Квартира за бесплатный уход

— Согласно последней воле Веры Николаевны, вся городская недвижимость по адресу: Тверь, Центральная улица, дом восемнадцать, квартира двадцать семь, отходит Андрею Павловичу Соколову, — нотариус произнесла это буднично, будто перечислила покупки к ужину. — Вам требуются пояснения?

Колени у меня ослабли. Екатерина рядом вцепилась пальцами в столешницу. Кровь отхлынула от её лица.

— Но мы ведь за ней присматривали, — еле слышно выговорила я. Собственный голос показался мне жалким. — Двадцать четыре месяца. Сначала я, потом Катя.

— Дорогие мои, — нотариус положила ладони поверх папки, — в документе назван лишь ваш отец. Внучки не входят в ближайший круг наследников при живом сыне. Даже без письменного распоряжения жильё отошло бы Андрею Павловичу. Можно обратиться в суд, если у вас появятся веские доводы. Сразу скажу, разбирательство потребует времени и сил.

Катя одним движением поднялась. Ножки стула проскребли по полу.

— А отец где? — от гнева каждое слово у неё звенело. — Почему он сюда не явился?

— Андрей Павлович приходил накануне, — нотариус поправила оправу. — Он сообщил, что вы обо всём услышите сами. Документы собирается оформлять через семь дней, когда завершатся необходимые процедуры.

На улице нас встретила промозглая октябрьская морось. Тверь выглядела тусклой, мокрой и совершенно чужой. Хотя этому городу я отдала два года. Теперь казалось, будто их просто вычеркнули.

— Едем к нему, — Катя застегнула ворот плаща. — Немедленно. Пусть скажет всё лично.

— Кать, — я удержала её за ладонь, — ты ведь и без того знаешь его ответ.

— Знаю. Но хочу услышать. Пусть смотрит мне прямо в лицо.

Мы вызвали машину и направились на Центральную улицу. В ту самую квартиру, хозяйкой которой ещё неделю назад была бабушка Вера. Здесь я драила полы, готовила жидкие каши, перестилала постель и читала ей вслух газету «Тверские вести», когда зрение стало совсем слабым. Здесь Катя проводила бессонные ночи, держала бабушку за пальцы и тихо повторяла:

— Всё наладится, бабуля. Я рядом.

В комнатах стоял привычный запах старых томов, фарфоровых фигурок и лекарственных капель.

Открыл нам отец. Андрею Павловичу исполнился шестьдесят один год. Всю жизнь он трудился инженером на заводе «Маяк», легко располагал людей улыбкой и умел выбраться сухим из любого разговора. Сейчас на его лице читалась лёгкая неловкость. Раскаяния не было. Его вообще редко посещало это чувство.

— Девчонки, проходите, — он освободил дверной проём. — Чаю налить?

— Обойдёмся, — Катя шагнула в комнату, где прежде находилась бабушкина кровать.

Кровать уже увезли. Без неё помещение выглядело голым и безжизненным.

— Пап, ты правда решил так поступить?

— Как именно? — отец опустился на диван и всем видом показал спокойствие.

— Забрать жильё целиком? — я устроилась напротив. — Только себе? А про нас ты подумал?

Отец тяжело выдохнул и потёр переносицу. Этот жест появлялся у него всякий раз перед неудобным разговором.

— Наталья, Екатерина, я понимаю ваше огорчение. Давайте рассуждать разумно. Мама записала имущество на меня. Я её родной и единственный сын. Вас, внучек, она тоже любила, но квартира по закону принадлежит мне.

— По закону? — Катя засмеялась. Её смех прозвучал резче любого крика. — Я оставила должность и целый год провела здесь! До меня столько же времени бабушку поднимала Наташа! А ты хоть однажды приехал на целый день? Хоть раз приготовил ей обед, сменил бельё или отвёз в поликлинику?

— У меня предприятие, смены, планы, — начал отец.

Катя тут же его оборвала:

— Зато для дачи время находилось! И для приятелей тоже! Я видела твои фотографии на личной странице. Ты спокойно отдыхал, пока мы здесь едва держались.

— Я трудился! — голос отца стал громче. — Сам себя обеспечивал, вносил квартплату, рассчитывался по счетам! По вашему, мне легко? Скоро пенсия, а жить потом на что? Эта трёхкомнатная квартира в центре станет моей защитой на старость. Продам её, приобрету жильё поменьше, а остаток сохраню.

— А мы? — тихо спросила я. — Что будет с нами?

Он посмотрел на меня с настоящим недоумением.

— Наташа, тебе всего тридцать пять. Найдёшь место, арендуешь комнату. Катя тоже устроится. Вы ещё молодые, впереди много лет. А мне уже шестой десяток давно миновал.

— Я и так живу на съёме! — у меня сорвался голос. — Плачу тринадцать тысяч за тесную комнатушку в Нижнем Новгороде! Из-за этих двух лет меня убрали из «Меридиана», постоянные заказчики ушли к другим сотрудникам. На следующий месяц у меня почти нет денег. Я надеялась…

— На что именно? — отец поднялся и прошёл вдоль окна. — Думала получить квартиру? Наталья, посмотри на вещи трезво. Это имущество моей матери. Она распорядилась им в мою пользу. Всё естественно. Вы ещё выйдете замуж, супруги вас поддержат.

— Мне тридцать девять, — произнесла Катя. — Мой брак распался шесть лет назад. В столице я отдавала тридцать семь тысяч за однокомнатное жильё. Когда пришлось перебраться сюда, я лишилась должности ведущего бухгалтера в фирме «Расчёт». Вернули меня простым специалистом, доход сократился почти на треть. Я едва оплачиваю самое необходимое. И ты всерьёз рассуждаешь про будущих супругов?

— Не знаю, что вам ответить, — отец развёл ладони. — Это ваши решения. Никто не велел вам оставлять работу.

— Ты сам нам позвонил! — я вскочила. — Ты говорил: «Девочки, бабушке требуется постоянная помощь. Кроме вас, некому. У вас добрые сердца». Ты почти уговаривал на коленях!

— Я попросил поддержать мою мать, — отец поморщился. — Но квартиру за это не обещал.

— Значит, требовалось подписывать соглашение? — Катя схватила сумку. — С родным отцом оформлять бумаги? Ты вообще понимаешь, что натворил? Две твои дочери отдали два года, силы и работу, чтобы заботиться о твоей матери. А ты в это время…

Квартира за бесплатный уход

— Я зарабатывал и обеспечивал себя! — оборвал её отец. — Довольно! Мне надоели обвинения. Жильё моё, документ составлен законно. Разговор окончен.

Мы ушли. На лестничной площадке я прислонилась к стене и прикрыла веки.

— Катя, что теперь делать?

Сестра смотрела через окно на мокрую улицу.

— Не представляю, Ната. Правда, не представляю.

* * *

Началось всё двумя годами ранее. В морозный мартовский вечер позвонил отец. Я сидела в своей комнате в Нижнем Новгороде. Трёхкомнатную квартиру мы делили с двумя соседками. Мне принадлежали всего десять квадратных метров, зато там я могла закрыть дверь и остаться одна.

