— Ну как же так, — тихо сказал он, глядя на цифру на чеке. Обои, клей, шпатлёвка. Сумма самая обычная, ничего лишнего они не брали, выбирали самые дешёвые рулоны, с простым рисунком, без блеска и тиснения.
Игорь стоял у кассы строительного гипермаркета и в третий раз проводил карту через терминал, а аппарат в третий раз выдавал один и тот же противный писк и слово «отказано» на маленьком сером экране.
Анна стояла рядом, держала в руках две упаковки грунтовки, и по её лицу было видно, что она ещё надеется на какую то ошибку банка, на технический сбой, на что угодно, лишь бы не на то, что она уже начинала подозревать.
— Может, лимит какой то, — предположила кассирша, молодая девушка с усталыми глазами, ей самой было неловко за эту сцену, за очередь позади, за мужчину, который топтался у турникета с тележкой.
— Сейчас, я гляну приложение, — сказал Игорь и полез в карман за телефоном.
Он открыл банковское приложение, и цифра на экране была такая маленькая, что ему пришлось прищуриться. Восемьсот двенадцать рублей. Это всё, что оставалось на карте до зарплаты, до которой было ещё десять дней.
Анна тоже посмотрела на экран через его плечо, и он почувствовал, как она замерла, как будто воздух вокруг неё стал плотнее.
— Игорь, — сказала она очень спокойным голосом, слишком спокойным для того, что должно было произойти дальше. — У нас же было почти шестнадцать тысяч. Я сама переводила зарплату позавчера.
— Ну да, было, — сказал он, не глядя на неё, и стал убирать телефон в карман, как будто это могло закончить разговор.
— Игорь, — повторила она, и в этот раз голос уже не был спокойным, — куда делись деньги.
Люди в очереди старались не смотреть в их сторону, но было слышно, как кто то придвинулся ближе, как будто хотел получше расслышать.
— Аня, давай не здесь, — попросил он.
— А где. Дома, где ты мне тоже не скажешь, потому что дома ты вообще не разговариваешь, ты киваешь и уходишь в другую комнату. Здесь, Игорь. Здесь и сейчас, потому что я стою с грунтовкой в руках, а у нас нет денег заплатить за клей для обоев, которые мы два года откладывали.
Он вздохнул, отодвинул тележку к стене, чтобы не мешать очереди, и сказал тихо, почти шёпотом, как будто надеялся, что она не расслышит.
— Я отцу перевёл. На коробку передач. У Нивы полетела коробка, он без машины остался, а ему в поликлинику ездить.
Анна молчала секунд пять, и эти пять секунд были длиннее, чем весь предыдущий разговор.
— Сколько, — спросила она.
— Пятнадцать.
— Пятнадцать тысяч рублей ты отдал на машину, которая старше нашего брака, вместо того чтобы купить клей для стен, на которых голый бетон вот уже третий год.
— Аня, ему нужно было…
— Мне тоже нужно было, — перебила она, и голос у неё дрогнул, хотя она изо всех сил старалась держать себя ровно. — Мне нужны были обои. Мне нужно перестать жить как в общежитии. Мне нужно, чтобы муж хотя бы предупреждал, прежде чем отдаёт последние деньги своему отцу.
Кассирша аккуратно отложила чек в сторону и сказала, что подождёт, пока они разберутся, что можно отойти, никто не торопит. Но Анна уже поставила грунтовку обратно на полку у кассы, тихо, без стука, и сказала, что подождёт на улице.
Игорь остался один у кассы, с половиной тележки строительных материалов, которые он теперь не мог оплатить, и с чувством, которое было ему хорошо знакомо. Это было чувство вины пополам с раздражением, потому что он и сам не до конца понимал, зачем сделал этот перевод именно сейчас, зная, что денег в обрез, зная, что жена ждёт эти обои уже два года.
Он вышел на улицу минут через десять, без покупок. Анна сидела на бордюре возле входа, курткой прикрывала колени от ветра, и смотрела прямо перед собой, в сторону парковки.
— Поехали, — сказал он.
— Поехали, — согласилась она, не глядя на него.
В машине, старенькой Логан, которую они купили ещё до свадьбы, оба молчали. Игорь вёл машину аккуратно, чуть медленнее обычного, как будто хотел растянуть дорогу, отсрочить момент, когда придётся продолжать разговор. Анна смотрела в окно, на серые дома, на рекламные щиты, на людей с колясками.
