, но теперь уже отдельно, тайком от Андрея, складывая в новую коробку, спрятанную не на антресолях, а в глубине шкафа, за стопкой постельного белья, куда Андрей никогда не заглядывал. В аптеке у неё как раз выдалась удачная полугодовая премия за перевыполнение плана, заведующая была довольна её работой, отмечала на собраниях как пример ответственности и аккуратности.
Она копила снова, но теперь без всякого доверия к общему котлу, без всякой мысли о том, чтобы посоветоваться с мужем или дождаться, пока он внесёт свою долю. Она решила сделать ремонт сама, на свои деньги, как только соберёт нужную сумму, и эта мысль придавала ей странное, спокойное упорство, похожее на то, с каким она когда то откладывала первую коробку, только теперь без прежней наивности.
Ранней весной она наняла бригаду рабочих через знакомую с работы, женщину, чей муж занимался ремонтами уже много лет и имел хорошую репутацию среди клиентов. Рабочие пришли в субботу утром, вынесли из ванной старую сантехнику, отбили старую голубую плитку, ту самую, в трещинах и чёрных швах, под которой обнаружился слой ещё более старой плитки, положенной, видимо, в незапамятные времена, когда дом только построили.
Елена стояла в дверях ванной, смотрела, как рабочие складывают битую плитку в мешки, как звенит и осыпается штукатурка со стен, обнажая шершавый бетон, и в груди у неё разливалось странное чувство, смесь облегчения и какой то тихой, почти незаметной горечи. Она столько лет мечтала об этом моменте, а теперь, когда он наконец наступил, радость оказалась какой то неполной, будто выцветшей по краям.
Андрей заходил вечерами, стоял в дверях ванной, смотрел на голые стены, на трубы, обмотанные изоляцией, на аккуратные штабели новой плитки песочного цвета, дожидающейся своей очереди у стены в коридоре.
— Красиво будет, — сказал он однажды, проводя пальцем по гладкой поверхности одной из плиток.
— Будет, — коротко ответила Елена, проходя мимо него в комнату.
Ремонт занял почти три недели. Рабочие клали новую плитку аккуратно, ровными рядами, затирали швы белой затиркой, устанавливали новую ванну, глянцевую, без единого скола, новый смеситель, блестящий, с удобным поворотным краном, который не капал по ночам и не требовал придерживать лейку рукой. Елена платила рабочим сама, снимая деньги со своей отдельной карты, куда переводила премии и часть зарплаты, и каждый раз, отдавая очередную сумму, чувствовала странное удовлетворение, смешанное с усталостью.
Когда ремонт завершился, Андрей молча вручил ей конверт с оставшейся частью долга, той суммой, которую всё же удалось собрать за эти месяцы, беря переработки на заводе и откладывая понемногу от каждой зарплаты. Внутри было чуть больше пятидесяти тысяч, не вся сумма, но большая её часть.
— Остальное позже отдам, — сказал он, не глядя ей в глаза, стоя посреди кухни с конвертом в вытянутой руке.
Елена взяла конверт, пересчитала деньги при нём же, аккуратно, не торопясь, будто снова стояла за прилавком аптеки, отпуская клиенту дорогое лекарство и сверяя сдачу до копейки.
— Хорошо. Отдашь позже остальное.
Она убрала конверт в ящик серванта, туда же, где когда то лежал листок с расчётами, и на этом разговор закончился, будто и не начинался вовсе. Никаких объятий, никаких извинений, произнесённых вслух и принятых с облегчением. Просто конверт, просто пересчитанные купюры, просто короткая констатация факта.
Новая ванная получилась именно такой, о какой Елена мечтала полтора года назад. Светлая плитка песочного оттенка, ровные швы, глянцевая сантехника, отражающая свет так, что комната казалась просторнее, чем была на самом деле. По вечерам, принимая душ, Елена больше не придерживала лейку рукой, вода лилась ровно, без перебоев, и это простое, физическое удобство должно было бы радовать её каждый день.