Тогда я работала управляющей по продажам в туристической фирме «Меридиан». Подбирала людям поездки по старинным русским городам и морским курортам, составляла маршруты, бронировала гостиницы. Доход был достойным. Я откладывала на первый ипотечный взнос и мечтала о небольшой квартире, пусть на дальней окраине, зато собственной.

— Наташенька, — устало произнёс отец, — с бабушкой беда. Она упала у себя дома и сломала бедренную кость. Врачи говорят, в её возрасте восстановление идёт трудно. Ей уже восемьдесят шесть. Одну оставлять нельзя.

— А ты сам не можешь за ней присматривать? — спросила я, заранее понимая, что услышу.

— Дочка, у меня завод. Сейчас такой график, что головы не поднять. Заказы срочные, начальник каждый день требует результат. Уйду надолго, потеряю место. До пенсии ещё четыре года. Ты же всё понимаешь.

— Может, пригласить помощницу?

— Чем ей платить? — тяжело выдохнул он. — Маминой выплаты едва хватает на счета и еду. Моя зарплата тоже не золотая. За постоянный присмотр попросят почти весь мой доход. Ната, ты у меня добрая. Приезжай хотя бы ненадолго. Бабушка тебя всегда особенно любила.

Я ничего не ответила. Отец продолжил:

— Другого выхода не вижу. Она совсем одна. Из больницы скоро выпишут, а дома ей потребуется помощь каждый день. Я буду навещать, продукты привозить. Но постоянно находиться рядом не смогу. Сама подумай.

Я подумала. Через семь дней уже стояла в Твери с двумя чемоданами. В фирме согласовали отпуск без оплаты на три месяца. Мне казалось, к лету всё устроится и я вернусь.

Бабушкино жильё напоминало обычную трёхкомнатную квартиру семидесятых годов. Потолки высокие, коридор узкий и длинный, две комнаты проходные. Обстановка старая, но крепкая. Вдоль стен тянулись книжные шкафы, в серванте блестела хрустальная посуда, над диванами висели ковры. В воздухе смешались запах нафталина, лекарств и тихой печали.

Бабушка Вера лежала в спальне. Маленькая, исхудавшая, вся в морщинках. В её взгляде жила тревога.

— Наташенька, — прошептала она при моём появлении. — Приехала всё же. Благодарю тебя, родная.

— Бабуль, — я присела рядом и обхватила её ладонь, — теперь я с тобой. Будем справляться.

Реальность оказалась намного тяжелее моих представлений. Бабушка не могла самостоятельно подняться и сделать даже пару шагов. Все процедуры приходилось проводить прямо в постели. Я училась менять впитывающее бельё, следить за кожей, готовить мягкую пищу. По часам проверяла давление и раскладывала лекарства. На осмотры возила её в кресле на колёсах. Кресло приходилось тащить по ступеням, поскольку старый лифт ломался через день.

Отец навещал нас по воскресеньям. Приносил пакет еды, минут тридцать сидел возле матери, рассказывал о заводских делах и погоде. Затем собирался домой.

— Пап, — однажды остановила я его в прихожей, — останься хотя бы на пару часов. Побудь с бабушкой, а я выйду в магазин и немного пройдусь.

— Наташ, мне ещё на участок ехать, — ответил он, надевая куртку. — Там крыша прохудилась, надо посмотреть. В другой раз обязательно.

Три месяца незаметно растянулись до полугода. Потом прошёл целый год. В «Меридиане» больше ждать не согласились, и со мной расторгли договор. Всех моих постоянных заказчиков передали другим работникам.

Надежда, бывшая соседка по нижегородской квартире, присылала сообщения:

«Наташ, когда приедешь? Хозяйка хочет заселить кого нибудь в твою комнату. Говорит, помещение слишком долго простаивает. Я прошу её подождать, но она не соглашается».

Я отвечала:

«Не знаю, Надя. Бабушке всё труднее. Отец не остаётся».

Надежда писала:

«А твоя собственная жизнь?»

Ответа у меня не находилось.

Когда бабушка засыпала, я сидела на кухне с кружкой чая и глядела на ночную улицу. За окнами люди возвращались домой, ребятишки носились во дворе, влюблённые гуляли, держась за руки. Их дни двигались вперёд. Моё время словно застыло в квартире, где даже обои помнили другую эпоху.

Как то вечером я открыла страницу отца. На снимках он отдыхал на даче с приятелями. На столе стояли блюда с закусками, на решётке подрумянивалось мясо. Все улыбались. Под фотографией красовалась подпись: «Вот это отдых!»

Я выключила телефон и разрыдалась. Было обидно и горько. Особенно оттого, что я сама позволила превратить себя в бесплатную помощницу.

— Наташа? — донёсся голос бабушки. — Ты чего там плачешь?

— Всё нормально, бабуль, — я вытерла щёки. — Глаза от лука защипало.

— Внученька, ты на отца не сердись, — слабо попросила она. — Мужчине тоже нелегко. А вам, девочкам, такие дела привычнее. Уход всегда на женских плечах держался.

Я промолчала. Спорить с ней не хотелось.

Ближе к концу первого года мои силы почти иссякли. Каждый день повторял предыдущий. Каша, стирка, уборка, лекарства, процедуры. Бабушка стала раздражительной. Возраст и беспомощность меняют людей. То ей было холодно, то душно. То еда пересолена, то таблетку я принесла не вовремя. Разумом я понимала, что она не виновата. Только легче от этого не становилось.

Я позвонила Екатерине.

— Кать, я больше не выдерживаю. Если сейчас не уеду, просто сломаюсь.

— Наташ, я тебя понимаю, — сестра тяжело выдохнула. — Но кто останется с бабушкой? Отец точно не согласится.

— Может, сменишь меня хотя бы на несколько месяцев? Я вернусь в Нижний, найду любую работу. Потом снова поменяемся.

Катя замолчала. Через несколько мгновений ответила:

— Ладно. Дай мне месяц. Попытаюсь договориться с начальством о работе из дома. В контору стану приезжать раз в неделю.

— Ты правда сможешь?

— А куда деваться? Бабушка у нас одна. От папы помощи ждать бессмысленно.

Через месяц Катя приехала в Тверь. Я оставила ей расписание лекарств, объяснила все процедуры, показала полки и ящики. На вокзале мы крепко обнялись.

— Наташ, держись, — сказала сестра. — Как нибудь справимся.

— Справимся, — повторила я без уверенности.

В Нижний Новгород я возвратилась в мае. Прежнюю комнату уже сдали. Пришлось искать другое место. На городской окраине нашлась тесная комнатушка за тринадцать тысяч.

Работу я искала почти два месяца. Туристические фирмы отказывали. Руководители объясняли, что за время моего отсутствия программы обновились, правила поменялись, а клиентская база давно разобрана. В итоге меня приняли продавцом в магазин подарков на Большой Покровской. Платили двадцать семь тысяч. Почти половина уходила хозяйке комнаты. Оставшееся съедали продукты и дорога.

Ночами, лёжа на узкой чужой кровати, я вспоминала прежнюю себя. Два года тому я строила планы, развивалась в профессии и верила, что скоро обзаведусь жильём. Теперь от всего этого остались одни воспоминания.

Катя звонила каждую неделю.

