Муж не защитил

На четвёртое утро Рафик поспорил с аптекаршей Людой на бутылку коньяка: прогонит старый дворник собаку или нет.

— Прогонит, — говорил Рафик, раскладывая на прилавке мандарины. — Тут и спорить нечего. Лукич за окурок под лавкой три дня зуб держит. А тут собака. Живая, линючая, прямо у входа. Да он её метлой, как пить дать.

— Не прогонит, — отвечала Люда, не поднимая головы от накладных. — Он на неё четвёртый день косится и молчит.

— Вот именно, что косится! Накапливает, значит. Сегодня разродится.

— Ставлю коньяк.

— Годится.

Они пожали руки через узкий проход между павильонами, как пожимают на ярмарке, когда торгуют бычка. А рядом, у закрытой двери магазина «Хозяюшка», на утоптанном бетонном пятачке сидела та, из-за которой весь сыр-бор.

Собака. Лайка не лайка, дворняга не дворняга, а так, помесь всего понемногу: белая, с серыми ушами, с подпалинами на лапах, с хвостом калачом, который теперь лежал на асфальте, вытянутый, как половая тряпка. Морда у неё осунулась, под глазами темнели мокрые дорожки, а нос, когда-то чёрный и блестящий, пересох и пошёл трещинками.

Сидела она с понедельника.

Сейчас был четверг.

Торговая площадка у остановки в городке называлась «Пятачок» и состояла из пяти точек, прижавшихся друг к другу, как птицы на проводе в стужу. Круглый овощной павильон Рафика. Аптека в бывшем киоске «Союзпечати». Цветочный ларёк тётки Зои. Вагончик с шаурмой, где в белом колпаке стоял девятнадцатилетний Ванька, мечтавший о собственной кофейне. И посередине магазин «Хозяюшка», кирпичный, низкий, с жестяной вывеской, крашенной ещё при Брежневе.

Магазин держала Вера Андреевна Колотова. Торговала хлебом, крупами, консервами, конфетами на развес, а главное, давала в долг. Пенсионерам из соседних домов.

С понедельника магазин был заперт.

На дверь кто-то прикрепил тетрадный листок: «Закрыто по семейным обстоятельствам». Этот листок пересказывали друг другу весь вторник, ломали голову, какие такие обстоятельства могут быть у одинокой женщины, у которой сын в Новосибирске, а дочь в Германии и звонят они по большим праздникам.

— Поехала к дочке, — решила Зоя.

— А собаку куда? — возразил Ванька.

— Соседям оставила.

— Какие соседи? Ей за двадцать лет никто и слова доброго…

— Тьфу, типун тебе.

— Продала магазин, — предположила Люда. — И уехала. А собаку забыла.

— Не забывают таких собак, — сказал Рафик и сам удивился, что вступился. — Это Найда. Она у Веры лет восемь живёт. Вера ей, между прочим, кашу варила. Настоящую, с мясом. Я сам видел.

Муж не защитил

Спорили долго. Версий набралось с десяток, одна другой нелепее. Только собака в них не участвовала. Сидела у двери. Лапы вперёд. Морда прижата к щели между косяком и створкой, откуда, наверное, тянуло знакомым запахом: хлеба, мыла, старой бумаги.

Когда подъезжали машины с товаром, она не вздрагивала. Когда лаяли чужие собаки, не оглядывалась. Когда проходили знакомые, те самые бабки, что покупали у Веры хлеб, и спрашивали вполголоса: «Найдочка, ты чего?», собака лишь чуть поворачивала голову и вздыхала.

Первой пыталась накормить Зоя. Принесла из дому котлету, пахнущую чесноком и жареным луком, и положила на картонку. Собака понюхала и отвернулась.

— Гордая, — сказала Зоя огорчённо.

— Не гордая, — сказал кто-то у неё за спиной. — Тоскует.

Это был Лукич.