— Ты хоть понимаешь, — сказала она наконец, когда они уже подъезжали к своему дому, — что мы продукты в долг берём у Тамары из соседнего магазина. Что у меня кредитка почти выбрана до предела. Что ипотека нас каждый месяц выжимает так, что я считаю каждую копейку, прежде чем купить себе новые колготки. А твой отец покупает запчасти на машину, которая, извини, давно должна быть в металлолом сдана.
— Она рабочая, ей просто коробка нужна была, — попытался объяснить Игорь.
— Она была рабочая полтора года назад, когда он её купил. С тех пор она ломается каждый месяц. То стартер, то генератор, то теперь коробка. Сколько мы уже в неё вложили, ты считал?
— Я не веду счёт, Аня, он мой отец.
— А я тебе жена, — сказала она тихо, и в этой тишине было больше боли, чем в любом крике. — И я тоже, вообще то, человек, у которого есть свои нужды. Но почему то каждый раз, когда речь заходит о твоём отце, мои нужды становятся не такими уж важными.
Они поднялись в квартиру молча. Квартира встретила их привычной пустотой. Голые бетонные стены, которые они когда то планировали заклеить в первый же год после сдачи дома, линолеум неопределённого серого цвета, который положили сами, без наёмных рабочих, чтобы сэкономить, и матрас, лежащий прямо на полу в спальне, потому что на кровать денег пока не хватило, все деньги уходили на первоначальный взнос, а потом на ежемесячный платёж по ипотеке.
Анна прошла в кухню, включила чайник, достала из шкафа начатую пачку макарон и банку тушёнки, которую берегла на крайний случай. Сегодня был как раз такой случай.
— Я не хочу с тобой ссориться, — сказал Игорь, стоя в дверях кухни.
— Я тоже не хочу, — ответила она, не оборачиваясь. — Но у меня уже нет сил делать вид, что всё нормально. Ты понимаешь, что мы два года откладываем на обои. Два года, Игорь. Мы едим макароны с тушёнкой три раза в неделю, чтобы отложить лишнюю тысячу. А твой отец в это время меняет запчасти на своей развалюхе, и ты почему то считаешь это более важным, чем то, как живём мы.
— Он один. У него нет никого, кроме меня, — сказал Игорь, и в его голосе была настоящая усталость, не раздражение, а именно усталость человека, который устал оправдываться.
— У него есть пенсия, — напомнила Анна. — И, насколько я знаю, не такая уж маленькая, он всю жизнь на заводе проработал, у него выслуга приличная.
— Пенсии не хватает на ремонт машины, ты же знаешь, сколько сейчас запчасти стоят.
— Так пусть продаст эту машину и купит что то поновее, что не будет разваливаться каждый месяц, — сказала Анна, и в её голосе прозвучала настоящая злость, впервые за весь разговор. — Или пусть ездит на автобусе, как все нормальные пенсионеры. Он ведь не в глухой деревне живёт, у нас в городе автобусы каждые десять минут ходят.
Игорь ничего не ответил. Он сел за маленький кухонный стол, который они купили на распродаже, стол шатался на одной ножке, и они всё собирались его подклеить, но руки не доходили. Он сидел и смотрел, как Анна режет тушёнку в сковородку, спина у неё была прямая, напряжённая, и по этой спине было видно, что разговор ещё не окончен, просто взял паузу.
— Знаешь, что самое обидное, — сказала она через минуту, всё так же не оборачиваясь. — Не то, что ты помог отцу. Помочь родителю, это нормально, это правильно, я бы тебя даже похвалила, если бы у нас были деньги на это. Обидно то, что ты сделал это тайно. Ты не спросил меня, не предупредил, просто взял и перевёл. Как будто я не жена тебе, а какая то помеха, о которой можно не сообщать.
Игорь молчал, потому что возразить ему было нечего. Он действительно не спросил её, действительно сделал перевод втихую, надеясь, что как нибудь пронесёт, что зарплата придёт раньше, чем понадобятся деньги на стройматериалы, что не придётся объясняться.
— Прости, — сказал он наконец. — Я правда не подумал.
