— Лена, ну что ты как чужая? Мы же семья. Зачем эти бумажки, эти нотариусы? Оформим на меня, а потом переоформим на вас, когда у Алёши всё устаканится. Я же мать, мне своих детей не жалко.
Валентина Петровна сидела напротив меня за своим круглым столом, накрытым клеёнкой с розочками, и смотрела так, будто я только что попросила её отдать последнюю корову. Обиженно, с достоинством, с лёгким намёком на то, что я не умею ценить хорошего отношения.
Я держала кружку с чаем обеими руками и думала: вот она, история из жизни, которую потом пересказывают на кухне. Только я ещё не знала, что это моя история. Что именно я буду её рассказывать. Что именно у меня потом спросят: «Ну как ты могла?»
Могла. Потому что была молодая. Потому что любила мужа. Потому что доверяла людям дольше, чем следовало.
Мы познакомились с Алексеем на третьем курсе экономического. Он сидел передо мной на лекции по финансовому анализу и постоянно оглядывался, чтобы списать формулы. Я давала списывать, потому что у него были очень хорошие уши, смешно сказать. Аккуратные, прижатые, и он всегда немного краснел, когда говорил «спасибо». Так и начинается большинство историй, которые потом заканчиваются судом.
Алексей был из тех мужчин, про которых говорят «мягкий». Не плохой, нет. Добрый, внимательный, умел слушать, никогда не кричал. Просто в нём было что-то недозавершённое, как будто его в детстве не достроили до конца. И достраивала его мать, Валентина Петровна, всю жизнь, никак не могла закончить.
У неё было двое сыновей. Алексей, старший, рабочая лошадка, и Илья, младший, золотой мальчик. Разница между ними была не в годах, а в том, как на них смотрела мать. На Алёшу смотрела с уважением и лёгким сожалением, мол, справный, но простой. На Илью смотрела так, как смотрят на хрустальную вазу, которую поставили на самую верхнюю полку: любуются и боятся тронуть.
Илья был моложе Алексея на пять лет, красивый, с хорошей улыбкой, умел появляться именно тогда, когда накрывали на стол, и исчезать именно тогда, когда надо было мыть посуду. Мать находила в этом шарм. Я находила в этом кое-что другое, но молчала, потому что молодая жена в чужой семье — это не тот человек, которому много позволено говорить вслух.
Мы с Алексеем поженились, когда мне было двадцать три. Сняли квартиру в Кузьминках, однушку с окном на трубу. Алексей работал в небольшой строительной фирме, я устроилась в финансовый отдел одной торговой компании, считала чужие деньги и постепенно росла. Через три года я уже была аналитиком, вела несколько крупных клиентов, получала хорошо.
Валентина Петровна приходила к нам раз в неделю. Приносила кастрюлю борща и полный набор мнений о том, как мы живём неправильно. Что Алёше надо сменить фирму. Что у нас в коридоре неудачно стоит тумбочка. Что я слишком много работаю и «скоро из тебя бабу совсем не останется». Это был её способ любить. Я научилась кивать и думать о своём.
Алексей при матери становился другим человеком. Не плохим, просто меньше. Садился чуть ниже, говорил чуть тише, соглашался чуть быстрее. Я долго думала, что это просто привычка, что оно само пройдёт. Привычки не проходят. Они укореняются.
Про квартирный вопрос в семье заговорили, когда мне исполнилось двадцать восемь. Именно тогда умерла моя тётка по отцу, Нина Сергеевна, одинокая женщина, учитель математики на пенсии, и оставила мне в наследство студию в Выхино. Небольшую, двадцать два метра, но свою. Я её продала, потому что жить там было негде, а деньги нужны были настоящие.
Сумма вышла приличная по тем временам. Мы с Алексеем сложили мои деньги с тем, что у него было, и получалось почти на нормальную двушку в приличном районе. Не центр, но и не труба в окне.
И вот тут началось.
