– Ты в своем уме вообще, такие деньжищи за две недели в чужой койке отвалить? – Толя с глухим стуком опустил на полированный стол тяжелую кружку с недопитым чаем, так что мутная капля плеснула на бежевую скатерть.
Люда даже не вздрогнула. Она сидела напротив, аккуратно разглаживая ладонью плотный лист путевки с синей круглой печатью санатория. Бумага приятно холодила пальцы, пахла типографской краской и обещанием долгожданного покоя, которого ее ноющая спина просила последние лет пять.
– Деньги эти я заработала сама, до последней копейки, – негромко, но очень отчетливо ответила она, глядя прямо в покрасневшее от праведного гнева лицо мужа. – И койка там не чужая, а в нормальном номере с душем, питанием и полным курсом процедур для суставов.
Толя шумно втянул носом воздух, поправил воротник вылинявшей фланелевой рубашки и уперся обеими руками в край стола, нависая над Людой так, будто собирался немедленно конфисковать злополучный документ.
– На пенсии надо экономить, Люда! – с нажимом отчеканил он, повышая голос до той противной скрипучей ноты, от которой у нее начинало звенеть в висках. – Время сейчас не то, чтобы по курортам разъезжать да в минеральных ваннах бока отлеживать.
– А какое сейчас время, Толя? Самое обычное наше время пришло, законное.
Люда сложила лист вчетверо по готовым сгибам и убрала его в пластиковую прозрачную папку на кнопке. Рядом уже лежала оформленная накануне санаторно-курортная карта со всеми анализами, заключениями терапевта и свежими снимками поясничного отдела, на которых даже далекому от медицины человеку было видно, как сплющились ее бедные позвонки.
– Какое время? – передразнил муж, взмахнув в воздухе широкой ладонью. – У нас забор на дачном участке третий год на честном слове держится, доски сгнили снизу до половины. В машине переднюю подвеску перебирать надо, на СТО мужики за одну работу пятнадцать тысяч запросили. А ты берешь шестьдесят две тысячи и отдаешь чужому дяде за пустые разговоры с врачами!
– На забор у тебя в гараже лежит новая сетка-рабица, которую ты купил позапрошлым летом и до сих пор даже из багажника не выгрузил, – Люда поднялась со стула, чувствуя, как привычно и сухо щелкнуло в правом колене. – А машину твою ремонтировать нет никакой срочности, потому что ты на ней только по субботам до строительного рынка доезжаешь, да и то чтобы на цены поглазеть и обратно во двор поставить.
– Это имущество, Люда, это материальная база семьи! – Толя поднялся следом за ней, шлепая старыми войлочными тапками по линолеуму. – Железо и земля денег стоят, их беречь надо. А твои ванны с грязью куда денутся? Через две недели в трубу утекут, и поминай как звали. Ни в руках подержать, ни в сарай положить. Чистый убыток на ровном месте.
Он стоял посреди кухни, сердито сопя и ожидая привычной реакции. Обычно после таких тирад Люда вздыхала, опускала плечи, начинала оправдываться или вовсе шла на попятную, лишь бы в доме не поселилась тяжелая, липкая тишина, которую Толя умел держать неделями. Но в этот раз она просто взяла свою кружку, ополоснула ее под струей теплой воды и аккуратно поставила на сушилку донышком кверху.
– Я тридцать четыре года отпахала в поликлинике, – сказала она, глядя в окно на серые осенние сумерки и голые ветки тополей. – Сначала на приеме с карточками бегала по этажам, потом в регистратуре сидела на сквозняке. Я эту путевку заслужила не перед тобой, а перед собственными ногами, которые по ночам гудят так, что уснуть до рассвета не получается.
– Все работают, не ты одна переломилась, – буркнул муж, но запал его слегка угас от ее ледяного спокойствия. – Могла бы вон в нашу районную физиотерапию походить на электрофорез, абсолютно бесплатно по полису. Села на автобус, три остановки проехала, полчаса полежала и дома. И деньги целы, и суставы твои на месте.
