Риелтор Марина Сергеевна положила трубку и несколько секунд смотрела на телефон так, будто тот был виноват.
За двадцать два года в профессии она продавала квартиры с долгами, с прописанными родственниками, с текущими трубами и с видом на кладбище. Однажды – с попугаем, который матерился на трёх языках. Но вот чтобы кота включали в договор как обременение, такого ещё не было.
– Так, повторяю условия, – сказала она сама себе, листая блокнот. – Двухкомнатная, Ломоносовский проспект, третий этаж, шестьдесят два метра. Хозяйка умерла в январе. Наследники – сын и дочь из Краснодара. Хотят продать быстро. Кота не забирают, в приют не отдают, усыплять не разрешают. Кот прилагается.
Она вздохнула и добавила в объявление строчку, от которой передёрнуло бы любого юриста: «В стоимость входит кот. Торг уместен».
Первый просмотр был в субботу.
Марина Сергеевна открыла дверь и впустила покупательницу – высокую женщину лет пятидесяти пяти в сером пальто. Та шагнула через порог и остановилась. В квартире пахло так, как пахнет в домах, где долго жил одинокий пожилой человек: лавандовым мылом, старыми книгами, чуть-чуть валерьянкой.
– Галина Петровна, – представилась женщина, не протягивая руки. Огляделась. – А где этот ваш… бонус?
Кот сидел на подоконнике в большой комнате – огромный, рыже-белый. Он смотрел на Галину Петровну не мигая, и во взгляде его не было ни страха, ни любопытства. Только усталое, бесконечное терпение.
Так смотрят те, кого уже бросали.
Галина Петровна обошла квартиру молча. Провела пальцем по корешкам книг на полке – Чехов, Паустовский, Астафьев, зачитанные до рыхлых обложек. Заглянула в кухню, где на стене висел отрывной календарь, остановившийся на семнадцатом января. На подоконнике – три горшка с засохшей геранью. И миска. Чистая, пустая, стоящая ровно на своём месте – у левой ножки табуретки.
– Его кто-нибудь кормит? – спросила она, не оборачиваясь.
– Соседка, – сказала Марина Сергеевна. – Тамара Ильинична из тридцать шестой. Приходит два раза в день. Наследники ей за это платят. Немного, но платят.
Галина Петровна вернулась в комнату. Кот не изменил позы – сидел на подоконнике, поджав передние лапы, и смотрел во двор. Там качались на ветру голые февральские тополя, и между ними бродила женщина с коляской.
– Как его зовут?
– Маркиз. Так наследники сказали.
– Маркиз, – повторила Галина Петровна без выражения.
Кот не повернул головы.
Она позвонила через три дня.
– Марина Сергеевна, я подумала. Район хороший, метро близко. Но цена всё равно выше рынка, даже учитывая… довесок. И ремонт нужен – обои эти, линолеум. Я бы взяла, если скинут ещё триста.
– Попробую поговорить.
Наследники скинули двести. Галина Петровна согласилась.
Оформление заняло три недели. Галина Петровна приезжала в квартиру ещё дважды – с рулеткой и блокнотом. Мерила стены, записывала, прикидывала. Кот наблюдал. Когда она во второй раз присела на корточки у окна, проверяя батарею, он спрыгнул с подоконника, подошёл и сел рядом – в полуметре. Не ближе.
– Ну, здравствуй, – сказала она ему.
Маркиз мигнул. Один раз, медленно. И отвернулся.
Тамара Ильинична из тридцать шестой оказалась маленькой, сухонькой женщиной с испуганными глазами. Она ждала Галину Петровну у двери в день подписания акта приёма.
– Вы новая хозяйка?
– Надеюсь, что так.
– Я вам про Маркиза расскажу. Нина Васильевна, прежняя хозяйка, царствие небесное, она его десять лет назад подобрала. У подъезда сидел, в ноябре, весь драный. Она его выходила, откормила. Он с тех пор от неё ни на шаг.
Тамара Ильинична помолчала и добавила тише:
– Когда она упала, инсульт, прямо на кухне, он рядом лежал. Скорая приехала, дверь вскрыли, а он у её головы. И не уходил.
Галина Петровна слушала, стоя в дверном проёме, и держала в руках связку новых ключей. Три ключа. Два от замков. Один от почтового ящика, в который уже некому было заглядывать.
– Он не вредный, – продолжала Тамара Ильинична. – Не царапается, мебель не портит. Только вот… не даётся в руки. Я его два месяца кормлю, а он ко мне так ни разу и не подошёл. Ест, когда я выхожу. Я тарелку ставлю – и за дверь. Возвращаюсь – пусто. Но чтобы при мне – ни разу.
– Может, боится.
– Не боится. Ждёт. Вот у двери сядет и смотрит. Каждый вечер, часов в шесть. Нина Васильевна в шесть с прогулки возвращалась.
Галина Петровна переехала в субботу. Вещей было немного, она привыкла жить компактно. Двадцать лет медсестрой в кардиологии, потом ординаторская должность, потом сокращение, размен, съёмная комната в Бирюлёво, от которой болели колени и душа. Собственное жильё было мечтой такой давней, что она уже почти перестала быть мечтой и превратилась просто в план. Деньги копились девять лет.
Грузчики внесли диван, два шкафа, коробки с посудой. Маркиз исчез. Галина Петровна нашла его в кладовке – он забился за гладильную доску и сидел там, прижав уши, огромный и неподвижный.
– Я понимаю, – сказала она ему. – Тебе трудно. Мне тоже.