У Алексея к тому моменту были проблемы. Он вложился в небольшой бизнес вместе с партнёром, поставки каких-то стройматериалов, и там что-то пошло не так. Не криминал, просто рассыпалось, как бывает. Долги были некрупные, но юристы сказали чётко: пока идут судебные разбирательства, любое имущество, оформленное на Алексея, может быть под угрозой. Лучше пока на него ничего не записывать.
Мы сидели вечером, считали варианты. Оформить на меня было логично, деньги в основном мои, я работаю, всё чисто. Но Алексей помялся и сказал:
— Мама предлагает на неё оформить. Временно. Пока моё дело не закроют. Она говорит, так надёжнее.
Я посмотрела на него.
— Алёш, а надёжнее для кого?
— Ну, для нас. Она же мать.
Вот это «она же мать» я слышала потом ещё много раз. В разных интонациях, с разным весом. Сначала как объяснение, потом как оправдание, потом как щит.
Честно скажу: я не сразу отказала. Я сначала растерялась. Потому что Валентина Петровна умела говорить так, что здравый смысл у тебя на секунду отключается. Не криком, нет. Тихостью. Такой уставшей, материнской тихостью: «Я всё для вас, а вы мне не доверяете». Это работает лучше любого крика.
Но я позвонила отцу.
Мой отец, Олег Викторович, вышел на пенсию с должности полковника юстиции. Тридцать лет в системе. Человек, который за свою жизнь видел столько красивых историй «мы же семья, зачем бумажки», что у него на эту фразу выработался особый рефлекс. Примерно как у кошки на звук консервного ножа, только наоборот.
Я приехала к нему на следующий день. Он жил в Медведково, в трёхкомнатной квартире, один после маминой смерти, держал её в таком порядке, что было немного не по себе. Везде чисто, всё на месте, на кухне пахло кофе.
Я рассказала всё. Он слушал, не перебивал, только один раз встал и налил себе ещё кофе.
— Значит, свекровь предлагает оформить на себя, — сказал он, когда я закончила.
— Да. Говорит, временно.
— Лена. В юридическом смысле слова «временно» не существует. Есть срок. Прописанный. Подписанный. Заверенный.
Он помолчал.
— Я не говорю, что она плохой человек. Может, она и правда хочет помочь. Но хорошие намерения не имеют юридической силы. Понимаешь?
— Понимаю.
— Нет, ты пока не понимаешь. Ты понимаешь умом. Это другое.
Он взял листок бумаги и ручку. Старую, чернильную, я таких уже лет двадцать не видела.
— Вот что мы сделаем. Если хотите оформить на неё, пусть оформляют. Но ты даёшь деньги не просто так. Ты даёшь деньги по договору целевого займа. Сумма, срок, цель, куда идут деньги, то есть на покупку конкретной квартиры. И залог. Её личная квартира. Та, в которой она живёт сейчас.
Я уставилась на него.
— Пап, она же… она обидится.
— Возможно. Но если она действительно хочет помочь и действительно собирается вернуть вам квартиру, то её ничто не должно пугать в этих бумагах. Правда?
Это был хороший вопрос.
Я вернулась домой и сказала Алексею. Он поморщился, как от зубной боли.
— Лен, ну это некрасиво. Мама расстроится.
— Алёш. Я вкладываю деньги от тётиной квартиры. Это моё наследство. Я имею право защитить его документально.
— Ты не доверяешь маме.
— Я доверяю документам. Это разные вещи.
Он долго молчал. Потом сказал:
— Ладно. Поговори с ней сама.
Вот так всегда. Неприятные разговоры он делегировал мне, а потом, если что, оставался чистым. Я уже тогда это замечала, просто не знала, что с этим делать.
С Валентиной Петровной я разговаривала за тем самым столом с клеёнкой в розочках. Объяснила про договор займа. Она слушала с таким видом, будто я предложила ей сдать кровь на анализ прямо за чаем.
— Значит, ты мне не доверяешь, — сказала она.
— Валентина Петровна, это просто бумага. Формальность.