– В нашей физиотерапии запись на два месяца вперед, а аппарат ультразвука еще при советской власти на баланс ставили, он через раз искрит, – Люда вытерла руки вафельным полотенцем. – Я всё решила, Толя. Завтра в восемь утра за мной приедет такси до вокзала. Билеты на поезд куплены, номер забронирован, предоплата внесена.
Толя постоял еще немного, ожидая продолжения спора, но Люда больше не проронила ни слова. Она вышла из кухни, прошла по узкому коридору в спальню и достала из-под кровати небольшой темно-синий чемодан на двух колесиках.
Этот чемодан они покупали лет семь назад, когда единственный раз вместе ездили к его армейскому другу под Воронеж. С тех пор чемодан пылился без дела, задвинутый за коробки со старой обувью. Толя шумно прошел следом, встал в дверном проеме, скрестив руки на груди, и принялся демонстративно следить за каждым ее движением.
Люда открыла платяной шкаф. Сняла с вешалки теплый вязаный кардиган, любимые мягкие брюки, сложила стопкой сменное белье, пару ситцевых ночных сорочек и фланелевый халат. На дно чемодана легли удобные кожаные туфли на мягкой сплошной подошве, в которых ноги не отекали даже после долгих пеших прогулок.
– Поглядите на нее, барыня выискалась, – ядовито процедил Толя, привалившись плечом к дверному косяку. – Чемодан она пакует. А дом на кого бросаешь? Котлеты в морозилке на два дня всего остались, я сегодня проверял. Суп вчерашний скиснет, если его не прокипятить. Мне что, прикажешь тут с голоду помирать, пока ты там кислородные коктейли потягивать будешь?
– Тебе шестьдесят один год, – не оборачиваясь, ответила Люда, укладывая в боковой кармашек дорожную аптечку с обезболивающими мазями и таблетками от давления. – В холодильнике три лотка яиц, две пачки сосисок, масло, сыр, полная банка квашеной капусты на балконе. В шкафу крупы четыре вида и макароны. Газовую плиту зажигать ты умеешь, кастрюлю от сковороды отличить в состоянии. Не пропадешь за две недели.
– Я горячее привык есть каждый день, а не сухомятку из пакетов жевать! – повысил он голос, чувствуя, что почва окончательно уходит из-под ног. – Ты жена или кто? У тебя обязанности перед семьей есть, между прочим! На пенсию вышли, думал, наконец по-человечески заживем, хозяйством займемся, а у тебя только гулянки на уме.
– Хозяйством ты занимаешься исключительно перед телевизором, Толя, – спокойно парировала она, застегивая молнию на внутреннем отделении чемодана. – Когда тебе весной приспичило купить японскую надувную лодку с рук, ты моим мнением не интересовался. Снял с книжки сорок тысяч и притащил резиновую громадину в кладовку. Сколько раз ты на ней выплывал за лето? Ни одного. Лежит, место занимает и воняет клеем на всю прихожую.
– Это совсем другое дело! – возмутился муж, нервно дернув плечом. – Лодка – это вещь долговечная, она есть не просит, в цене только растет с каждым годом. Захочу – весной на озеро поеду с мужиками, захочу – перепродам с наваром в пять тысяч. А твой санаторий – это пшик. Ветер унес, и карман пустой.
Люда распрямила спину, повернулась к нему и посмотрела с такой усталой жалостью, что Толя невольно запнулся на полуслове.
– Мое здоровье – это не пшик. И если я через год слягу со своей поясницей так, что не смогу до туалета дойти без твоей помощи, ты первый начнешь волком выть от тяжести. Так что считай это профилактикой твоего личного спокойствия. А теперь отойди от двери, мне нужно в ванную зайти за мылом и зубной щеткой.