Он стоял с метлой в руках, в застиранном оранжевом жилете поверх телогрейки, невысокий, жилистый, седой, с вытертой шапкой, надвинутой до самых бровей. Тимофей Ильич Бородин. В дворниках на Пятачке уже тринадцатый год, а за это время никто ни разу не слышал, чтобы он рассказал о себе хоть слово. Знали только, что вдовец, что живёт в каморке при домоуправлении, что метёт чище всех в городе и что терпеть не может, когда бросают окурки, семечную шелуху и стаканчики. За это его не любили.

— Не кормите её, — добавил он глухо. — Уйдёт.

— Тебе-то что? — вскинулась Зоя. — Живое существо мучается!

Лукич ничего не ответил. Прошёл мимо, махнул метлой по плитке, обогнул собаку и пошёл дальше. А Зоя сказала в спину: «Сухарь».

Так и повелось. Каждый день к вечеру собака сидела на том же месте. Ей приносили еду. Понемногу начала есть.

В среду пошёл дождь со снегом, и собака промокла до нитки.

Люда вышла из аптеки в халате, накинув сверху куртку, и не нашла что сказать. Постояла, помолчала. Потом погладила её по мокрой голове, и вдруг у неё сорвалось:

— Господи, ну где же она? Вера Андреевна, ну где вы…

К четвергу терпение у Пятачка лопнуло.

Мнения разделились. Люда считала, что собаку надо отправить в приют: там хоть кормить будут. Зоя говорила, что в приюте её, старую, усыпят. Рафик требовал дождаться хозяйки: «Вернётся же, человек не иголка».

— А если хозяйка померла? — спросила вдруг Зоя тоненьким голосом, и все замолчали.

Эта мысль всплывала у каждого, но никто не решался озвучить.

— Типун, — сказал Рафик, но уже без прежней уверенности.

Решили так: если к вечеру ничего не изменится, Люда вызовет службу по отлову. Телефона дочери ни у кого не было. Участковый в отпуске.

И тут Люда, выйдя подышать на ступеньки, заметила вдалеке знакомую оранжевую фигуру.

— Идёт, — сказала она.

— Кто?

— Лукич.

Все четверо, не сговариваясь, высыпали на крыльцо. Выстроились в ряд, как на спектакле. Рафик даже про мандарины забыл.

Но Лукич шёл без метлы. В руках держал что-то похожее на поводок.

Одет он был необычно: вместо привычной телогрейки на нём был коричневый пиджак, тесный в плечах, нафталинный, с потёртыми локтями. На лацкане поблёскивала медаль. На голове не шапка, а кепка. В руке он нёс что-то небольшое, сжав в кулаке.

Люда толкнула Рафика локтем.

— Что я говорила?

— Это он, наверное, собаку на живодёрню, — зашипел Рафик.

— Типун тебе на язык!

— Спорим, нет? — вскинулся он. — Спорим, что…

Но договорить не успел.

Лукич остановился в двух шагах от собаки. Медленно, будто через силу, опустился на корточки, и колени у него хрустнули на всю площадь.

Собака подняла голову.

Он ничего не говорил. Только протянул руку и разжал кулак.

На ладони лежала перчатка. Вязаная, шерстяная, коричневая с серой полоской, потрёпанная, с распустившимся мизинцем.

Собака уставилась на неё. Ноздри дрогнули. Потом дрогнули уши. Потом вся она подалась вперёд, потянулась носом к этой перчатке, как тянется утопающий к соломинке.

— Вера, — сказал Лукич.

Одно слово. Негромко, сипло.

И собака поднялась.

Впервые за четыре дня. Тяжело, шатаясь, на дрожащих лапах, вытянув шею, она шагнула вперёд, ткнулась мордой в его ладонь, в перчатку, в запястье и издала тонкий, ломкий звук, от которого у Зои на глазах выступили слёзы.

— Вера просила, — сказал Лукич. Голос у него был ровный, но губы подрагивали. — Привести тебя. Пойдём, Найда. Пойдём к ней.

Он прицепил поводок. Собака не сопротивлялась. Медленно пошла за ним.

Зоя прижала ладони к щекам.

Рафик очнулся первым.

— Лукич! — окликнул он. — Лукич, ты чего? Куда это?