— Формальность. Ты залог хочешь взять с моей квартиры.
— Это защита для всех нас. Если что-то пойдёт не так, у меня будет инструмент вернуть деньги.
Она поджала губы. Долго смотрела в окно. Потом:
— А что может пойти не так? Я мать. Я своих детей не обижу.
— Конечно, — сказала я. — Значит, и документы подписать несложно.
Она согласилась. Отец составил всё сам, привлёк нотариуса, с которым работал, бумаги были сделаны правильно. Договор целевого займа на полную сумму, четырнадцать с лишним миллионов рублей, залог, личная квартира Валентины Петровны в Новогирееве, срок возврата или переоформления квартиры на меня через два года с возможностью продления.
Квартиру купили. Двушку в Перово, четвёртый этаж, нормальный дом, светлая кухня. Я сама выбирала, сама ездила на просмотры, Алексей один раз приехал и сказал «ну нормально». Оформили на Валентину Петровну. Она держала ключи и иногда упоминала в разговоре «моя квартира в Перово» таким голосом, что у меня в районе лопаток что-то сжималось. Но я молчала. Документы были на месте. Отец сказал: держи и не нервничай.
Мы договорились, что через два года, когда разберутся дела Алексея, переоформим на нас. Дела затянулись. Потом ещё затянулись. Продлили срок договора. Алексей к тому времени закрыл старый бизнес, работал наёмным менеджером в строительной компании, жили мы уже в той самой квартире как в съёмной у его матери. Платили ей условную аренду, смешную сумму. Она делала вид, что берёт из вежливости. Я делала вид, что верю.
Первые два года в Перово я сделала ремонт. Хороший, не дешёвый. Своими деньгами. Потому что мы же там живём, нам же там жить. Я уже тогда думала об этом как о своём доме. Кухонный гарнитур выбирала две недели. Плитку в ванной меняла сама, то есть сама договаривалась с мастером, сама принимала работу, сама ругалась, что положили криво.
Алексей в это время преимущественно уставал. У него была такая особенность: когда надо было что-то решать по дому, на него накатывала усталость. Когда надо было ехать к маме, усталость куда-то девалась.
Илья в эти годы появлялся у нас нечасто. Жил с очередной девушкой, периодически просил денег у матери, периодически работал, периодически нет. Мать давала. Всегда. С лёгкостью, которой у неё не было ни в одном другом вопросе.
Мне было тридцать два, когда всё началось.
Сначала Валентина Петровна стала звонить Алексею чаще. Он выходил в коридор разговаривать. Я слышала обрывки: «Алина», «ребёнок», «надо что-то решать». Алина была девушкой Ильи, которую я видела один раз на каком-то семейном обеде. Молодая, накрашенная, смотрела на всё немного свысока, как смотрят люди, которые уверены, что им все должны, но ещё не решили, сколько именно.
Я спросила Алексея, в чём дело. Он сказал: Алина ждёт ребёнка, Илья собирается жениться, им нужно жильё.
— Им снять нужно, — сказала я.
— Ну, мама хочет помочь.
— Это хорошо. Пусть помогает.
Он замолчал.
Я в тот момент не поняла. Потом поняла. Но тогда не поняла, потому что мозг иногда отказывается складывать очевидное. Это не глупость. Это такая защита. Потому что если сложишь всё правильно, придётся что-то делать. А делать не хочется. Хочется, чтобы само.
Само не вышло.
В марте, это был уже март, мне пришла квитанция об оплате коммунальных услуг. Обычная квитанция, бумажная, в почтовый ящик. Я её открыла машинально, пробежала глазами. И остановилась.
В квитанции в графе «собственник» стояло другое имя.
Не Валентина Петровна. Илья Сергеевич.
Я перечитала. Потом ещё раз. Потом положила бумагу на стол и долго смотрела в стену.