— Ты никогда не думаешь, когда дело касается отца, — ответила Анна, и в этом было столько усталой правды, что Игорь почувствовал, как у него сжимается что то внутри.
Ужин прошёл почти в полной тишине. Они ели макароны с тушёнкой, сидя за шатающимся столом, и оба смотрели куда то в сторону, не друг на друга. После ужина Анна ушла мыть посуду, а Игорь достал телефон и написал отцу короткое сообщение, что деньги перевёл, что коробку можно забирать в сервисе. Отец ответил быстро, коротким «спасибо, сынок, выручил», и на этом переписка закончилась.
Игорь долго сидел, глядя в этот короткий ответ, и пытался понять, почему в его груди нет обычного тепла от того, что он помог отцу, а есть только какая то смутная тревога, будто он сделал что то не то, но пока не понимает что именно.
На следующее утро он встал рано, ещё до будильника. За окном было серо, начинался обычный будний день, но у него была причина проснуться раньше обычного. Отец накануне попросил приехать в гараж, помочь с установкой новой коробки, которую забрали из сервиса, но собрать её до конца своими руками уже не успели, требовалась ещё пара часов работы.
Анна ещё спала, когда он тихо собирался в прихожей. Она проснулась от звука закрывающейся двери шкафа, и, хотя глаза у неё были ещё сонные, взгляд был уже совершенно ясным.
— Куда ты, — спросила она, приподнимаясь на локте.
— В гараж, к отцу. Обещал помочь с коробкой.
Анна помолчала, потом сказала, уже спокойнее, без вчерашней злости, скорее с какой то усталой покорностью.
— Хорошо. Только я тебе обед привезу к обеду, а то ты там опять забудешь поесть и придёшь голодный, злой, и мы опять будем ругаться.
Игорь удивился этому предложению, потому что ожидал продолжения вчерашнего разговора, ожидал новых упрёков, а вместо этого получил заботу, и от этого ему стало ещё более неловко.
— Спасибо, — сказал он тихо. — Правда, спасибо.
Гараж отца находился на окраине города, в старом кооперативе, построенном ещё в советское время, длинные ряды железных боксов, крашеных в одинаковый синий цвет, который давно выцвел и облез. Отец приехал раньше, сидел на низкой скамеечке возле открытых ворот гаража.
— Здорово, отец, — сказал Игорь, вылезая из машины.
Виктор Петрович поднялся навстречу, крепко пожал руку сыну. Он был невысокого роста, сухощавый, с лицом, изрезанным морщинами больше от солнца и ветра, чем от возраста, хотя ему уже было под шестьдесят пять. Руки у него были рабочие, с потрескавшимися костяшками, ногти на пальцах обкусаны почти до основания.
— Здорово, сынок. Спасибо, что приехал. Один бы я не справился, поясница совсем замучила.
— Ничего, справимся, — ответил Игорь, доставая из багажника свою рабочую куртку. — Показывай, что там с коробкой.
Они провозились над Нивой около часа. Машина была старая, кузов уже начинал ржаветь по низу дверей, сиденья потёрты до основы, а под капотом всё пахло машинным маслом и чем то ещё, чем обычно пахнет техника, которая давно отслужила свой срок, но продолжает как то ездить.
В середине работы отец вдруг разогнулся, схватился за поясницу и сморщился от боли.
— Ох, не могу, — сказал он. — Прихватило совсем. Ты уж сам заканчивай, сынок, я пойду прилягу немного, а то совсем разогнуться не могу.
Игорь посмотрел на отца с сочувствием, хотя где то на краю сознания мелькнула мысль, что вчера, когда отец звонил просить о переводе денег, голос у него был бодрый, энергичный, никакой поясницы он тогда не упоминал.
— Иди, отдохни, — сказал он вслух. — Я закончу.
Отец ушёл в маленькую пристройку рядом с гаражом, где стоял старый продавленный диван и электрический чайник, и Игорь остался один, продолжая возиться с новой коробкой передач.
Около полудня приехала Анна. Она вошла в гараж с большой сумкой в руках, откуда пахло чем то домашним, свежим, и с термосом, зажатым под мышкой.
— Привет, — сказала она, оглядывая гараж и грязного, измазанного маслом мужа. — Я тебе пирожков привезла, с капустой, и чай в термосе. Отец где?