Толя демонстративно не сдвинулся с места, заставив ее протиснуться мимо него боком. После этого он громко шаркнул тапками, ушел в зал, включил телевизор на полную громкость и сидел там до полуночи, щелкая пультом с одного криминального сериала на другой. Он ждал, что Люда придет мириться, позовет пить чай с вечерним печеньем или хотя бы спросит, выключил ли он газ под чайником. Но она так и не вышла. В спальне щелкнул выключатель, скрипнула пружина дивана, и в квартире воцарилась глухая, непривычная тишина.
Утром Толя проснулся от сердитого ощущения пустоты. Обычно в половине восьмого утра квартира уже жила своей размеренной жизнью: на кухне приятно шкворчало сливочное масло, пахло свежезаваренным черным чаем с чабрецом, тихонько гудел холодильник, а на стуле у трюмо лежала ровная стопка отглаженной одежды.
Сегодня стояла мертвая, гулкая тишина, сквозь которую едва слышно пробивался шум проезжающих под окнами машин.
Толя спустил босые ноги на холодный линолеум, поежился от сквозняка и посмотрел на настенные часы в виде деревянной избушки. Стрелки показывали без десяти семь. В горле першило, в желудке неприятно подсасывало, голова после вчерашнего вечернего телевизора была тяжелой, словно набитой мокрой ватой.
– Люда! – хрипло позвал он, откашлявшись в кулак.
Никто не отозвался.
Толя натянул свои полосатые трикотажные штаны с вытянутыми коленями, сунул ноги в тапки и поплелся в коридор.
Возле входной двери стоял застегнутый синий чемодан, на котором аккуратно лежала ее серая дорожная сумка с ручками. Сама Люда сидела на табуретке в прихожей, полностью одетая в свое теплое осеннее пальто с пушистым воротником, в нарядном платке и начищенных сапогах. В руках она держала смартфон, поглядывая на светящийся экран.
– Ты чего расселась ни свет ни заря? – недовольно буркнул Толя, протирая кулаками заспанные глаза. – Машина в такую рань не ходит еще толком. А завтракать мы сегодня вообще собираемся или как? Мне таблетку от давления на голодный желудок принимать нельзя, врач строго-настрого запретил.
– Врач тебе запретил жирное и соленое есть, а не кашу, – Люда даже не подняла на него глаз от экрана телефона. – Чайник на плите, спички рядом в жестяной баночке. Овсянка на второй полке в стеклянной банке с красной крышкой, варится ровно три минуты в молоке. Молоко в дверце холодильника, свежее, вчерашнее.
Толя замер посреди прихожей, растерянно моргая.
– То есть ты мне даже чаю перед своим побегом не нальешь? Совсем уже стыд потеряла на старости лет?
– Я тебе не прислуга, Толя, чтобы перед дорогой вокруг тебя с подносами бегать, – спокойно произнесла она, убирая телефон в карман пальто. – У меня поезд через сорок минут, такси подъедет с минуты на минуту к первому подъезду. Собери себе бутерброд сам, чайник включи и позавтракай спокойно, без скандалов.
Муж сжал губы в узкую сердитую ниточку, резко развернулся и зашагал обратно в спальню. Мысль о том, что она действительно уезжает, оставив его один на один с пустой квартирой и холодными кастрюлями, обожгла его самолюбие сильнее вчерашней траты денег.
Надо было одеться, выйти с ней на улицу, перехватить чемодан у машины и еще раз, при водителе, высказать всё, что он думает об этой нелепой затее. При чужих людях она наверняка постесняется упорствовать, устыдится своей дури и останется дома.
Толя распахнул двустворчатый шифоньер. На вешалках сиротливо покачивались его две выглаженные рубашки, пара старых свитеров и осенняя куртка. Нижний выдвижной ящик, где обычно в идеальном порядке покоилось его белье, был приоткрыт на пару сантиметров.
Он дернул ручку на себя. Внутри ящика царил непривычный, пугающий хаос.