В нашу квартиру, в которую я вложила тётины деньги, деньги от наследства, в которую я сделала ремонт и выбирала плитку и ругалась с мастером, Валентина Петровна тайком оформила дарственную на своего младшего сына. Нашла способ, нашла время, нашла нотариуса. Ничего нам не сказала.
Я взяла телефон и позвонила Алексею.
— Алёш, ты знал?
Пауза. Достаточно длинная, чтобы всё стало понятно.
— Лена, подожди, я объясню…
— Ты знал.
— Мама попросила не говорить, пока не решится с Алиной, они хотели сначала всё оформить, а потом…
Я положила трубку.
Вот тут у меня не было ни слёз, ни крика. Было тихо. Внутри, снаружи, везде тихо. Как бывает, когда понимаешь что-то важное, и это важное такого размера, что вмещается не сразу.
Я позвонила отцу.
— Пап, они подарили квартиру Илье.
Он тоже помолчал секунду.
— Договор у тебя?
— Да.
— Копии?
— У тебя в папке.
— Хорошо. Приедь завтра с утра. Возьми всё, что есть. Квитанции об оплате, договор купли-продажи, всё.
— Пап, что теперь?
— Теперь они вернут деньги. Или потеряют квартиру. Третьего не будет.
Голос у него был спокойный. Ровный. Как у человека, который ничему уже давно не удивляется, просто знает, что делать дальше.
Алексей приехал домой поздно. Сел напротив меня. Долго смотрел на стол.
— Лена, мама очень переживает. Илье реально нужна квартира, Алина на шестом месяце…
— Алёш, — сказала я. — Я вложила в эту квартиру наследство. Мои деньги. Ремонт на мои деньги. Четыре года мы тут живём. Твоя мать подарила это чужому человеку.
— Не чужому. Брату.
— Мне чужому. Моим деньгам чужому.
— Она думала, вы поймёте…
— Нет.
Он смотрел на меня.
— Лен, это мама. Ты хочешь, чтобы я против мамы…
— Я хочу, чтобы ты был рядом со мной. Это другое.
Но он не умел. Это я понимала уже давно, просто не разрешала себе это знать. Между мной и матерью он всегда выбирал мать. Не потому что плохой, а потому что так устроен. Недостроенный человек тянется к тому, кто строил его с детства. Даже когда это разрушает всё вокруг.
Через неделю позвонила Валентина Петровна. Голос у неё был другой. Не тот, властный и обиженный. Тихий, осторожный.
— Лена, я хотела объяснить. Мы думали, вы поймёте. У Ильи ребёнок будет, им нужна квартира. А вы с Алёшей молодые, вы заработаете.
— Валентина Петровна, — сказала я. — У меня к вам один вопрос. Документы по займу вы помните?
Пауза.
— Помню.
— Тогда вы понимаете, что сейчас произошло юридически.
Молчание.
— Мы в суд не пойдём? — спросила она наконец. Так спрашивают, когда уже знают ответ, но очень хотят услышать другой.
— Пойдём, — сказала я. — Извините.
И положила трубку.
Через несколько дней приехали представители Ильи. То есть сам Илья и Алина. Они позвонили в дверь в субботу утром. Илья был в кожаной куртке, с таким видом, будто пришёл решить небольшой технический вопрос. Алина держалась немного позади, живот был уже виден, она смотрела мимо меня куда-то в сторону.
— Лен, давай по-человечески, — сказал Илья. — Мать квартиру подарила нам. Её право. Ты же понимаешь?
— Понимаю.
— Ну и отлично. У нас ребёнок. Нам жить надо. Мы даём тебе месяц, нормально?
Я посмотрела на него. Потом на Алину. Потом снова на него.
— Месяц, — повторила я.
— Ну а что? Нормальный срок.
— Хорошо, — сказала я. — Спасибо, что предупредили.
Они ушли. Я закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Стояла так минуты три. Потом начала собирать вещи. Не потому что испугалась, а потому что мне важно было выйти отсюда самой. На своих ногах. Без скандала и без слёз. Просто уйти.