— Наташ, мне невыносимо тяжело. Бабушка совсем ослабла, я сплю часа по три. За месяц отец приехал один раз. Привёз дешёвые сосиски и сразу укатил. Сослался на заводскую запарку.

— Потерпи немного. Может, поговорим с ним вместе по видеосвязи?

Мы устроили семейный разговор. Отец вышел на связь с дачи. За его спиной качались ветки и висели садовые качели.

— Слушаю вас, девочки, — сказал он, прихлёбывая чай.

— Пап, нам необходима поддержка, — начала Катя. — Приезжай хотя бы чаще. Или найдём постоянную помощницу и разделим оплату на троих.

— Откуда брать средства? — отец отодвинул кружку. — Я выплачиваю кредит за автомобиль, дачный дом тоже требует вложений. Вы прекрасно знаете, что больших доходов у меня нет.

— А у нас они откуда появятся? — не сдержалась я. — Я торгую сувенирами за двадцать семь тысяч! Катя лишилась хорошей должности!

— Вы сами приняли такие решения, — отец пожал плечами. — Я вас не принуждал.

— Ты обратился к нам за помощью! — повысила голос Катя. — Сказал, что бабушку нельзя оставлять одну!

— И теперь я обязан расплачиваться за вашу отзывчивость? — отец нахмурился. — Мне надоели эти претензии. Это моя мама, ответственность на мне. Но бросить работу я не могу. Вы моложе, вам легче перестроиться.

Разговор закончился ничем.

Катя провела рядом с бабушкой около года. За это время руководство отменило ей домашний режим и потребовало возвращения в контору. Место ведущего бухгалтера уже занял другой человек. Сестру оформили рядовым специалистом, а жалованье заметно урезали.

Столичную квартиру она тоже потеряла. Отдавать тридцать семь тысяч за пустующее помещение не имело смысла. Коробки с вещами Катя перевезла к знакомой.

Однажды вечером она призналась по телефону:

— Ната, я надеялась, что бабушка нас хотя бы как то отблагодарит. Может, оставит жильё нам обеим. Или выделит долю. Мы столько ради неё делаем.

— Думаешь, она так и поступит?

— Не знаю. Очень хочется верить. Иначе выходит, что мы лишились всего напрасно.

С бабушкой мы эту тему не поднимали. Было неловко. Мы ведь приехали не ради квадратных метров. Просто она оставалась беспомощной, пожилой и родной. Мы любили её и считали заботу своим долгом.

Но если говорить честно, мысли о просторной квартире в центре Твери давали надежду. Я представляла, как мы разделим комнаты или продадим жильё и поделим выручку. Тогда мне хватило бы на небольшую квартиру в Нижнем. Катя тоже смогла бы устроить свою жизнь.

Эта надежда помогала проживать самые трудные дни.

* * *

Веры Николаевны не стало под конец сентября. Она тихо ушла во сне. Наверное, для неё это оказалось облегчением, поскольку последние недели давались ей особенно тяжело.

Катя позвонила глубокой ночью.

— Наташа, — голос сестры звучал отстранённо и глухо, — бабушки больше нет.

На другой день я приехала в Тверь. Все хлопоты мы взяли на себя. Вызвали врача, получили необходимые документы, договорились о прощальной церемонии. Отец появился лишь накануне.

— Девочки, вы у меня замечательные, — сказал он, обнимая нас. — Спасибо вам за всё. Мама вас очень любила.

На прощание пришли соседи и несколько бабушкиных подруг. Отец стоял впереди, промокал глаза платком и рассказывал, какой доброй была его мама и как много она для него значила. Люди слушали с сочувствием.

Катя наклонилась ко мне и прошептала:

— Настоящий артист.

После церемонии отец вернулся с нами в квартиру. Мы расположились на кухне и налили чай.

— Теперь, девочки, надо заняться имуществом, — заговорил он. — Утром схожу к нотариусу и начну оформление. Потом решим, как поступить с квартирой.

— Пап, а мы? — спросила Катя.

— Что вы?

— Мы целых два года по очереди были рядом с бабушкой. Она что нибудь выделила нам?

Отец удивлённо поднял брови.

— А что именно она должна была выделить?

— Долю в квартире. Или сбережения.

Он рассмеялся без злобы. Так смеются, услышав детскую нелепицу.

— Катюш, жильё переходит мне. Мама много лет назад оформила последнюю волю на своего сына. Вы внучки, я её ребёнок. Таков порядок.

— Порядок? — внутри у меня всё заледенело. — Мы отдали два года собственной жизни.

— Я вам очень признателен, — отец кивнул. — Но недвижимость всё равно моя. По моему, это честно.

— Честно? — Катя поднялась. — Ты хотя бы одну ночь просидел возле неё, когда ей становилось плохо? Ты хоть раз кормил её с ложки, купал, менял постель?

— Я был занят на предприятии, — начал он.

— У нас тоже имелась работа! — перебила сестра. — И обе мы её потеряли, пока помогали твоей матери!

— Не только моей, — отец нахмурился. — Она приходилась вам бабушкой.

— Но сыном был ты! Заботиться в первую очередь должен был ты, а не перекладывать всё на дочерей!

— Я ничего не перекладывал, — в голосе отца появился металл. — Я попросил вас выручить. Вы согласились добровольно. Никто силой вас не привозил.

Я спрятала лицо в ладонях. Не хотелось показывать ему слёзы.

— Девочки, прекратите, — отец поднялся. — Не будем ругаться. Завтра нотариус всё разъяснит. Возможно, остались счета или накопления.

Накоплений не оказалось. Нашлась только бумага, подписанная десятью годами ранее. В ней Вера Николаевна передавала всё принадлежащее ей имущество сыну Андрею Павловичу.

* * *

После разговора в бывшей бабушкиной квартире минула неделя. Мы с Катей переселились в недорогую гостиницу. Оставаться под одной крышей с отцом не хотелось.

— Можно обратиться в суд, — сказала сестра, просматривая статьи на телефоне. — Здесь пишут, что родственники вправе потребовать оплату фактического ухода. Ещё можно попытаться доказать, что мы находились на содержании бабушки. Тогда полагается обязательная часть имущества.

— Она нас не содержала, — возразила я. — До переезда каждая сама зарабатывала.

— Значит, потребуем возместить наш труд. Два года работы помощницы стоят огромных денег.

— Кать, это ведь родной отец. Неужели будем судиться с ним?

Сестра посмотрела на меня. В её глазах было столько боли, что я отвернулась.

— Наташа, у меня нет своего угла. Мне тридцать девять. Я ночую у знакомой и получаю сорок две тысячи. Если снова снимать отдельную квартиру, почти весь доход уйдёт хозяину. Я отдала год заботе о бабушке, лишилась должности и нормальной зарплаты. Что получила взамен? Ничего. А он выручит за трёхкомнатное жильё больше пяти миллионов, купит себе маленькую квартиру и сохранит крупную сумму. Тебе это кажется честным?

— Нет, — прошептала я. — Но он наш отец.

— Отец, которому нет до нас дела, — Катя стиснула пальцы. — Он всегда жил только для себя. Когда мамы не стало, он и года не провёл один, постоянно приводил новых спутниц. На даче отдыхал, пока мы сутками дежурили возле бабушки.

Она замолчала и повернулась к окну.