Обычно Люда после стирки сушила носки на балконной веревке, снимала их, аккуратно складывала пятка к пятке, выворачивала один через другой в тугой ровный колобок и раскладывала по цветам: черные к черным, серые к серым, шерстяные в дальний угол. Сейчас в ящике лежала просто бесформенная гора чистых, сухих, но совершенно разрозненных темных носков, сваленных туда прямо из бельевого тазика.
Толя запустил руку в эту мягкую кучу, выудил один черный носок из плотного хлопка. Затем принялся лихорадочно шарить пальцами по дну, пытаясь найти ему точную пару.
Второй носок оказался тонким, синтетическим, с резинкой в рубчик. Третий был темно-синим, почти не отличимым при тусклом свете спальни, но с отчетливым мелким серым ромбиком по бокам. Четвертый вообще оказался старым домашним, со следами аккуратной штопки на пятке.
– Да что это такое в конце концов! – рявкнул он в пустоту комнаты, чувствуя, как внутри закипает бессильная, унизительная злость.
Он вытащил сразу целую горсть носков, вывалил их прямо на покрывало дивана и начал перебирать руками, прикладывая один к другому. Они не сходились. Одни были выше щиколотки, другие едва прикрывали пятку, у третьих мысок был круглым, у четвертых – зауженным. В полумраке осеннего утра все они казались абсолютно одинаково черными, но стоило поднести их ближе к окну, как оттенки начинали предательски плясать: от вылинявшего графитового до глубокого антрацитового и темно-коричневого.
– Люда! – заорал Толя, выбегая в коридор с двумя совершенно разными носками в дрожащих руках. – Где мои нормальные плотные носки, которые я под туфли надеваю? Почему всё свалено в кучу, как на помойке?!
Люда даже не шелохнулась на своей табуретке. Она посмотрела на его босые бледные ступни, на разномастные черные тряпки в его кулаках и едва заметно усмехнулась уголком губ.
– Я вчера стирку запускала перед отъездом, чтобы тебе чистое оставить, – ровным голосом объяснила она. – С веревки сняла, в ящик положила. Времени сидеть и складывать их по парам у меня не было, я вещи собирала и документы проверяла.
– Ты надо мной издеваешься, что ли? – Толя потряс носками перед ее лицом. – Я взрослый человек, я что, должен полчаса на карачках ползать и выискивать, какой правый, а какой левый? Ты хозяйка в этом доме или кто? Трудно было две минуты потратить и по-человечески сложить?!
– А ты найди одинаковые, Толя, – в ее голосе впервые за утро прорезалась жесткая, колючая нота. – Ты же у нас великий специалист по экономии. Вчера целый вечер меня носом тыкал, высчитывал, сколько рублей в день на мою спину уйдет. Вот сядь и сэкономь свое драгоценное время. Подбери пару сам, без моих бесплатных услуг.
– При чем тут твои услуги вообще?! – задохнулся он от возмущения, пряча за спину зажатые в пальцах носки. – Это обычный бабий долг – мужика одеть и накормить! Я всю жизнь работал, зарплату до копейки в дом нес, ни рубля на сторону не утаил! А ты перед отъездом даже носки разобрать побрезговала, бросила как собаке кость!
– Ты пенсию свою получаешь двадцать второго числа каждого месяца, – Люда медленно поднялась с табуретки, поправила ремень сумки на плече и сделала шаг к нему. – И твоей пенсии, Толя, хватает ровно на то, чтобы оплатить половину нашей коммуналки, купить бензин для твоей ненаглядной машины и два раза в магазин за хлебом сходить. Всё остальное – мясо, овощи, бытовую химию, порошки стиральные и даже чай, который ты сейчас на скатерть пролил, – я покупаю на свои деньги.
Толя отшатнулся на полшага, но промолчать не смог:
– Мы семья, у нас общий бюджет! Зачем ты теперь копейки эти высчитывать взялась?
