– Убери кошку, – Геннадий произнес это таким голосом, каким обычно просил выключить свет. Нина поставила миску с водой на пол и не ответила.
Пять лет назад Тоська появилась в их квартире мокрая и хромая, и первое, что Нина сделала, достала из шкафа эту миску. Трещина тогда была тонкая, почти незаметная. Сейчас по ней стекала вода, оставляя мокрый след на линолеуме.
– Ты слышала, что я сказал?
Нина слышала. Она вытерла руки о передник, поправила заколку-краб на затылке и повернулась к плите. Картошка доваривалась, крышка подпрыгивала от пара, и кухня пахла так, как пахнет обычный вечер в обычной квартире. Ничего не предвещало.
Геннадий стоял в дверном проёме. Высокий, сутулый, в клетчатой рубашке, которую Нина гладила вчера утром. Потирал левое запястье, как будто оно затекло. Тоська сидела у его ног и тёрлась о штанину.
– Нам через два дня выезжать. А ты даже не подумала, куда её деть.
– Она останется здесь. Как всегда.
– Две недели. Кто будет кормить? Соседка уехала. Ключи некому оставить.
Нина сняла крышку с кастрюли, и пар обдал лицо так, что на секунду всё расплылось: окно, холодильник, магнитик из Анапы на дверце. Она не собиралась это обсуждать. Кошка останется, и точка. Пятый год одно и то же: перед каждым отъездом Геннадий заводил этот разговор, и каждый раз его голос становился чуть суше, чуть настойчивее, как будто ставка росла, хотя Нина не понимала, какая может быть ставка в вопросе про кошку. Подруга Вера забирала Тоську. Или соседка Лидия Петровна заходила раз в день.
Но Вера в июне сломала шейку бедра, а Лидия Петровна уехала к дочери в Краснодар.
– Я найду кого-нибудь, – сказала Нина.
Геннадий ничего не ответил, потёр запястье и вышел из кухни, прикрыв за собой дверь так осторожно, как будто боялся разбудить кого-то, хотя в квартире никто не спал.
* * *
Чемодан стоял в прихожей, наполовину собранный. Молния заедала на правом кармане, Геннадий дёргал язычок двумя пальцами и не мог справиться. Нина прошла мимо него в ванную за полотенцами, и от входной двери потянуло холодом. Июнь, а сквозняк из подъезда как в ноябре.
– Я попрошу Марину с третьего этажа, – сказала Нина из ванной. – Она приходила на чай в прошлом месяце. Попрошу заходить раз в день.
– Марина работает до восьми. Ей некогда.
– Тогда объявление повешу в подъезде. Передержка на две недели, корм наш.
Геннадий бросил язычок молнии и выпрямился медленно, придерживаясь за край полки, хотя раньше вставал одним рывком. Нина видела его из коридора: стоял над чемоданом и смотрел не на неё, а куда-то в сторону кухни, где на полу стояла миска.
– Нина. Послушай меня.
– Нет.
– Ты даже не дослушала.
– Я пять лет слушаю одно и то же, и кошка никуда не денется, потому что это мой дом тоже.
Он прошёл на кухню, и Нина пошла следом, потому что руки уже сжались в кулаки в карманах халата, и если он тронет Тоську, она будет готова. Но Геннадий не тронул кошку. И сказал:
– Не на две недели. Насовсем. Пристрой её нормально. Пока есть время.
Голос был спокойный. Без злости. Но это было хуже крика.
Нина посмотрела на миску у батареи. На трещину, по которой вода уже не текла, потому что миска стояла ровно. Потом подняла глаза на Геннадия. Он потирал запястье. Левое. Всегда левое.
– Ты серьёзно?
– Я серьёзно.
– Тогда езжай один.
Нина забрала Тоську с подоконника, прижала к себе и ушла в спальню. Дверь закрылась. Тоська мурлыкала, перебирая лапами по фланелевой рубашке Нины, и от шерсти пахло пылью и теплом.