— Раньше я верила, что родные люди поддерживают друг друга. Думала, добро обязательно возвращается. Теперь вижу иначе. Каждый защищает собственные интересы. Наш папа привык, что дочери решат все неудобные вопросы, а он получит готовый результат.

Я понимала правоту сестры. Признавать её было слишком тяжело.

Мы отправились к юристу. Контора называлась «Закон и доверие» и располагалась возле центра. Женщина примерно сорока лет внимательно нас выслушала, делая пометки.

— Положение следующее, — произнесла она, убирая ручку. — Внучки не относятся к первому кругу наследников. В него входят дети, супруги и родители. Поскольку Вера Николаевна распорядилась имуществом в пользу сына, он получает всё. Оспорить документ можно лишь при серьёзных основаниях. К примеру, если удастся подтвердить, что во время подписания она не понимала значения своих действий либо действовала под давлением.

— Бумагу составили десять лет тому, — сказала Катя. — Тогда бабушка прекрасно соображала.

— Остаётся второй путь, — юрист раскрыла папку. — Можно потребовать возмещения расходов на уход. Понадобятся квитанции, чеки, медицинские бумаги и прочие подтверждения. Нужны также свидетели, способные рассказать, что именно вы постоянно находились рядом, а наследник почти не участвовал.

— Подойдёт соседка, — вспомнила я. — Зинаида Михайловна всё наблюдала. Она постоянно спрашивала, отчего отец так редко приходит.

— Это полезный свидетель. Однако учтите ещё одно обстоятельство. Разбирательство способно растянуться минимум на полгода. Потребуются пошлины, возможно, заключения специалистов. Плюс оплата представителя.

— Во сколько это обойдётся? — спросила Катя.

— Примерно от девяноста до ста десяти тысяч. Иногда выходит дороже.

Мы переглянулись. Таких средств у нас не было.

— А вероятность успеха велика? — тихо уточнила я.

Юрист пожала плечами.

— Шансы примерно равные. Всё решат собранные подтверждения и позиция суда. Иногда родственникам назначают возмещение, но сумма получается намного ниже ожидаемой. Допустим, профессиональный круглосуточный уход за два года обошёлся бы в полтора миллиона, а родственникам присудят триста пятьдесят тысяч. Ваш отец может представить встречные доводы. Он наверняка заявит, что привозил продукты и тоже участвовал.

— Раз в неделю являлся с сосисками, — отозвалась Катя.

— Для суда даже это считается участием. Единого подхода к подобным делам нет. Каждый случай рассматривают отдельно.

Из конторы мы вышли совершенно опустошёнными.

— Что решаем? — спросила я.

Катя остановилась, стиснула ремень сумки и уставилась на серое небо.

— Не знаю. Ста тысяч у нас нет. Одолжить такую сумму тоже не у кого. Даже если соберём, победу никто не обещает. При проигрыше останемся ещё и с долгами.

Мы медленно брели по Твери, которая стала для нас чужой. Прохожие спешили по своим делам. Низкие тучи обещали новый дождь.

— Может, ещё раз попросим отца? — предложила я. — Спокойно, без ссоры. Пусть выделит хотя бы пятую часть выручки. Нам хватит продержаться первое время.

Катя остановилась и посмотрела на меня.

— Ты не заметила его лица? Он действительно не понимает, почему должен делиться. Для него квартира и деньги принадлежат только ему. А мы всего лишь девочки, обязанные благодарить за то, что он нас когда то вырастил.

— Попытаться всё равно можно.

— Можно, — согласилась сестра. — Если готова снова унижаться.

Мы всё же позвонили. Отец согласился встретиться, однако предупредил, что свободен лишь полчаса. Местом встречи выбрал кафе «Тёплый дом» на площади.

Когда мы пришли, он уже сидел за столом с чашкой кофе. Рядом расположилась женщина примерно сорока шести лет. Светлые крашеные волосы, яркое платье, длинные ногти. Она оживлённо рассказывала ему какую то историю.

— А вот и мои девочки, — отец помахал рукой. — Познакомьтесь, Лариса. Мы с ней близкие люди.

Лариса протянула нам ладонь.

— Очень рада. Андрей столько про вас говорил.

Мы сели. Я ощущала себя случайной гостьей на чужом торжестве.

— Пап, нам нужно поговорить без посторонних, — начала Катя.

— Лариса всё знает, — спокойно ответил отец. — При ней можешь говорить свободно.

Сестра сглотнула и продолжила:

— Мы понимаем, что по документам квартира принадлежит тебе. Но мы два года присматривали за бабушкой. Обе потеряли работу, доход и прежнюю жизнь. Сейчас у нас большие трудности. Ты собираешься продавать жильё?

— Да, покупатели уже нашлись. Предлагают пять миллионов сто тысяч. Хотелось бы больше, но рынок сейчас вялый.

— Ты мог бы поделиться с нами? — каждое слово давалось Кате с усилием. — Хотя бы выделить по двадцать процентов. Эти средства помогли бы нам оплачивать съём, пока мы снова не встанем на ноги.

Отец сделал глоток кофе, посмотрел сначала на Ларису, потом на нас.

— Девочки, я вижу, что вам непросто. Но у меня тоже нет несметных богатств. Нужно приобрести другое жильё, потому что это я продаю. Маленькая квартира обойдётся примерно в два миллиона двести. После сборов и прочих расходов останется около двух с половиной миллионов. Это моя прибавка к будущей пенсии. Мне понадобятся лекарства, еда, обычная жизнь.

— А нам жить на что? — голос у меня дрогнул. — Я снимаю тесную комнату и торгую подарками. У меня ничего своего нет.

— Наташа, но ты сама так решила, — отец вздохнул. — Я не просил увольняться из туристической фирмы.

— Ты просил приехать!

— Поддержать бабушку, а не отказаться от всей прежней жизни! — отец заговорил громче. Посетители за соседними столами повернули головы. — Я не предполагал, что ты проведёшь там два года. Можно было пригласить помощницу или придумать другой порядок.

— Чем платить этой помощнице?

— Понятия не имею! — он ударил ладонью по столешнице. — Я ничего вам не обязан!

Лариса погладила его по плечу.

— Андрюша, успокойся. Девочки, ваш папа рассуждает верно. По бумагам имущество переходит сыну. Вы молоды, здоровы, ещё встретите хороших мужчин, создадите семьи. Всё у вас появится.

Я посмотрела на её довольную улыбку, затем на отца, согласно кивавшего каждому слову. В тот миг внутри словно захлопнулась дверь.

— Пойдём, Кать, — я поднялась.

— Вы даже кофе не заказали, — заметил отец.

— Уже не хочется, — ответила сестра и тоже встала. — Знаешь, пап, раньше я считала тебя хорошим человеком. Думала, ты просто слабый и теряешься перед трудностями. Теперь вижу, дело не в слабости. Ты всегда выбирал себя. Когда мамы не стало, мне было двадцать девять, Наташе двадцать пять. Ты ни разу не спросил, как мы справляемся. Сразу занялся новой жизнью и стал менять женщин. Мы привыкли выбираться сами. С бабушкой произошло то же самое. Ты передал её нам, а сам продолжил отдыхать.

— Екатерина, не позволяй себе такой тон! — лицо отца налилось краской. — Я твой отец!