— Отдыхает, поясница разболелась, — ответил Игорь, вытирая руки о тряпку.
Анна на секунду поджала губы, но ничего не сказала. Она поставила сумку на верстак, достала оттуда пирожки, завёрнутые в чистое полотенце, и налила чай в пластиковую кружку.
— Ешь, пока горячие, — сказала она.
Игорь сел на ту же низкую скамеечку, где утром сидел отец, и стал есть, а Анна присела рядом, поглядывая на разобранную машину.
— Знаешь, — сказала она через минуту, — я не со зла вчера. Я просто устала. Устала считать копейки, устала от того, что мы живём как студенты, хотя нам уже за тридцать.
— Я понимаю, — ответил Игорь с набитым ртом. — Правда, понимаю. Просто отец, он же один остался, мать давно умерла, у него никого, кроме меня.
— Я знаю, — сказала Анна мягче. — Я не против того, чтобы ты ему помогал. Я против того, что ты делаешь это за моей спиной, будто я тебе враг, а не жена.
Игорь кивнул, доедая пирожок, и в этот момент между ними впервые за два дня наступило что то похожее на мир, хрупкое, но настоящее.
После обеда Анна уехала на работу, у неё была вторая смена в аптеке, где она работала фармацевтом, а Игорь остался доделывать работу с машиной. Он затянул последние болты, проверил уровень масла, и решил заодно посмотреть, что с печкой в салоне, отец жаловался, что дует холодным воздухом даже при включённом отоплении.
Он забрался в салон, стал возиться с регулятором заслонки печки, и в процессе работы неловко зацепил рукой замок бардачка. Замок, и без того старый, разболтанный, хрустнул и открылся сам собой, хотя Игорь не собирался его открывать.
Внутри бардачка лежали обычные вещи, документы на машину в потёртой папке, старая тряпка, пачка бумажных салфеток, отвёртка. Но среди этого хлама лежал сложенный вчетверо лист бумаги, аккуратно сложенный, явно не просто засунутый как попало, а именно спрятанный.
Игорь сначала не хотел лезть в чужие бумаги, но что то в этом аккуратном сложении, в том, как этот лист выглядел не к месту среди старых документов на машину, заставило его развернуть его.
Это был график платежей. Договор долевого участия. Он несколько раз перечитал первую строчку, не веря своим глазам. Студия двадцать восемь квадратных метров, в жилом комплексе, название которого Игорь узнал сразу, потому что этот комплекс был одним из самых дорогих новых проектов в городе, с закрытой территорией, консьержем, подземным паркингом.
Ежемесячный платёж составлял восемьдесят пять тысяч рублей. Игорь снова и снова пробегал глазами эту цифру, потому что она никак не укладывалась в голове. Восемьдесят пять тысяч в месяц. Это было почти вдвое больше, чем весь его собственный доход.
Он листал график дальше, руки у него слегка дрожали. Внизу страницы, в графе последних платежей, стояла отметка о внесении досрочного платежа. Дата была вчерашняя. Сумма пятнадцать тысяч рублей. И подпись, аккуратная, узнаваемая с детства, подпись Виктора Петровича.
Игорь стоял в салоне старой Нивы с этим листом в руках, и вокруг него как будто всё стало очень тихим, даже звуки гаражного кооператива, обычные шумы, стук металла где то в соседнем боксе, голоса, всё это отошло куда то далеко.
Он вспомнил вчерашний разговор с отцом по телефону, взволнованный голос, слова про то, что коробка передач сломалась совсем не вовремя, что без машины он как без рук, что ему очень нужна помощь, что он и не просил бы, если бы не крайняя необходимость.
Он вспомнил, как сам, лёжа ночью рядом со спящей Анной, чувствовал вину, но убеждал себя, что поступил правильно, что помочь пожилому больному отцу это не просто долг, это нормально, это то, что должен делать хороший сын.
А оказалось, что отец не бедствует. Отец покупает квартиру. Новую, дорогую, в престижном комплексе, где вечерами наверняка зажигается красивая подсветка у фонтана на территории, где консьерж встречает жильцов у входа, где паркинг тёплый, а не как этот старый бокс с протекающей крышей.
Игорь медленно сложил лист обратно, аккуратно, как он был сложен изначально, и положил его на верстак, не убирая обратно в бардачок. Руки у него были в масле, и на белом листе остались тёмные отпечатки пальцев, но это уже было не важно.