Она поставила миску у левой ножки табуретки, на то же место, где стояла прежняя, и вышла, закрыв дверь кухни.
Утром миска была пуста.
Прошёл месяц. Они жили параллельно – в одних стенах, но в разных мирах.
Галина Петровна вставала в шесть, пила кофе на кухне, уходила на дежурство. Она устроилась в поликлинику на Профсоюзной, не кардиология, конечно, но после года безработицы выбирать не приходилось.
Маркиз появлялся на кухне только после щелчка замка. Она знала это, потому что оставляла на столе свой волос – длинный, седеющий – поперёк миски. Каждый вечер волос лежал на полу. Значит, ел.
По вечерам она сидела в кресле у окна и читала – те самые книги с полки, оставшиеся от Нины Васильевны. Чехов оказался весь в карандашных пометках: тонким, аккуратным почерком на полях стояли восклицательные знаки, иногда одно слово: «да», «точно», «и у меня». Галина Петровна читала эти пометки и чувствовала странное, не грусть, нет. Узнавание. Будто женщина, которую она никогда не видела, думала как она.
Маркиз в это время сидел в коридоре. Не в комнате – в коридоре. У входной двери. Каждый вечер, ровно в шесть. Ждал.
В конце марта Галина Петровна заболела. Грипп свалил за одну ночь – температура тридцать девять, горло, ломота в каждом суставе. Она позвонила на работу, выпила парацетамол и легла. Встать, чтобы поесть, сил не было. Встать, чтобы покормить кота, тоже.
– Маркиз, – позвала она из спальни хриплым голосом. – Прости. Сейчас не могу.
Тишина.
Она провалилась в сон, тяжёлый, липкий, с гудящей головой. Проснулась от того, что что-то давило на ноги. Не сильно. Просто тяжесть – тёплая, мерная, живая.
Маркиз лежал в ногах кровати. Свернулся калачом и смотрел на неё не мигая, серьёзно, внимательно. Впервые за месяц он был не в коридоре, не в кладовке, не за гладильной доской. Он был здесь.
Галина Петровна не шевельнулась. Боялась – двинется, и он уйдёт. Она просто смотрела на него, а он на неё, и между ними было то молчание, в котором слова не нужны, потому что всё уже сказано.
– Ты уже это знаешь, – шепнула она.
Маркиз прижал уши, опустил голову на лапы и закрыл глаза.
Он не ушёл.
Три дня она болела, и три дня он лежал у неё в ногах. Уходил только к миске, она всё-таки заставила себя встать, насыпать корма, и возвращался. На третий день, когда температура упала и Галина Петровна сидела на кухне, завернувшись в одеяло, с чашкой бульона, Маркиз запрыгнул на табуретку. Сел рядом. И замурлыкал.
Негромко, с хрипотцой, будто разучился и теперь вспоминал.
Галина Петровна поставила чашку. Сняла очки. Протянула руку – медленно, ладонью вверх.
Маркиз понюхал её пальцы. И ткнулся лбом в ладонь.
Она плакала. Не от умиления, она была не из тех, кто плачет от умиления. Она плакала, потому что вдруг поняла простую, ясную вещь: она купила чужую жизнь с чужими книгами и чужим котом, потому что на свою не хватало. А он остался в чужой жизни с чужой женщиной, потому что его некуда было деть. Два обременения. Два довеска. Два лишних существа, которых включили в стоимость.
И вот сидят они на кухне рядом, и одному пятнадцать кошачьих лет, а другой пятьдесят шесть человеческих, и обоим вместе тепло.
Маркиз мурлыкал, и Галина Петровна держала ладонь на его большой, тяжёлой голове и думала, что это, может быть, и есть то самое – когда не ждёшь, не ищешь, не просишь. А оно приходит.
К маю Галина Петровна сняла старые обои, те самые, в мелкий коричневый цветочек, от которых квартира казалась темнее, чем была. Покрасила стены в тёплый молочный. Линолеум пока оставила – денег на всё сразу не хватало, но это было уже не важно. Квартира перестала быть чужой. Она и сама не заметила, когда именно.
Книги Нины Васильевны остались на полке. Галина Петровна добавила к ним свои – немного, полтора десятка. Чехов с карандашными пометками стоял на прежнем месте. Иногда она открывала его вечерами и читала не рассказ, а поля – чужие «да», «точно», «и у меня». И кивала.
Герань она выбросила еще только заселившись – засохшая насмерть, не спасти. И только сейчас посадила новую. Поставила на тот же подоконник, где Маркиз сидел в первый день просмотра. Теперь он сидел там реже. Чаще на кресле, рядом с ней. Или на коленях, если вечер был длинный, а книга хорошая.
В шесть часов он больше не ходил к двери.
В июне Марина Сергеевна, риелтор, случайно столкнулась с ней в «Пятёрочке» на Ломоносовском. Галина Петровна стояла в очереди с кошачьим кормом и пакетом кефира.
– Ну как квартира? – спросила Марина Сергеевна. – Не жалеете?
– Нет.
– А кот?
Галина Петровна помолчала. Переложила корм из одной руки в другую.
– Знаете, Марина Сергеевна, – сказала она, – они тогда зря цену снизили. Надо было поднять.
Марина Сергеевна засмеялась. А Галина Петровна нет. Она не шутила.
Дома её ждал Маркиз. Он сидел в прихожей, у тапочек. Это было его новое место. И когда щёлкнул замок, он поднял голову и мигнул один раз, медленно.
Так встречают тех, кого очень ждут.