— В больницу, — не оборачиваясь, ответил дворник.

— В какую больницу?

— В районную.

Лукич остановился. Постоял, не поворачиваясь. И сказал тихо, но так, что услышали все:

— К Вере Андреевне. Она там с понедельника.

Четверо продавцов ахнули разом.

— Как с понедельника?

— Ты знал?!

— Что с ней?

— Почему не сказал?!

Лукич обернулся. Лицо у него было серое, усталое, с пепельными мешками под глазами, и в этот миг оно показалось Рафику совсем другим. Не сухарным и не сердитым. Растерянным. Как у человека, которого поймали за делом, о котором стыдно говорить.

— Она не велела, — просто ответил он. — Просила никого не пугать.

И пошёл.

А было вот как.

В понедельник вечером, около девяти, Лукич заканчивал смену. Убирал последние листья у вентиляционной решётки и увидел, как из «Хозяюшки» выходит Вера Андреевна. Закрывала на ночь. Обычно она запирала магазин в восемь, но в тот день задержалась с инвентаризацией.

Он видел её со спины: прямая, маленькая, в тёмном пальто и пуховом платке. Видел, как она повернула ключ в замке. Как сделала шаг вниз по ступенькам. Нога её поехала на мокрых плитах, и она упала.

Тихо упала, без крика. Лишь как-то странно, боком, взмахнув рукой.

Он бросил метлу и побежал. Бежал и думал: «Не споткнись, не споткнись, старый дурак». Подскочил, наклонился. Она лежала на боку, бледная, с закушенной губой, и смотрела на него совершенно ясными глазами.

— Тима, — сказала она. — Нога. Кажется, сломала.

— Лежи, — выдохнул он. — Лежи, Вера, не двигайся. Сейчас.

Он вызвал скорую со своего старенького кнопочного телефона, дрожащими пальцами, с третьей попытки. Диспетчер долго переспрашивала адрес, и он орал в трубку: «Площадь Пятачок, магазин «Хозяюшка», женщина упала» Потом расстегнул телогрейку, накрыл Веру и сел рядом на мокрые плиты. Дождь шёл мелкий, ледяной.

Найда выбежала из подсобки, обнюхала хозяйку, легла рядом и положила морду ей на живот. Не скулила. Только дышала часто-часто.

Скорая приехала через двадцать минут. Две женщины в синих куртках, молодой фельдшер, носилки. Вера Андреевна всё время держала Лукича за рукав и говорила быстро, сбивчиво, будто боялась не успеть:

— Тима, возьми ключ. В кармане. Ключ от магазина. Закрой всё. Найда… Найду не оставляй, Тима. Слышишь?

— Слышу.

— И никому ничего. Слышишь? Никому ни слова. Скажешь, дела. Я не хочу, чтоб меня жалели. — Она сглотнула. — Я вернусь. Недели две. Три. Я вернусь.

— Вера…

— Обещай.

Он обещал.

Скорая уехала, взвыв сиреной. Лукич остался стоять посреди площади с ключом в руке и с собакой у ног. Он видел, как собака смотрит вслед красным огням. Как поворачивает морду. Как идёт к закрытой двери, к тому месту, где Вера стояла минуту назад, и садится.

— Идём, — позвал он. — Пошли ко мне. Ты замёрзнешь.

Найда не шелохнулась.

Он присел рядом, потянул её за ошейник. Тогда она впервые в жизни оскалилась на человека. Тихо, беззвучно, не злобно, а будто прося: не трогай.

Он отпустил.

Он пошёл в свою каморку, взял картонку, кусок брезента и вернулся. Положил под собаку. Накрыл её сверху. Сел на корточки, посидел.

— Ладно, — сказал. — Ждать так ждать. Я тебе компанию не составлю, мне вставать рано. А ты жди.

Всю ночь он не спал. Лежал на узкой койке в каморке и смотрел в потолок.