— Отец, который оставил дочерей разбираться в одиночку. Ты уверен, будто мы тебе обязаны всем, а ты нам ничем. Живи спокойно со своими деньгами и Ларисой. Только больше нам не звони.

Мы покинули кафе. С неба уже сыпалась мелкая морось.

— Кать, может, не следовало говорить так резко? — я взяла сестру за руку.

Она вытирала мокрые щёки.

— Следовало. Я устала быть удобной и послушной. Устала, что нашим чувством долга пользуются, а потом даже не говорят нормального спасибо. Довольно.

* * *

Минуло три месяца. Отец продал бабушкину квартиру и приобрёл однокомнатную в новом тверском районе. Об этом сообщила Зинаида Михайловна.

— Наташенька, я видела, как он въезжал вместе со своей Ларисой, — рассказала соседка. — Новую мебель привезли, оба довольные, смеются. О вас даже не заговорили. А ведь я своими глазами наблюдала, как вы с Катей бабушку буквально на руках носили. Андрей же заглядывал изредка. И всё имущество досталось ему. Разве это честно?

— Зинаида Михайловна, вы могли бы рассказать об этом в суде, если мы подадим заявление?

Она некоторое время молчала.

— Наташенька, я бы хотела помочь. Но мне здесь ещё жить. Все соседи знакомы много лет, твой отец в этом дворе вырос, у него полно приятелей. Если выступлю против него, потом проходу не дадут. Прости меня, дорогая. Не смогу.

Я поблагодарила её и завершила звонок.

Катя возвратилась в Москву. Она сняла комнату за шестнадцать тысяч и устроилась сразу на две работы. Днём вела бухгалтерию в конторе, по ночам составляла налоговые документы для частных клиентов. Спала часа по четыре.

— Ната, мне уже тридцать девять, — говорила она. — Если сейчас не соберусь, потом сил станет ещё меньше. Хочу накопить хотя бы первый взнос. Пусть собственный угол появится к пятидесяти годам, но всё же появится.

Я тоже трудилась в двух местах. Днём стояла за прилавком, по вечерам развозила заказы из кафе. Было холодно, тяжело и обидно. Однако без дополнительного заработка я бы не оплатила комнату.

В конце января позвонил отец. Я не взяла трубку. Он набрал ещё дважды, а потом прислал сообщение:

«Наташа, ответь. Надо поговорить».

Я промолчала. Вечером телефон снова зазвонил.

— Наташа, чего ты ведёшь себя как ребёнок? — раздражённо спросил отец. — Всё же я твой папа.

— Что тебе нужно? — сухо произнесла я.

— Я тут всё обдумал. Вы с Катей обиделись, это понятно. Обстановка сложилась непростая. Предлагаю вот что: выделю вам немного денег на первое время.

Сердце у меня дрогнуло. Неужели он всё понял?

— Сколько?

— По сто двадцать тысяч каждой. Всего двести сорок. Сумма приличная.

Я молчала. После покупки жилья у него осталось около двух с половиной миллионов.

— Пап, ты правда считаешь это справедливым?

— Что опять не так? Мало? — возмутился он. — У меня тоже расходы. В новой квартире ремонт необходим, мебель нужна. Лариса мечтает съездить к морю, я ей обещал.

— Лариса мечтает к морю, — повторила я. — Теперь ясно.

— Так вы возьмёте или нет? — отец торопился закончить разговор. — Если согласны, приезжайте, я переведу.

Во мне поднялась такая сильная обида, что пальцы начали дрожать.

— Оставь эти деньги себе. Мы отдали два года. Два полных года нашей жизни, работы, сил и надежд. А ты предлагаешь по сто двадцать тысяч, чтобы успокоить собственную совесть? Потом будешь всем рассказывать, какой ты щедрый и как поддержал дочерей. Нам не нужны твои подачки. Ты получил эту квартиру только благодаря тому, что мы постоянно находились рядом с бабушкой. Без нас жильё могло уйти за накопленные долги. Значит, твои деньги появились благодаря нашему труду. Ты просто присвоил его результат.

— Наталья! — закричал он. — Как ты смеешь так говорить!

— Смею, — ответила я и отключила телефон.

Сразу после этого набрала Катю.

— По сто двадцать тысяч, — усмехнулась сестра. Смех у неё получился горьким. — Мог предложить и по шестьдесят. Знаешь, Ната, мы сами позволили с собой так поступить. Когда бабушка слегла, нужно было сразу выяснить, на кого оформлена последняя воля. Следовало подписать с отцом соглашение о возмещении. Или прямо сказать: это твоя мать, сам и заботься. Но мы поверили, что родные поступят честно.

— Может, обратиться в суд всё ещё не поздно?

— На какие средства? И ради чего? Год ходить по заседаниям, получить триста пятьдесят тысяч и отдать треть юристам? Лучше пустить силы на работу. Заработаем сами.

— А семья? — прошептала я.

— Семья существует там, где люди поддерживают друг друга. Родители думают о детях, дети помогают старшим. У нас забота движется лишь в одну сторону. Мы беспокоимся о нём и бабушке, а он только о себе. Это не семья, Ната. Это удобная для него услуга.

Я знала, что сестра права. Но принять такую правду было невыносимо.

* * *

Сейчас заканчивается март. Я по прежнему снимаю комнату в Нижнем Новгороде, работаю в двух местах и понемногу откладываю. Катя живёт в Москве и делает то же самое. Раз в неделю мы обязательно созваниваемся.

Отец больше не набирает. Недавно я увидела его новую фотографию. Они с Ларисой отдыхали на дорогом морском курорте, остановились в гостинице высшей категории. Снимки возле бассейна, ужины в ресторане, довольные лица. Подпись под альбомом гласила: «Жить хорошо!»

Моя соседка Полина заметила, как я разглядываю фотографии.

— Наташ, зачем себя изводишь? — спросила она. — Отпусти. Есть люди, которые замечают только собственные желания.

— Но он мой отец.

— Отцы бывают разными. Ты выполнила всё, что могла. Тебе не в чем себя винить. А у него, похоже, совесть давно молчит.

Вчера написала Зинаида Михайловна. По её словам, отец сделал дорогой ремонт, приобрёл другую машину, а Лариса окончательно перебралась к нему. Летом они собирались пожениться.

Дальше соседка сообщила:

«Наташенька, давно хотела кое что рассказать. Примерно за месяц до ухода Вера Николаевна говорила со мной о вас. Я пришла к ней попить чаю, пока Катя была рядом. Бабушка сказала: “Зина, какие же у меня внучки золотые. Так заботятся обо мне. А Андрюша, родной сын, почти не появляется”. Я спросила, кому потом останется квартира. Она ответила: “Когда была крепкой, всё записала на Андрея. Думала, сын поддержит меня в старости. Получилось наоборот, внучки рядом. Надо бы переделать бумаги”. Не успела она, Наташенька. Спустя месяц её не стало».

Я перечитала сообщение несколько раз и наконец дала волю слезам. Впервые за долгие месяцы плакала по настоящему.

Бабушка хотела изменить документ, но времени ей не хватило. Отец наверняка знал о её намерении. Скорее всего, она говорила с ним. Несмотря на это, он забрал всё без остатка.