– А затем, что вчера ты мне лекцию читал про то, как на пенсии экономить надо, – Люда подошла вплотную, глядя ему прямо в глаза. – Давай посчитаем по-честному, раз ты бухгалтерию так любишь. Сколько стоит приготовить тебе завтрак, обед и ужин каждый божий день? Сколько стоит выстирать твои штаны, выгладить твои рубашки, помыть за тобой посуду и сложить твои носки по полочкам? Если ты наймешь чужую женщину со стороны, чтобы она тебе всё это делала, твоей пенсии не хватит даже на две недели ее работы.
Толя открыл рот, чтобы возразить, но слова застряли у него в горле. Лицо его пошло некрасивыми багровыми пятнами.
– Я тридцать лет делала это даром, – продолжала Люда, не повышая голоса ни на полтона. – Потому что думала: мы родные люди, мы друг о друге заботимся. А вчера я поняла простую вещь. Мой труд для тебя ничего не стоит, он как воздух – пока дышишь, не замечаешь. А когда мне один раз в жизни понадобилось подлечить собственную переломанную работу спину за мои же собственные накопленные деньги, я вдруг оказалась транжирой и преступницей.
– Да не говорил я, что ты преступница, – стушевался Толя, опуская глаза на свои босые пальцы. – Я просто сказал, что время сейчас тяжелое, надо придержать средства на черный день…
– Черный день у меня наступит тогда, когда я разогнуться на дачной грядке не смогу, – отрезала она. – И ты возле меня сидеть с ложечкой не будешь, я тебя слишком хорошо знаю. Ты будешь ходить по коридору и нудеть, что пол не мыт и суп не сварен.
В кармане ее пальто коротко и требовательно тренькнул телефон. Люда достала аппарат, скользнула пальцем по экрану и убрала обратно.
– Белая машина у подъезда стоит, номер двести двенадцать. Водитель ждет.
Она взялась за ручку чемодана, легко покатила его по линолеуму к выходу. Замок входной двери щелкнул, впуская в душную прихожую прохладный, влажный воздух лестничной клетки.
Толя стоял как вкопанный, судорожно сжимая в левой руке злополучные носки. В правом кулаке у него остался только вытянутый синий обрывок шерстяной нитки.
– Люда, – неуверенно позвал он в открытую дверь. – А на обед-то мне что варить? Макароны эти твои, их сколько минут в кипятке держать надо, чтобы не разлезлись в кашу?
Люда уже стояла на лестничной площадке возле лифта. Она нажала круглую кнопку вызова, металлическая кабина за шахтой отозвалась далеким гулом и лязгом тросов.
Она повернулась к мужу через порог квартиры. Взгляд ее был абсолютно спокойным, ясным и легким, словно она уже села в вагон скорого поезда и оставила все эти бесконечные кастрюли, грязные сковородки и чужие претензии далеко позади.
– На пачке с макаронами всё крупными буквами написано, Толя. Ты человек грамотный, очки на тумбочке в прихожей лежат. Прочитаешь. И носки заодно найдешь, свет в спальне поярче включи только.
Двери лифта с мягким металлическим шорохом разъехались в стороны. Люда шагнула внутрь, затянула следом колесики чемодана и повернулась лицом к площадке. Створки начали медленно сходиться, отсекая фигуру мужа, так и оставшегося стоять в дверном проеме в своих полосатых трикотажных штанах и с черными клубками в руках.
Через три минуты она уже садилась на заднее сиденье теплой чистой иномарки. Водитель аккуратно пристроил ее чемодан в багажник, захлопнул крышку и тронулся с места, плавно выворачивая со двора мимо мокрых тополей и серых пятиэтажек на широкий проспект.
Люда откинулась на мягкий подголовник, прикрыла глаза и впервые за много месяцев почувствовала, как отпустило тяжелый узел под лопатками. Впереди были две недели тишины, соснового воздуха, теплых минеральных ванн и длинных вечерних прогулок по парку, где никто не будет считать ее шаги и упрекать за каждую потраченную на себя копейку.
А на кухонном столе в их квартире так и осталась сохнуть темная чайная капля на светлой скатерти, вытирать которую Толе теперь предстояло исключительно своими собственными руками.