* * *
Через полчаса Нина выглянула из спальни и увидела, что в комнате пусто, а балконная дверь приоткрыта, и оттуда тянет ночным воздухом. Геннадий стоял на балконе. Спина к стеклу, в руке сигарета. Раньше курение было их второй войной после кошки, и Нина прятала пачки и выбрасывала зажигалки. Но сейчас она смотрела на его спину и думала только об одном. Он не отступит.
Она подошла ближе к балконной двери. Геннадий стоял неподвижно. Сигарета между пальцами, но дыма не было. Нина присмотрелась. Сигарета была не зажжена. Он просто стоял с ней, уперев лоб в перила, и внизу шумели машины, и кто-то во дворе звал ребёнка по имени.
Она хотела открыть дверь и сказать что-то. Что он чёрствый. Что за тридцать два года он не научился любить ничего живого. Что Тоська единственная в этой квартире, кто встречает Нину, когда она возвращается из магазина.
Но дверь не открыла.
Потому что Геннадий повернулся к стеклу, и Нина увидела его лицо. Не злое, не упрямое. Другое. Как будто он пытался вдохнуть и не мог до конца. Он постоял так три секунды, а потом убрал сигарету в карман и вошёл в комнату.
– Ложись, – сказал он, проходя мимо. – Рано вставать.
И всё. Никакого продолжения. Никакого крика. Нина стояла в коридоре и слушала, как он открыл кран в ванной, как потекла вода, как щёлкнул замок аптечки. Обычные звуки. Но в тот вечер обычные звуки звучали иначе.
* * *
Спальня. Часы на тумбочке показывали 23:40. Нина лежала на своей половине и смотрела в потолок, где от фонаря за окном дрожала полоска света. Геннадий лёг двадцать минут назад, повернулся к стене и затих. Не храпел. Обычно он засыпал быстро и храпел так, что Нина толкала его локтем, а он бормотал что-то невнятное и переворачивался на бок, не просыпаясь. Сегодня тишина.
Тоська пришла из кухни, запрыгнула на кровать и легла. Не рядом с Ниной. На стороне Геннадия. Как всегда. Устроилась у него в ногах, свернулась и замурлыкала.
Нина повернулась набок и смотрела на кошку. Подобрали её со двора в ноябре, когда шёл дождь и от мокрого асфальта пахло железом, и Тоська сидела под лавкой, маленькая и плоская, как будто пыталась стать частью земли. Нина принесла её домой, завернув в шарф. Геннадий тогда сказал «зачем нам это» и ушёл на кухню, громко поставил чайник, чтобы обозначить несогласие через шум. А через час Нина нашла его сидящим на полу перед миской. Он наливал молоко. Кошка лакала. Он не гладил её, но и не уходил, и на лице у него было выражение, которое Нина видела только один раз, когда он забирал сына из роддома.
Пять лет, и каждый раз «убери кошку», и каждый раз Тоська перед их отъездом в отпуск ложилась у его ног.
Нина закрыла глаза и думала, что не уснёт, но усталость от ссоры оказалась сильнее обиды.
* * *
Тоська закричала в 3:10.
Не мяукнула, а именно закричала, низким горловым звуком, от которого Нина села на кровати, не открыв глаза. Кошка металась по одеялу, прыгала Геннадию на грудь, спрыгивала и прыгала снова. Когти цеплялись за ткань пододеяльника. Потом Тоська побежала к двери и начала царапать, выгнув спину. Скребла и кричала. Скребла и кричала.
– Гена, – сказала Нина. – Гена, включи свет, она чего-то испугалась.
Свет не горел, и Нина нашарила выключатель на стене, щёлкнула. Геннадий лежал на спине, рука свесилась с кровати, глаза закрыты, а лицо серое и влажное, как будто он только что вошёл с улицы в дождь.
– Гена!