Это важно. Я теперь это понимаю точно: как ты уходишь, это часть тебя. Если уходишь с воем, ты остаёшься в этом вое. Если уходишь прямо, ты остаёшься собой.
Я уехала к отцу. Упаковала то, что точно моё, одежду, документы, несколько любимых книг, хорошую сковороду, которую мне подарили на день рождения. Остальное оставила. Не потому что жалко не было. Просто иногда надо уметь оставить и уйти.
Алексей помогал грузить молча. Лицо у него было такое, будто у него болит зуб и он уже знает, что к врачу надо, но всё не идёт.
— Лен, ты вернёшься? — спросил он на прощание.
— Не знаю, — сказала я честно. — Сначала суд.
Суд занял девять месяцев. Отец вёл его сам, привлёк юриста, с которым работал раньше. У нас был договор целевого займа на полную сумму покупки, была история переводов, были квитанции об оплате коммунальных услуг за все четыре года, была история ремонта с чеками. Залог, квартира Валентины Петровны в Новогирееве, стоял как вкопанный в бумагах.
Валентина Петровна наняла адвоката. Адвокат был средний. Мой отец лучше. Отец всегда говорил, что хороший договор это половина победы, потому что суду не надо ничего доказывать, надо просто показать бумагу и объяснить, что по ней написано.
Судья была женщина лет пятидесяти, усталая, с коротко стриженными волосами. Она читала договор долго, потом посмотрела на адвоката Валентины Петровны поверх очков.
— Залог надлежащим образом оформлен?
— Да, ваша честь.
— Обременение зарегистрировано?
— Да.
— Цель займа выполнена?
— Квартира куплена.
— Квартира подарена третьему лицу без согласия займодавца?
Пауза.
— Да.
Судья кивнула и вернулась к бумагам.
Суд взыскал с Валентины Петровны двадцать два миллиона пятьсот тысяч рублей. Это была полная сумма займа плюс проценты за весь период плюс судебные расходы. Взыскание обратили на предмет залога, то есть на её личную квартиру в Новогирееве.
Квартира пошла на торги.
Я узнала об этом от отца. Мы сидели у него на кухне, он варил кофе, я смотрела в окно на апрельский двор. Деревья только начинали зеленеть, такие неуверенные ещё листочки, как будто они сами не знают, стоит ли.
— Пап, мне не радостно, — сказала я.
— А не должно быть радостно, — ответил он. — Это не победа. Это просто то, что должно было произойти, если бы всё было по правилам с самого начала.
— Ей теперь негде жить.
— Это её выбор. Она его сделала, когда подписала дарственную.
Он налил кофе, поставил передо мной.
— Лена. Ты её жалеешь?
Я подумала.
— Немного. Она же не со зла. Она просто любит Илью больше, чем соображает.
— Это точно, — сказал отец. — Но твои деньги были не её, чтобы их раздавать из любви.
Это правда. Самая простая, ничем не украшенная.
Дальше события шли своим чередом, уже без меня как главного участника. Илья получил квартиру в подарок, Алина родила дочку, они въехали, сделали какой-то ремонт поверх моего. Я узнала об этом от Алексея, он иногда звонил. Голос у него был тихий и немного растерянный, как у человека, который потерял очки и ходит, натыкаясь на мебель.
А потом Илья заложил квартиру. В какой-то финансовой конторе, из тех, что берут проценты такие, что потом не вылезешь. Влез в какую-то схему с перепродажей. Подробностей я не знаю, да и незачем. Знаю результат: квартиру изъяли за долги. Алина с ребёнком уехала к своей матери и больше не вернулась.
Валентина Петровна осталась без обеих квартир. Её собственную продали на торгах. Ту, что она подарила Илье, забрали кредиторы. Она сняла комнату где-то в Лосиноостровской у старой знакомой.
Звонила мне один раз. Поздно вечером, я уже почти засыпала.
— Лена, — сказала она. — Мне негде жить. Совсем. Я думала, может, ты…
— Нет, — сказала я.