Сегодня я сижу на общей кухне съёмной квартиры. За стеклом начинается весна. Снег оседает, по карнизу бегут капли. Скоро апрель.

Мне тридцать пять. У меня нет собственного жилья, прежней профессии и семьи. Два года, отданные заботе о бабушке, словно растворились.

Вчера Катя сказала:

— Ната, давай пообещаем друг другу одну вещь. Если у нас появятся дети, мы не повторим родительских ошибок. Будем честными с ними и научимся ценить их помощь.

— Договорились, — ответила я.

А сама подумала, появятся ли вообще у нас дети. Я целыми днями работаю и возвращаюсь без сил. На личную жизнь времени не остаётся. Кате уже тридцать девять. Годы уходят.

Наверное, именно в этом и кроется главная несправедливость. Не в квартире и даже не в деньгах. Мы лишились самого ценного, времени. В те годы можно было развиваться в профессии, встретить близкого человека, создать дом, родить детей. Теперь эти месяцы уже не вернуть.

Горше всего то, что я до сих пор не умею ненавидеть отца. Он растил нас после ухода мамы. Работал, кормил, одевал, не распускал руки. Просто всегда думал прежде всего о собственном удобстве.

Мы видели это давно. Однако верили, что в действительно важную минуту он изменится. Не изменился.

Наверное, семейный долг и означает помощь без ожидания награды. Ты делаешь необходимое не ради оплаты, а потому что перед тобой родная бабушка. Если не поддержишь её ты, кто тогда поддержит?

Но когда обязательства признаёт только одна сторона, а дочери должны отказаться от всего, пока отец не уступает ничем, это уже не взаимная забота. Это использование доверия.

Позавчера мне приснилась бабушка. Мы находились на её кухне. Только она была молодой, крепкой и бодрой.

— Бабуль, почему ты не изменила бумаги? — спросила я.

— Не успела, внученька, — ответила она. — Казалось, впереди ещё много дней. А они быстро закончились.

— Ты понимала, что папа всё оставит себе?

Бабушка помолчала.

— Понимала. Он с детства таким рос. Всё тянул к себе, делиться не любил. Я надеялась, годы сделают его мудрее. Не сделали. Прости меня, девочка. Прости, что так получилось.

Я проснулась с мокрыми щеками.

Утром позвонила Кате.

— Как думаешь, мы когда нибудь его простим?

Она долго не отвечала.

— Не знаю, Ната. Возможно, когда обе выберемся и наша боль станет тише. Но забыть не сумеем.

— А если он серьёзно заболеет и не сможет обходиться без помощи?

Голос сестры дрогнул.

— Наверное, мы приедем. Потому что мы устроены иначе. Своих людей мы не оставляем, даже когда они однажды оставили нас.

Некоторое время мы молчали. За окном мокрый снег превращался в тёмную воду.

— Знаешь, что обиднее всего? — произнесла Катя. — Не отсутствие денег. Он даже не осознал, что поступил плохо. Для него нормально взять себе всё, а дочерям не оставить ничего. Мы же женщины, значит, как нибудь устроимся. А ему, видите ли, требуется больше.

— Да, — тихо согласилась я. — Это обиднее всего.

Через час мне выходить на первую работу. Затем ехать на вторую. Ночью я вернусь в чужую комнату, упаду на кровать и сразу засну. Утром всё начнётся снова.

Но жить я продолжу. Буду зарабатывать, откладывать и заново строить будущее. Без отцовских денег, без его поддержки, без доли, которую мы считали заслуженной.

Возможно, спустя много лет я оглянусь и скажу себе: с нами обошлись нечестно, нашим доверием воспользовались. Однако мы выдержали, выбрались и стали сильнее.

Отец останется со своей квартирой, средствами и Ларисой. Возможно, в душе у него так и сохранится пустота, которую он даже не замечает.

Человеку, способному спокойно пользоваться плодами чужого самоотречения, совесть, видимо, просто не мешает.

Это уже его беда, не наша.

Хотя легче от этой мысли почти не становится.

Совсем не становится.

* * *

Через неделю после разговора о ста двадцати тысячах я снова начала сомневаться. Может, следовало согласиться? Для меня это огромная сумма. Можно было оплатить комнату на несколько месяцев и купить хорошую тёплую куртку вместо дешёвой, которую продувает любой ветер.

Я позвонила сестре.

— Если ты возьмёшь деньги, — сказала Катя, — получится, что мы приняли его оценку. Будто два года твоей жизни стоят сто двадцать тысяч. Это шестьдесят тысяч за год и пять тысяч в месяц. Постоянной помощнице платят не меньше пятидесяти пяти тысяч ежемесячно. За два года выходит миллион триста двадцать тысяч на каждую. Нас двое, значит, общий труд стоил больше двух с половиной миллионов. Он предлагает меньше десятой части.

Я слушала молча.

— Есть и другое, — продолжила Катя. — После перевода он начнёт говорить: «Я же помог дочерям, я хороший отец». Совесть перестанет его беспокоить. А мы что сделаем? Обменяем свою обиду на сто двадцать тысяч?

— Нет, — ответила я. — Брать не стану.

— И правильно.

После звонка я долго сидела, уставившись в стену. Сто двадцать тысяч. При моих нынешних доходах это целое состояние.

Однако Катя была права. Согласие означало бы предательство самих себя.

Вчера на улице я встретила Людмилу, бывшую коллегу из «Меридиана».

— Наталья! — обрадовалась она. — Сколько лет тебя не видела! Как живёшь?

— Нормально, — соврала я.

— Слышала, ты ушла из фирмы. Куда исчезла?

— Уезжала в Тверь. Бабушке требовался постоянный присмотр.

— Понятно. Ей стало лучше?

Я отвела взгляд.

— Нет. Её больше нет.

— Очень жаль, — Людмила помолчала. — Зато ты вернулась. Будешь снова искать место в туризме?

— Я уже устроилась. Работаю продавцом.

Она удивлённо раскрыла глаза.

— Продавцом? Наташа, ты ведь была отличным специалистом! У тебя имелись постоянные клиенты и хорошие связи.

— Имелись. За два года всё изменилось. Люди ушли к другим работникам, сведения устарели. Меня никуда не приглашают.

— Всё равно рассылай резюме.

— Рассылала. Везде отказ. Руководителей пугает слишком большой перерыв.

Людмила покачала головой.

— Обидно. Ты считалась одной из самых перспективных.

Мы попрощались. По дороге домой в голове крутилась одна фраза: «Считалась перспективной». Раньше. Теперь я продавала сувениры за двадцать семь тысяч и вечерами носила клиентам пакеты с едой.

Вот ещё один итог тех двух лет. Я потеряла не только заработок. Исчезли профессия, положение и уверенность в будущем.

А отец в это время отдыхал у моря.

Сегодня утром хозяйка комнаты прислала короткое сообщение:

«Наталья, с апреля плата будет шестнадцать тысяч. Подорожали коммунальные услуги, да и ремонт требуется. Если сумма не подходит, сообщи за месяц».

Я смотрела на экран и чувствовала, как внутри поднимается отчаяние. Ещё три тысячи ежемесячно. Где их взять?

Я позвонила диспетчеру службы доставки.