Он ведь знал её давно. Дольше, чем кто-либо на Пятачке догадывался. Они учились в одном классе, в тридцать седьмой школе, в пятьдесят шестом году. Он сидел на второй парте, она на третьей. Был у них на выпускном вечер, один-единственный вальс, на котором Тимофей наступил ей на ногу, а потом полгода не решался заговорить. Затем она вышла за другого, он женился на другой, жизнь разметала их в стороны, как ветер метёт листья.

Он вернулся в городок тринадцать лет назад, овдовевший, неприкаянный, без угла. Пошёл устраиваться дворником. А на второй день, подметая у «Хозяюшки», увидел её. Она вышла на крыльцо в белом халате и сказала:

— Тимофей? Бородин? Ты, что ли?

Он тогда уронил метлу.

С тех пор они виделись каждый день. Здоровались. Перебрасывались парой фраз о погоде, о ценах, о том, какие нынче пошли дети. Ничего больше. Вера Андреевна не была из тех, кто позволяет себе близость. Она давала в долг, вела тетрадь и ни у кого ничего не просила. Но три года назад, когда её прихватила простуда, а потом воспаление лёгких, она вдруг протянула ему ключ.

— Тима, — сказала она, не глядя. — Возьми. На всякий случай. У меня, если что, ты один тут. Больше доверить некому.

Он взял. Положил в нагрудный карман. С тех пор носил с собой, как носят иконку или обручальное кольцо. Ни разу не воспользовался. До этого вечера.

Больница стояла на горе, в трёх километрах от Пятачка, за железнодорожным переездом и парком. Дорога шла в гору, мимо школы, мимо мясокомбината, по раскисшему асфальту, на котором уже лежала тонкая корка ранней наледи.

Лукич шёл с Найдой.

А следом, не сговариваясь, пошли они. Все четверо. Рафик бросил павильон на Ваньку: «Присмотри, я быстро». Ванька бросил шаурму на Зою: «Тёть Зой, пять минут!» Зоя оставила цветы на Люду. Люда схватила сумку, ключи и сказала: «Ладно, я закрою, пойдёмте».

Так и вышло, что в ноябрьский четверг по главной улице городка шла странная процессия: впереди сутулый старик в тесном пиджаке с тощей белой собакой на поводке, а за ним, на почтительном расстоянии, четверо торговцев Пятачка в халатах, фартуках и куртках нараспашку.

Прохожие оборачивались.

Рафик поравнялся с Лукичом, пошёл рядом.

— Лукич.

— Чего.

— Прости меня. Я думал… — Рафик запнулся. — Я думал, ты её прогонишь.

— Знаю, что думал, — сухо ответил дворник. — Я всё слышу.

— Я коньяк поставил.

— Дурак ты, Рафик.

— Дурак, — согласился тот. — Но хороший.

Лукич не ответил. Но уголок его рта чуть дрогнул, и этого было достаточно.

— А почему ты раньше не сказал? Что она в больнице. Мы бы все… Мы бы передачи носили. Да и Найду кормили бы по-людски, к себе взяли…

— Она не велела.

— Но четыре дня! Собака четыре дня сидит. Ты видел, что с ней творится.

Лукич остановился. Повернулся. Посмотрел на Рафика так, что тот отшатнулся.

— Я обещал. А собаку… — Голос его дрогнул. — Я пытался. Первую ночь пробовал, вторую. Не идёт. Только к двери. Я её и на руках уносил, она назад. Что мне было делать? Привязать? Силой держать? Это было бы… Нет.

— И чего ж ты…

— Я в больницу каждый день ходил, — перебил Лукич. — С утра до работы. Только к ней не пускали. Реанимация. Перелом сложный, шейка бедра, да ещё давление скакнуло. Говорили: нельзя, нельзя, не положено. Я сидел в коридоре. Три дня просидел. Сегодня утром врачиха вышла и говорит: «Ну всё, перевели в палату. Можете на пять минут».

Он помолчал.

— Я зашёл. А она лежит, как маленькая. Бледная. И первым делом спрашивает: «Как Найда?»

Рафик молча слушал.