Он вышел из машины и сел на скамейку, где недавно сидела Анна с пирожками, и стал ждать. Отец появился минут через десять, ещё немного прихрамывая, хотя хромота показалась Игорю теперь странно неубедительной, будто заученной.
— Ну как, сынок, справился? — спросил отец бодрым голосом, совсем не похожим на голос человека, который час назад не мог разогнуться от боли в пояснице.
Игорь молча указал глазами на верстак, где лежал развёрнутый лист бумаги.
Виктор Петрович подошёл ближе, увидел бумагу, и лицо у него на мгновение изменилось, стало напряжённым, но он быстро взял себя в руки и попытался придать голосу непринуждённость.
— А, это, — сказал он, беря лист в руки. — Да это так, было дело, интересовался квартирой, друг посоветовал, риелтор один знакомый показывал варианты.
— Отец, — сказал Игорь тихо, — там твоя подпись. Договор долевого участия. И платёж внесён вчера, пятнадцать тысяч, как досрочное погашение.
Виктор Петрович молчал несколько секунд, и в этой тишине было видно, как он взвешивает, что сказать, как выкрутиться, но выкрутиться было уже никак нельзя, потому что цифры и даты говорили сами за себя.
— Ну купил, — сказал он наконец, уже без прежней бодрости в голосе, но и без раскаяния, скорее с какой то усталой обречённостью человека, которого поймали, но который не считает себя виноватым. — Что тут такого. Мне же тоже где то доживать надо, сынок. Не всё же в этой развалюхе трястись.
— А деньги на первоначальный взнос откуда, — спросил Игорь, чувствуя, как в груди у него разгорается что то, чему он пока не мог подобрать название, не совсем злость, а скорее горькое разочарование, смешанное с ощущением, что его использовали.
— Накопления, — сказал отец коротко. — Всю жизнь копил, сынок, ты же знаешь, я не мот, не транжира.
— А пятнадцать тысяч, которые я тебе вчера перевёл, — Игорь смотрел на отца в упор, — тоже пошли на коробку передач, или сразу в счёт квартиры?
Отец отвёл глаза, и это было красноречивее любого ответа.
— Ну и там, и там, — пробормотал он. — Коробку то я купил, ты сам видел, чек есть. А эти пятнадцать тысяч, они и правда лишние оказались, я подумал, чего добру пропадать, внесу досрочно, чем на карте лежать будут.
— То есть ты попросил у меня денег на ремонт машины, зная, что у нас с Аней каждая копейка на счету, зная, что мы два года на обои копим, — Игорь говорил медленно, стараясь не сорваться на крик, — а сам в это время платишь по восемьдесят пять тысяч в месяц за квартиру, о которой нам ни разу не сказал.
— Игорь, ты не понимаешь, — начал отец, но сын перебил его, впервые за весь разговор повысив голос.
— Я прекрасно понимаю, отец. Я понимаю, что ты соврал мне. Не один раз, а постоянно, все эти месяцы, пока просил денег на бензин, на запчасти, на лекарства. Сколько я тебе за последний год перевёл, ты хоть считал?
Виктор Петрович молчал, глядя куда то в сторону, на разобранные инструменты, на масляные пятна на бетонном полу.
В этот момент к гаражу подъехала машина Анны. Она успела отпроситься с работы пораньше, хотела удивить мужа, заехать за ним, помочь собрать инструменты, но, выйдя из машины, сразу почувствовала, что здесь произошло что то серьёзное.
— Что случилось, — спросила она, переводя взгляд с побледневшего лица мужа на растерянного свёкра.
Игорь протянул ей лист бумаги молча, потому что говорить у него уже не было сил. Анна взяла лист, быстро пробежала его глазами, и Игорь заметил, как у неё изменилось лицо, как исчезло удивление и появилось что то похожее на горькое понимание.
Она не стала кричать. Она вообще была не из тех, кто кричит в такие моменты, в отличие от многих других она умела быть тихой и от этого ещё более страшной в своей правоте.
— Ну надо же, — сказала она, глядя на свёкра с грустной усмешкой на губах. — Мы люди бедные, копеечку считаем, продукты в долг берём, обои два года откладываем. А вы, Виктор Петрович, оказывается, студию себе покупаете. Двадцать восемь квадратов, престижный комплекс. Вам же доживать надо как то, желательно в новой студии.