— Лена, я понимаю, что была неправа…
— Валентина Петровна. Я не злюсь на вас. Честно. Но помочь не могу.
— Почему?
Я помолчала.
— Потому что я не знаю, чем это снова кончится.
Она помолчала тоже. Потом сказала:
— Ты жестокая.
Вот это слово я слышала ещё от нескольких людей потом. Знакомые, которые слышали историю краем уха. Одна Алёшина тётка, которая позвонила и сказала, что я «разрушила семью». Соседка по подъезду в том доме, она случайно узнала часть истории, покачала головой.
Я перестала объяснять. Нет смысла объяснять людям, которые уже решили, кто виноват. Им нужна роль для злодея, и если ты не плачешь публично и не умоляешь о прощении, значит, злодей ты.
Алексей начал выпивать. Не сразу, постепенно. Сначала по вечерам, потом на выходных, потом на выходных и в середине недели. Он позвонил мне один раз в такое время, когда трубку поднимать не стоило, и говорил долго о том, что он всё понял, что был неправ, что хочет всё исправить, что если бы он тогда встал на мою сторону, то всё было бы по-другому.
Я слушала. Потом сказала:
— Алёш, поспи. Завтра позвони, поговорим.
Завтра он не позвонил. Через месяц я подала на развод. Он не оспаривал. Пришёл на заседание трезвый, аккуратно одетый, подписал всё, что надо. Когда выходили из зала, он придержал мне дверь. Старая привычка. Я кивнула.
— Лена, — сказал он в коридоре. — Ты на меня очень злишься?
— Нет, — сказала я. И это была правда. — Ты не смог. Бывает.
— Я должен был иначе.
— Да. Но не смог. Это твоё, Алёш. Не моё.
Мы вышли на улицу. Он пошёл налево, я направо. Всё.
На вырученные деньги я купила квартиру. Уже полностью свою, оформленную на своё имя, с моей подписью, с моими ключами. Однушку в Бутово, третий этаж, окна во двор. Есть там старая яблоня под окном, корявая, некрасивая, но каждую весну цветёт так, что не оторваться.
Я въезжала в эту квартиру в июне, мне было тридцать три года. Поставила коробки в пустой комнате, открыла окно. Яблоня уже отцвела, стояла зелёная, тихая. Во дворе какой-то дед выгуливал маленькую рыжую собаку. Где-то за домом кричали дети.
Я стояла у открытого окна и думала не о том, что потеряла. Думала о том, что теперь вот это, эта тишина, эта яблоня, этот двор с дедом и собакой, всё это моё. По-настоящему. Без чужих имён в документах, без «временно», без «мы же семья».
Позвонила подруга Оля. Мы дружим с университета, она знала всю историю, была рядом всё это время, привозила еду, когда мне не хотелось готовить, и молчала, когда я не хотела говорить. Хорошая подруга. Таких мало.
— Ну как ты? — спросила она.
— Нормально. Въехала.
— И как тебе там?
— Яблоня хорошая, — сказала я.
Она засмеялась.
— Слушай, Лен. А вот скажи мне честно. Не жалеешь?
Я подумала. По-честному, без красивостей.
— О чём именно?
— Ну, о том, что подала в суд. О том, что не отступила. Может, жили бы всё равно с Алёшей, притёрлись бы…
— Оль, — сказала я. — Притираются, когда люди рядом стоят. А мы стояли в разные стороны. Это не притрётся.
Она помолчала.
— А Валентину Петровну жалко?
Я снова посмотрела на яблоню. Корявая, зелёная, своя.
— Знаешь, жалко. Она же любила его. Просто так любила, что больше ничего не осталось. Ни разума, ни справедливости. Один Илья. А Илья… он же тоже без неё теперь. Это, наверное, самое горькое в этой истории.
— А Алексей?
— Не знаю, — сказала я. — Не знаю, что с ним теперь. Думаю иногда. Он был незлой человек, Оль. Просто слабый. А слабость иногда делает такого, что злость и не снилась.