Нина тронула его за плечо. Плечо было горячее. Он не ответил. Нина схватила его за руку, та, что свесилась, и запястье было мокрым, и пульс она не могла найти, пальцы скользили по коже. Тоська продолжала кричать у двери.
Телефон на тумбочке, Нина схватила его, уронила на ковёр и подняла дрожащими руками. Экран светился белым, пальцы набрали 112, и голос из трубки был спокойный, как будто это обычный вызов, как будто люди звонят в три часа ночи по пустякам.
Адрес, возраст, что случилось. Нина отвечала и одновременно смотрела на Геннадия, на его серое лицо, на руку, которая свешивалась. Тоська перестала кричать, запрыгнула на кровать и легла ему на грудь. Замурлыкала.
Скорая приехала за одиннадцать минут. Двое в синем вошли в спальню, и дальше всё двигалось рывками: капельница, носилки, коридор, лифт. Нина набросила куртку поверх халата и села рядом с Геннадием в скорой. Тоська осталась в квартире.
Фельдшер спросил:
– Давно у него проблемы с сердцем?
Нина открыла рот и закрыла. Какие проблемы? Геннадий не жаловался. Ни разу за тридцать два года он не сказал ей «мне плохо», даже когда поскользнулся на льду и ходил с распухшим коленом две недели, пока Нина не отвезла его в травмпункт силой. Болело горло: молча пил чай с лимоном. Тянуло спину: молча ложился на пол и лежал двадцать минут. Он был из тех мужчин, которые считают поликлинику личным оскорблением, а жалобу на здоровье чем-то вроде капитуляции.
– Не знаю, – сказала Нина. – Он мне не говорил.
Фельдшер кивнул и промолчал. За окном мелькали фонари.
* * *
В приёмном покое пахло хлоркой и чем-то железным. Нина сидела на стуле у стены, куртка Геннадия лежала на коленях. Его забрали в реанимацию сорок минут назад. Врач выходил один раз, сказал «стабилизировали» и «острый коронарный синдром, будем наблюдать». Нина кивнула.
Она сидела и мяла куртку в руках, потому что, когда нервничала, нужно было что-то делать пальцами. Заколка-краб осталась дома, волосы падали на лицо.
Пальцы нащупали в нагрудном кармане бумагу. Нина вытащила. Сложенный вчетверо листок, мятый, потёртый на сгибах, как будто его складывали и разворачивали много раз.
Она развернула листок, и почерк Геннадия, крупный, с нажимом, с буквами, которые всегда лезли вверх, как будто строчки были ему тесны, заполнял обе стороны.
«Коронарография 22 июня. Взять с собой: паспорт, полис, направление (в ящике стола)».
Нина перечитала.
Запястье, левое, которое он тёр весь вечер не от привычки, а потому что боль отдавала туда, и Нина не видела этого, хотя смотрела прямо на него. И сигарета, которую он держал, но не зажёг, потому что нельзя, потому что врач сказал «нельзя».
Она не заметила, не обратила внимания. А вот кошка почувствовала, что хозяину плохо, разбудила её.
Нина сидела на пластиковом стуле, листок дрожал в пальцах, и где-то в глубине коридора хлопнула дверь.
Потом Нина сложила записку, убрала обратно в карман куртки
За окном начинало светать.
* * *
Домой Нина вернулась в половине седьмого. Квартира встретила тишиной. Чемодан стоял в прихожей, молния так и не застёгнута. На кухне горел свет, и Тоська сидела на полу рядом с батареей. Рядом с миской. Нина повесила куртку Геннадия на крючок, сняла туфли и прошла на кухню. Насыпала корм в миску.
Тоська подошла и начала есть. Нина опустилась на корточки рядом и слушала, как кошка хрустит кормом.
Потом встала, открыла ящик стола и достала конверт с направлением и полисом, который лежал точно там, где написал Геннадий, как будто он и это продумал за неё.
Она положила всё в сумку и поехала обратно в больницу.
Потому что некоторые следы не надо прятать. Их надо помнить.