Виктор Петрович не смотрел на неё, он смотрел в пол, и было видно, что ему нечего возразить, что все слова, которые он мог бы сказать в свою защиту, звучали бы жалко и неубедительно.
— Аня, ты не понимаешь ситуацию, — попытался вставить он, но и сам понимал, что слова эти звучат пусто.
— Понимаю, Виктор Петрович, — ответила она спокойно, слишком спокойно для того, что она сейчас говорила. — Прекрасно понимаю. Вы просите деньги у сына, зная, что мы живём в квартире с бетонными стенами и матрасом на полу, и в это же время вносите досрочные платежи за собственную студию. Что тут непонятного.
Игорь стоял рядом, молча, и слушал этот разговор, как будто он происходил не с ним, а с кем то другим, где то далеко, а он только наблюдатель. Внутри у него всё бушевало, но снаружи он оставался неподвижным, будто окаменевшим.
— Я хотел вам сказать, потом, когда всё уладится, — сказал отец тихо, всё ещё не поднимая глаз.
— Когда, — спросил Игорь резко. — Когда полностью выплатите, тогда бы и сказали? Через десять лет?
Отец не ответил, и это молчание было признанием.
Игорь молча подошёл к верстаку, положил бумагу обратно, аккуратно, как будто хотел, чтобы всё это выглядело так, будто он её и не открывал вовсе. Потом он взял тряпку, тщательно вытер руки от масла, хотя они уже почти отмылись, и стал снимать свою старую рабочую робу, которую держал специально для таких выездов в гараж.
— Поехали домой, — сказал он, обращаясь к Анне, но глядя при этом на отца. — Пусть сам зачищает.
Отец поднял голову, в глазах у него мелькнуло что то похожее на испуг.
— Игорь, ты о чём. Как это, сам, я же не разберусь до конца, там ещё патрубки подключить надо, я в этом ничего не понимаю.
— Разберётесь, — ответила за мужа Анна, беря его под руку. — Вы же человек не бедный, можно нанять мастера. У вас теперь есть на это средства, я так понимаю.
Она сказала это без злобы, спокойным, почти будничным тоном, но в этой спокойной фразе было больше горечи, чем в любом крике.
Они сели в машину Анны, оставив Игорев Логан прямо у гаража, договорившись, что за ним Игорь заедет позже, один. Отец остался стоять у ворот гаража, растерянный, постаревший как будто за эти несколько минут ещё больше, и смотрел им вслед.
Всю дорогу домой оба молчали. Анна вела машину аккуратно, поглядывая изредка на мужа, который сидел, отвернувшись к окну, и было видно, что внутри у него идёт какая то тяжёлая работа, что он что то обдумывает, переваривает, и мешать ему сейчас не стоит.
— Ты как, — спросила она осторожно, когда они уже подъезжали к дому.
— Не знаю, — честно ответил Игорь. — Я вообще не понимаю, что сейчас думать. Столько лет я считал, что помогаю ему, потому что он один, потому что ему тяжело, а оказалось, что он меня использовал. Все эти переводы, все эти займы на запчасти, на лекарства.
— Может, не все были враньём, — сказала Анна мягко, хотя было видно, что и она сама не очень в это верит. — Может, машина правда ломалась.
— Может, — согласился Игорь. — Но студию то он от меня скрывал не просто так. Он знал, что если я узнаю, я перестану помогать.
Анна не ответила на это, потому что ответить было нечего. Правда была слишком очевидной, слишком горькой, и добавлять к ней ничего не требовалось.
Дома они долго сидели на кухне, не включая свет, хотя за окном уже начинало темнеть. Ужинать не хотелось, разговаривать тоже, и они просто сидели рядом, и это молчание было каким то другим, не тем тяжёлым молчанием после ссоры, а молчанием людей, которые пережили вместе что то важное и теперь нуждаются в тишине, чтобы это осмыслить.
— Знаешь, что самое обидное, — сказал Игорь наконец, глядя в темноту за окном. — Не деньги. Деньги мы бы как нибудь пережили, в конце концов, это не такая уж большая сумма для нашей семьи, пятнадцать тысяч. Обидно, что он врал. Все эти годы.