— Можно мне добавить вечерних заказов?

— Наташа, ты уже работаешь на пределе, — ответил он. — Физически больше не выдержишь. Попробуй поискать иной источник дохода.

Какой ещё источник? Мой день начинался в восемь утра и заканчивался около одиннадцати вечера. Для сна и так оставалось слишком мало.

Я написала Кате. Ответ пришёл быстро:

«Держись, Ната. У меня хозяин тоже увеличил плату. Теперь отдаю восемнадцать тысяч. Думаю переселиться за город, там дешевле. Но тогда дорога займёт по три часа ежедневно».

Две взрослые женщины, которым тридцать пять и тридцать девять, обсуждают, как удержаться в съёмных комнатах. В это же время их отец покупает машину.

Иногда мне приходит мысль, что мы сами допустили всё это. Следовало проявить твёрдость и сразу сказать отцу: «Нет, это твоя мама, организуй уход сам». А если соглашаться, то лишь после честного разговора о расходах и возмещении.

Но как торговаться, когда отец звонит и говорит, что родному человеку нужна срочная помощь? Как обсуждать квадратные метры рядом с беспомощной бабушкой?

Нас с детства учили, что близкие важнее всего. Родителям помогают, стариков уважают, родных не оставляют. Добрый человек обязан прийти на выручку.

Только наше участие никто не оценил. Им просто воспользовались.

Отец до сих пор не понимает сути претензий. В его представлении всё просто. Он сын, поэтому имущество его. Дочери помогли бабушке, значит, молодцы. Но деньги здесь при чём?

Наш труд казался ему таким же естественным, как воздух. Девочки справятся, у них мягкие сердца и привычные руки. А он мужчина, у него завод, участок и важные дела.

Когда мы заговорили о нечестности, он сам обиделся. Как может быть нечестным то, что полностью соответствует документам?

По закону он действительно прав. Существует письменное распоряжение, имя наследника указано ясно. Для официальных бумаг мы с Катей лишь внучки.

Бумаги не спрашивают, кто дежурил ночами и кто лишился работы. Им нет дела до того, сколько сил забрала ежедневная забота. В документах имеется подпись Веры Николаевны и имя её сына. Остальное будто не существует.

* * *

Сегодня суббота. По выходным я не беру доставку и позволяю себе немного отдохнуть. Сижу у окна с кружкой чая.

На улице весна. Люди гуляют, улыбаются. Молодые пары идут, взявшись за руки. Ребятишки возятся возле детской площадки.

Я нахожусь одна в чужой комнате и пока не вижу ясного будущего.

Мне тридцать пять. У многих одноклассниц подрастают дети, есть супруги и собственное жильё. Они развиваются в профессии, ездят отдыхать, строят планы.

Мне приходится начинать сначала. Даже не с нуля, а из глубокого минуса. Два года потеряны, здоровье пошатнулось, нервы измотаны.

Ради чего всё это было? Чтобы услышать от отца несколько благодарных слов, пока он забирает себе всё имущество?

Телефон завибрировал. Написал неизвестный номер:

«Наталья, здравствуй. Это Лариса, мы встречались в кафе. Андрей дал мне твой номер. В июне хотим сыграть свадьбу. Ты ведь придёшь? Он всё же твой отец. Давайте забудем обиды. Жизнь короткая, родных надо ценить».

Я перечитала сообщение и рассмеялась. Смех вышел нервным и быстро перешёл в слёзы.

Они собирались устроить свадьбу на деньги от квартиры, которую мы с Катей выходили своим трудом. Теперь меня приглашали порадоваться за них.

Я написала:

«Лариса, передайте Андрею Павловичу, что меня не будет. Прошу больше со мной не связываться. Благодарю».

После этого заблокировала номер и позвонила сестре.

— Свадьба, — Катя тоже рассмеялась. — Конечно. Почему бы не устроить праздник, если средства появились? Нашими стараниями.

— Кать, мы точно поступили верно? Может, стоило согласиться на его предложение?

— Если бы согласились, то подписались бы под его решением. Получилось бы, что наше время, силы и доверие можно выкупить за небольшую сумму.

— Мне сейчас очень тяжело.

— Мне тоже, — мягко произнесла сестра. — Я каждый день спрашиваю себя, следовало ли подавать иск, соглашаться на деньги или вообще ехать в Тверь.

— И к какому выводу приходишь?

— К бабушке нужно было ехать. Мы не могли оставить её одну. Но свои границы требовалось защищать с самого начала. Мы этого не сделали и дорого заплатили. Теперь будем умнее.

— Чему именно научила тебя эта история?

— Добро без границ легко принимают за слабость. Семейные обязанности должны быть взаимными. Если твоей отзывчивостью пользуются, необходимо говорить «нет». Даже родному отцу.

Мы немного помолчали.

— Иногда я думаю, что ему самому непросто, — продолжила Катя. — Может, он действительно считает свой поступок правильным. Возможно, его воспитали в уверенности, будто сын всегда важнее дочерей.

— И что это меняет?

— Ничего. Он может быть пленником старых представлений, но его решение от этого не становится честнее. И мы не обязаны сразу его прощать.

В словах сестры была правда.

— Давай увидимся, — неожиданно предложила она. — Я могла бы приехать к тебе на выходные. Посидим рядом и нормально поговорим. По телефону всё иначе.

— Приезжай. В субботу освобожусь.

— Договорились.

* * *

Катя приехала через две недели. Мы встретились на Московском вокзале и долго стояли, обнявшись. Сестра заметно похудела. Лицо осунулось, под глазами залегли тени.

— Ты выглядишь уставшей, — сказала я.

— На себя посмотри, — улыбнулась она.

Мы зашли в маленькое кафе возле вокзала. Заказали чай и по пирожному. На большее денег не хватало.

— Ната, я всё решила, — произнесла Катя, помешивая сахар. — Больше не стану думать об отце. Для меня его словно нет.

— Как это возможно?

— Очень просто. Я вычеркнула его из своей повседневной жизни. Он выбрал деньги и Ларису. Я выбрала одиночество, зато сохранила уважение к себе.

— А если ему понадобится помощь?

Катя отпила чай и посмотрела прямо на меня.

— Тогда пусть обращается к Ларисе. Или к приятелям с дачи. Можно нанять помощницу на те средства, которыми он отказался поделиться. Меня в этот круг больше не втягивать.

— Но он всё равно наш отец.

— Наташа, хватит повторять это слово, будто оно оправдывает любой поступок. Да, он отец. Только плохой. Всю жизнь его интересовало собственное удобство. Пока мы будем прикрывать его одним родством, дальше не двинемся.

Я ничего не сказала. В глубине души я понимала сестру.

— Недавно мне приснилась мама, — продолжила Катя. — Она сидела на кухне в нашей старой квартире. Сказала: «Катюша, не терзай себя. Ты помогла бабушке и поступила правильно. Теперь займись собственной жизнью. Я бы не хотела, чтобы ты отдавала её чужой несправедливости». Проснулась вся в слезах. И поняла, что мама была бы на нашей стороне. Она не позволила бы нам терпеть бесконечно.

— Думаешь, мама поддержала бы разрыв с отцом?