— Я ей сказал: сидит. Она заплакала. Вера Андреевна, она ж никогда не плачет, Рафик. А тут слёзы рекой. Говорит: «Приведи её, Тима. Привези хоть на минутку. А то она там помрёт. Я её знаю, она так сидеть будет, пока не помрёт». Я говорю: «Нельзя ведь, с животными в больницу». А она: «Приведи. Придумаем что-нибудь».

Он достал из кармана ту самую перчатку и посмотрел на неё.

— Дала вот. Из кармана пальто достала. Говорит: пусть понюхает. Поймёт.

Рафик отвернулся. Вытер глаза рукавом.

— Идём, — сказал Лукич. — Опоздаем.

У ворот больницы их встретил охранник. Немолодой, усатый, в камуфляжной куртке, с выражением лица человека, которому запретили сомневаться.

— Нельзя. С собаками не пускаем.

— Мне к Колотовой, — сказал Лукич. — Вера Андреевна. Пятая палата.

— Не положено.

— Я знаю, что не положено. Я хочу к главному врачу.

— Главный врач на совещании.

— Я подожду.

— Мужик, я русским языком говорю… — охранник начал заводиться.

— Тогда мы здесь постоим, — сказал Лукич.

Он не спорил. Не повышал голоса. Просто остался стоять. Рядом встал Рафик, за ним Зоя, Люда, Ванька. Пять человек и собака посреди грязного двора, у проходной районной больницы, в холодный ноябрьский день.

Охранник поглядел на них, на мокрую собаку, которая тянулась всем телом к серому корпусу. Почесал усы.

— Ну вы даёте…

— Мы не уйдём, — сказала Зоя.

— А ты посмотри на неё, — Люда показала рукой на Найду. — Это у тебя сердце есть, или ты для виду усы носишь?

Охранник открыл рот, закрыл. Вздохнул.

— Ладно, — буркнул он. — Звоню старшей сестре.

Они ждали минут двадцать. Продрогли. Ванька прыгал с ноги на ногу. Рафик ходил взад-вперёд, как тигр в клетке. Лукич стоял неподвижно, положив руку на спину собаки.

И вдруг Найда вскинула голову.

Не к воротам. Не к охраннику. А куда-то вверх, к окнам второго этажа, где в одном из них, на подоконнике, показалась тонкая белая фигура.

Вера Андреевна.

Она стояла, опираясь на ходунки, в больничной сорочке, с накинутым поверх халатом. Волосы растрепались. Лицо, осунувшееся, голубовато-бледное, прижато к стеклу. Она смотрела вниз, во двор, на тачку, на собаку, на старика.

— Найда! — донеслось сверху, глухо, сквозь двойное стекло. — Найдочка!

Собака рванулась. Лукич еле успел придержать её за ошейник.

В окнах появились лица. Кто-то из медсестёр выскочил без пальто. Охранник отвернулся к стене и стал сосредоточенно рассматривать кирпичи.

На крыльцо вышла женщина в белом халате, высокая, сильная, с короткой стрижкой и усталыми, внимательными глазами. Заведующая отделением, Раиса Павловна. Она остановилась на верхней ступеньке и несколько секунд смотрела на происходящее.

— Это кто тут у нас организовал концерт? — спросила она строго.

Лукич выпрямился. Снял кепку.

— Я, — сказал он. — Тимофей Лукич Бородин. Привёз собаку к Вере Андреевне Колотовой. Она четыре дня сидела у магазина. Не ела. Я прошу вас… — Голос у него осёкся. — Прошу вас, ради Бога. Минут на пять. Я её обратно сам унесу, я на руках…

Раиса Павловна посмотрела на него долго. Потом на собаку. Потом на окно, где белела прижатая к стеклу ладонь.

— Знаете, — сказала она медленно, — у нас по инструкции нельзя.

— Знаю.

— Санитарные нормы.

— Знаю.

— А у меня, между прочим, в пятой палате вторые сутки пациентка не ест Говорит, за собаку переживает. Давление скачет.

Она помолчала.