— Ты правда не злишься?
— Нет. Устала от этого быть. Злость это же тоже работа. Я лучше вот… яблоню посажу на балконе. В горшке.
Оля опять засмеялась.
— Лен, а ты изменилась.
— Да. Наверное.
— В хорошую сторону.
— Поди ж ты, — сказала я. — Надо же.
Мы ещё немного поговорили, она обещала приехать на новоселье, я сказала, что сделаю пирог с яблоками. Шутка. Или не шутка. Я уже сама не знала.
Положила трубку. Постояла ещё немного у окна.
Квартирный вопрос в семье, это, знаете ли, не просто про квартиру. Это про то, кто кому нужен на самом деле, и кто кому что готов сделать, когда никто не видит. Это про бумаги, которые неприятно подписывать, и про то, зачем они нужны, когда всё хорошо. Именно тогда и нужны. Пока всё хорошо.
Мой отец это знал. Я научилась. Дорогой ценой, но научилась. Договор займа с залогом, который он составил за кухонным столом, чернильной ручкой, над которой я мысленно смеялась, вернул мне возможность начать сначала. Не красиво, не легко, с судами и тихими ночами, когда лежишь и смотришь в потолок. Но вернул.
Я закрыла окно. Пошла распаковывать коробки.
Вот тут, в этом месте, когда я открывала первую коробку и увидела сверху ту самую книгу, которую захватила из перовской квартиры, потрёпанную, с загнутыми уголками, вот тут у меня впервые за много месяцев что-то отпустило. Не больно, не радостно. Просто отпустило. Как выдыхаешь наконец, когда долго держала.
Доверие и документы это не противоположности. Это пара, которая должна ходить вместе. Доверяй людям, люби людей, верь людям. И пусть у тебя будет бумага, которая подтверждает, что ты не выдумала это доверие. Не ради суда. Ради себя. Чтобы потом, когда всё рассыплется, ты знала точно: ты всё сделала правильно. Насколько могла.
Я поставила книгу на подоконник. Она стояла там, пока я разбирала остальное.
А яблоня во дворе качалась на июньском ветру. Тихо. Никуда не торопясь.
Прошло три года. Я сижу на той же кухне, в той же однушке, пью чай из той же кружки, которую тоже привезла из Перово. Кружка синяя, с белыми точками, ничего особенного. Но моя.
Оля иногда спрашивает, не встречаю ли я кого. Я говорю: встречаю. Она спрашивает: серьёзно? Я говорю: посмотрим. Это честный ответ.
Об Алексее слышала однажды от общего знакомого. Говорят, он работает, не выпивает больше, живёт где-то в Подмосковье. Я не уточняла. Это не моя история больше.
Валентина Петровна, говорят, живёт у знакомой по-прежнему. Илья где-то в другом городе, Алина с дочкой у своих родителей. Всё это чужие жизни.
У меня своя.
В июне яблоня опять цветёт. Я специально открываю окно, чтобы слышать запах. Надо же: обычная старая яблоня, а каждый год как первый раз.
И вот снова звонок. Вечером, я уже в пижаме, читаю что-то, никого не жду.
— Лена, это Алексей.
Голос ровный. Не пьяный, нет. Просто усталый, как всегда.
— Слушаю, — говорю я.
— Я хотел… — он помолчал. — Я хотел попросить. У отца день рождения через месяц. Он болеет. Тяжело. Я думал, может, ты… просто позвонишь ему. Он тебя любил. Всегда говорил, что ты хорошая.
Я сижу и держу телефон. За окном тихо, поздно, яблоня не видна в темноте, но она там, знаю.
— Я подумаю, — говорю я.
— Ладно, — говорит он. — Спасибо.
И мы оба молчим секунду. Две. Три.
— Алёш, — говорю я.
— Что?
— Ты в порядке?
Пауза.
— Стараюсь, — говорит он.
— Ну и ладно, — говорю я. — Ну и хорошо.