Но радость эта была странной, приглушённой, будто новая плитка вместе с блеском и удобством принесла в дом что то ещё, невидимое глазу, но ощутимое кожей каждый раз, когда она заходила в отремонтированную ванную одна, без Андрея, без разговоров о том, какую сантехнику выбрать, без совместных поездок в магазин за плиткой, без того общего волнения, с каким они когда то, в самом начале, откладывали первые купюры в картонную коробку.
Теперь плитка блестела, а между ними самими будто выросла невидимая перегородка, такая же гладкая и холодная, как новый кафель на стенах. Они жили в одной квартире, спали в одной спальне, но каждый в своей половине двуспальной кровати, стараясь не соприкасаться даже случайно во сне. Готовили каждый себе. Разговаривали о бытовых мелочах, о счетах за коммунальные услуги, о том, что пора вызвать мастера почистить вытяжку на кухне, но никогда не заговаривали о том главном, что произошло между ними в тот далёкий уже день, когда Елена нашла пустую коробку на антресолях.
Иногда по вечерам, лёжа каждый на своей половине кровати, они всё же перекидывались парой слов, коротких, будничных, но лишённых прежней теплоты, той особой интонации, с какой разговаривают люди, между которыми нет никаких недомолвок.
— Свет выключи, — говорила Елена, отворачиваясь к стене.
— Сейчас, — отвечал Андрей, щёлкая выключателем ночника.
В темноте слышалось только их дыхание, ровное, но какое то отдельное друг от друга, будто в комнате находились не муж и жена, а два человека, случайно оказавшихся под одной крышей и вынужденных как то уживаться, соблюдая правила общего быта.
Однажды, спустя примерно полгода после окончания ремонта, Надежда Петровна снова заехала в гости, уже без прежнего напора, скорее осторожно, будто прощупывая почву. Она похвалила новую ванную, провела рукой по гладкой плитке, сказала, что вышло очень достойно, со вкусом, и Елена приняла эту похвалу спокойно, без всякой торжественности, будто речь шла о самой обычной вещи.
— Мы с Андрюшей давно уже все разногласия позабыли, — сказала свекровь, присаживаясь на кухне, куда Елена поставила перед ней чашку чая.
Елена промолчала, только слегка кивнула, не подтверждая и не опровергая эти слова. На самом деле никакие разногласия никуда не делись, они просто перестали произноситься вслух, спрятались куда то вглубь повседневности, стали частью обычного порядка вещей, как новая плитка на стенах, как отдельные тарелки в шкафу, как две половины одной кровати.
Как то вечером, уже поздней осенью, когда за окном моросил мелкий дождь и в комнатах горел приглушённый свет торшеров, Андрей зашёл на кухню, где Елена мыла посуду после своего ужина. Он постоял немного в дверях, потом подошёл ближе, оперся о косяк.
— Лена, я вот думаю иногда. Может, нам как то заново попробовать. Сходить куда нибудь вместе, поговорить нормально, без всех этих счетов и расчётов.
Она выключила воду, вытерла руки полотенцем, посмотрела на него внимательно, будто взвешивала каждое его слово на невидимых аптечных весах.
— А зачем тебе это сейчас понадобилось.
— Не знаю. Просто устал так жить. Как соседи какие то.
Елена сложила полотенце вдвое, аккуратно повесила его на крючок возле раковины.
— Я тоже устала, Андрей. Только не уверена, что усталость сама по себе способна что то исправить.
Она прошла мимо него в комнату, оставив его стоять на кухне одного, в свете тусклой лампы, среди чистых тарелок и убранной посуды, а он ещё долго стоял так, глядя ей вслед, не зная, что сказать в ответ на эти слова, которые не были ни отказом, ни согласием, а повисли где то между ними, как та невидимая перегородка, что выросла между ними за этот год куда прочнее любой новой плитки на стенах.