— Думаю, при маме такая ситуация вообще не возникла бы. Она составила бы понятный график, распределила обязанности и заранее обсудила расходы. Мама умела решать практические вопросы. Мы с тобой совсем другие.

— Мы просто слишком добрые.

— Добрые простушки, — поправила Катя. — Но теперь стали умнее. Правда?

Я кивнула.

В кафе мы просидели почти три часа. Говорили о работе, планах и будущем. Катя собиралась копить на ипотечный взнос и надеялась собрать нужную сумму за пару лет. Я тоже откладывала, хотя получалось намного медленнее.

На вокзале сестра крепко меня обняла.

— Мы выберемся, Ната. Без него, без его средств и без поддержки. Два тяжёлых года мы выдержали. Значит, выдержим и остальное.

— Выберемся, — повторила я.

Впервые за долгое время внутри появилась слабая надежда.

После отъезда Кати я вернулась домой, достала блокнот и написала:

«Мои цели.

Первое. Собрать ипотечный взнос за три года.

Второе. Найти достойную работу и пройти курсы.

Третье. Попробовать устроить личную жизнь.

Четвёртое. Однажды простить отца, но не забыть случившееся».

Последнюю строчку я перечеркнула. Потом написала снова и опять провела поверх неё линию.

Не знаю, сумею ли простить. И не уверена, что обязана.

Одно понимаю точно: больше никто не получит право пользоваться моей добротой. Даже самый близкий человек.

Прошёл ещё месяц. Я осталась в той же комнате и продолжила трудиться в двух местах. Однако внутри кое что изменилось.

Я перестала ждать отцовского раскаяния. Больше не надеялась услышать: «Наташа, прости меня. Я ошибся. Вот твоя часть».

Этих слов не будет.

Когда я окончательно это приняла, дышать стало свободнее.

Обида никуда не исчезла. Я всё ещё сержусь на отца. Но теперь это чувство не разъедает меня. Оно превратилось в силу, которая заставляет двигаться дальше.

Сегодня я разослала резюме в три туристические фирмы. Шансы невелики, но попробовать необходимо. Ещё записалась на дистанционные курсы, чтобы обновить знания и разобраться в новых программах.

Катя тоже не сидит без дела. Она взяла третью подработку. Ночами переводит деловые документы с английского языка. Спит мало, зато уверяет, что такой режим продлится лишь год или два. Потом у неё появится сумма для первого взноса.

Вчера мы созванивались.

— Представляешь, коллега спросила, почему я до сих пор не замужем, — рассказала Катя. — Я ответила, что последние годы было не до знакомств. А она заявила, что скоро станет слишком поздно. Знаешь, о чём я подумала?

— О чём?

— Может, она права и свой шанс я упустила. Но заботиться о бабушке решила сама. Этот выбор я не считаю ошибкой. Мне больно лишь оттого, что наш труд обесценили. Вот в чём разница.

— Я понимаю.

— Потом появилась ещё одна мысль. Возможно, мы обе не выйдем замуж, не родим детей и не купим квартиры. Может, до старости будем бегать между несколькими работами. Но мы останемся честными перед собой. Мы никого не обманули и не оставили в беспомощном положении. А отец пусть живёт со своим решением.

— Как думаешь, совесть его тревожит?

— Не знаю. Похоже, она у него крепко уснула. Но теперь это не наша забота.

После разговора я легла и спросила себя: если бы появилась возможность вернуться в тот мартовский вечер, когда отец попросил приехать, как бы я поступила?

Снова отправилась бы к бабушке или отказалась?

Честного ответа у меня нет.

Эти два года забрали слишком многое. Однако я не смогла бы спокойно жить, зная, что бабушка осталась одна.

Вероятно, ошибка была не в самом решении помочь. Ошибка заключалась в отсутствии условий. Следовало сразу сказать отцу: «Я приеду, но ты возмещаешь расходы и потерянный доход». Или: «Мы распределяем дни между всеми и меняемся каждые три месяца».

Но многие ли оформляют соглашения с родителями перед помощью близким?

В нашем случае такое соглашение оказалось бы необходимым.

Эта история научила меня ещё одной вещи. Родство не гарантирует порядочности. Когда разговор касается имущества и больших денег, одних устных обещаний недостаточно.

* * *

Сегодня воскресенье. Именно по воскресеньям отец когда то привозил бабушке сосиски. Теперь я часто вспоминаю его визиты.

Он входил, целовал мать в лоб и садился рядом.

— Ну как ты, мама? — заботливо спрашивал он.

— Неплохо, Андрюша. Наташенька обо мне заботится. Хорошая девочка.

— Конечно хорошая. У меня обе дочери золотые.

Полчаса они разговаривали о погоде, соседях и заводе. Затем отец поднимался.

— Мам, мне ехать пора. Дел много, сама понимаешь.

— Езжай, сынок. Не задерживайся.

Он оставлял на кухне пакет с продуктами и исчезал до следующего воскресенья.

А я оставалась. Готовила, стирала, убирала, подавала лекарства.

Для бабушки приход сына становился событием. С утра она просила причесать её, надеть чистую сорочку и проветрить комнату. После его отъезда с улыбкой говорила:

— Какой Андрюша заботливый. Всё же нашёл время навестить мать.

Я лишь кивала.

Теперь понимаю, что бабушка тоже жила в этой системе представлений. Сын оставался для неё главным человеком, единственным и самым важным. Внучки воспринимались как помощницы, исполнявшие естественную обязанность.

Нас она тоже любила. Просто иначе.

Поэтому когда то записала всё на него.

Наверное, так воспитывали её поколение. Сыну отдавали главное, а дочери должны были трудиться и помогать. Даже когда сын почти ничего не делал.

От понимания причин легче не становится.

* * *

Только что пришло новое сообщение от Зинаиды Михайловны:

«Наташенька, долго решала, писать тебе или промолчать. Вчера увидела твоего отца с Ларисой в ресторане на Советской улице. Они сидели у окна, пили кофе, смеялись. Я подумала: две дочери отдали столько сил его матери, а он о них даже не вспомнит. Хотелось войти и высказать всё прямо. Потом решила, что бесполезно. Он не поймёт. Такие люди редко меняются. Держись, дорогая. У тебя ещё всё наладится».

Я ответила:

«Спасибо, Зинаида Михайловна. Я держусь».

Потом села и дописала эту историю.

Мне хотелось, чтобы о ней узнали другие. Родители тоже бывают эгоистичными. Семейная обязанность иногда ложится лишь на одни плечи. Безграничная самоотдача не всегда получает благодарность.

Мы с Катей всё равно выберемся. Два изнурительных года не сломали нас. Значит, справимся и дальше.

Отец пусть живёт со своими деньгами.

Только один вопрос временами не даёт мне покоя. Когда годы возьмут своё и ему потребуется постоянная забота, кто окажется рядом?

Лариса, которой нравится обеспеченная жизнь?

Дачные приятели, привыкшие к весёлым посиделкам?

Или дочери, чьим доверием он воспользовался?

Я не знаю.

Возможно, мы всё же приедем. Потому что устроены не так, как он.

А возможно, не приедем. У любого прощения есть граница.

Ответ даст время.

Источник

Оцініть цю статтю
( Пока оценок нет )
Поділитися з друзями
Журнал ГЛАМУРНО
Добавить комментарий