— Холл на первом этаже, у запасного выхода, — сказала она наконец. — Десять минут. Не больше. И чтоб потом всё продезинфицировали. Вы, — она ткнула пальцем в Ваньку, — будете мыть. Остальные не заходят.

— Раиса Павловна! — вырвалось у Люды.

— Двигайтесь, пока я не передумала.

Нужно было видеть, как они встретились.

Лукич сам вёз Веру в кресле-каталке: санитарка помогла спустить её на первый этаж. Вера Андреевна сидела прямо, как всегда, руки сжаты на коленях. Но когда за стеклянной дверью показалась белая морда, и Найда, вырвавшись из рук Лукича, влетела в холл, скользя когтями по линолеуму, у Веры Андреевны лопнуло что-то внутри.

Она не закричала. Не вскочила. Она просто протянула руки, и собака, не добежав метра, прыгнула.

Прыгнула на колени и зарылась носом в шею, в волосы, в халат. Вера Андреевна держала её, не выпуская, и повторяла что-то бессвязное:

— Моя ты, моя… Дурочка. Я ж говорила, я скоро. Ну что ты, глупая, как ты могла сидеть, замёрзла вся… Худая какая… Господи, Найда, девочка…

Через стекло двери смотрели продавцы Пятачка. Ванька отвернулся. Рафик, не стесняясь, всхлипывал в рукав. Зоя стояла на коленях, перекрестившись.

А Лукич оставался рядом с каталкой. Руки у него висели вдоль тела, и он не знал, куда их деть. Наконец Вера Андреевна подняла на него глаза. Мокрые, красные, чуть сердитые.

— Тима, — сказала она. — Ты ведь пообещал. Они всё узнали.

— Узнали.

— Теперь все будут жалеть.

— Будут, — согласился он. — Пусть.

Она посмотрела на него. Долго. Так смотрят люди, которые вдруг видят человека, мимо которого проходили десятилетиями.

— Дурак ты, Тима, — сказала она.

— Я знаю.

— И я дура.

— Тоже знаю.

Вера Андреевна улыбнулась. Первая настоящая улыбка за четыре дня.

— Спасибо, — сказала она.

Вернулась Вера Андреевна в декабре, перед самым Новым годом, на костылях, но с прямой спиной.

А Найда всё это время жила у Лукича в каморке.

Сперва не ела. Потом ела, но по чуть-чуть. Потом, когда Лукич начал каждый день носить её в больницу, в тот самый холл, на свидание, стала пить воду из миски и спать у него в ногах, на узкой койке, свернувшись калачом. Ночами она иногда вздрагивала во сне, и он клал на неё ладонь и говорил:

— Спи. Скоро вернётся.

Когда Вера Андреевна вышла из такси у своего дома, на костылях, закутанная в пуховый платок, Найда ждала её на крыльце.

Лукич стоял в сторонке. Прислонился к стене и смотрел на них.

— Чайник поставишь? — спросила Вера Андреевна.

— Поставлю.

— С баранками.

— С баранками.

На следующий день они вошли в магазин вдвоём, и дверь за ними тихо закрылась. А собака осталась на крыльце. Лежала на тёплом утоптанном бетоне, на солнце, в пятне света, положив морду на лапы.

Рафик, глядя на это из своего павильона, достал из-под прилавка бутылку армянского коньяка. Покрутил её в руках.

— Кому отдавать-то? — спросил он вслух. — Я ж проиграл.

— Ему, — сказала Люда, выглядывая из аптеки. — Лукичу. Я свой выигрыш дарю.

Рафик усмехнулся. Поставил бутылку на видное место, на самый край прилавка.

— Завтра отнесу, — решил он. — Только не говори ему, что мы всё знаем.

Зимнее солнце ползло по заснеженным крышам. На Пятачке пахло свежим хлебом, мандаринами и снегом. Под навесом остановки дворник Лукич в старом оранжевом жилете выметал из-под лавки окурки, и никто теперь не называл его сухарём.

Источник

 

Оцініть цю статтю
( Пока оценок нет )
Поділитися з друзями
Журнал ГЛАМУРНО
Добавить комментарий