— Ты будешь ему звонить, — спросила Анна.
— Не знаю, — честно ответил Игорь. — Пока не знаю.
В последующие дни отец звонил несколько раз, но Игорь не отвечал, откладывал разговор, не готов был ещё выяснять отношения, не знал, что сказать. Анна не давила на него, не спрашивала, почему он не берёт трубку, просто была рядом, готовила ужины, ходила на работу, и в доме постепенно установилось какое то новое, хрупкое равновесие.
Через неделю после случая в гараже они решили всё таки начать клеить обои, те самые, дешёвые, с простым рисунком, которые чуть было не остались неоплаченными в тот злополучный день. Деньги на них нашлись, Анна сняла немного с кредитки, хотя очень не любила это делать, но решила, что откладывать больше нельзя, что стены голого бетона уже стали символом чего то, от чего хотелось поскорее избавиться.
Клеили сами, без мастеров, вечерами после работы. Игорь замешивал клей в старом тазу, Анна раскатывала рулоны на полу в коридоре, где было достаточно места, и они вдвоём, с трудом удерживая длинные полосы бумаги, приклеивали их к стенам, стараясь не оставлять пузырей и складок.
— Криво, — заметила Анна, отступив на шаг и оценивая результат первого приклеенного полотна.
— Ничего, выровняется, когда высохнет, — успокоил её Игорь, хотя сам не был в этом уверен.
Они работали молча, но это молчание было совсем другим, чем то тяжёлое молчание последних недель, это было молчание людей, занятых общим делом, сосредоточенных, и в этой сосредоточенности была какая то тихая близость, которой им не хватало последнее время.
— Помнишь, — сказала Анна, макая валик в клей, — как мы въезжали сюда, три года назад, и ты обещал, что через полгода стены будут обклеены.
— Помню, — усмехнулся Игорь. — Оптимист был.
— Реалист теперь, — сказала она, и в её голосе не было упрёка, скорее какое то тёплое понимание.
К концу вечера они успели оклеить полностью только одну стену в гостиной, но даже это казалось огромным достижением после стольких лет голого бетона. Они стояли рядом, оба измазанные в клее, уставшие, и смотрели на эту первую стену с рисунком, простеньким, недорогим, но своим.
— Красиво, — сказала Анна тихо.
— Красиво, — согласился Игорь.
В этот момент зазвонил его телефон. На экране высветилось имя отца. Игорь посмотрел на экран, потом на Анну, и она молча кивнула, как бы говоря, что решение за ним, что она не будет давить ни в ту, ни в другую сторону.
Он не взял трубку. Просто дал звонку затихнуть самому.
— Не готов ещё, — сказал он тихо, будто извиняясь.
— Ничего, — ответила Анна. — Когда будешь готов, тогда и поговоришь. Он никуда не денется.
Прошло ещё около месяца. За это время они успели оклеить почти всю квартиру, кроме кухни, которую решили оставить на потом, потому что там требовалась ещё и новая плитка на фартук, а денег пока хватало только на обои для жилых комнат. Но даже это преображение было заметно, квартира постепенно переставала выглядеть как временное пристанище и начинала становиться похожей на настоящий дом.
Отец за это время звонил ещё несколько раз, но Игорь брал трубку редко, разговоры были короткими, формальными, без прежней теплоты. Виктор Петрович пытался объясниться, говорил что то про то, что хотел сделать сюрприз, что не думал, что сын так это воспримет, что квартира эта не для себя даже, а чтобы было что оставить внукам, когда они появятся.
Игорь слушал эти объяснения с недоверием, потому что цифры не складывались с этими словами, восемьдесят пять тысяч в месяц это была слишком серьёзная сумма для человека, который якобы копил на будущее внуков, но не хотел вникать в детали, не хотел новых выяснений, ему просто нужно было время.
Однажды вечером, когда они с Анной сидели на кухне, пили чай после ужина, зазвонил телефон, и снова это был отец. Игорь взглянул на экран, вздохнул, и на этот раз всё таки ответил.
— Да, отец, слушаю.
Голос Виктора Петровича в трубке звучал взволнованно, почти обиженно.
— Игорь, сынок, ты почему трубку не берёшь. Я уже третий день звоню, а ты сбрасываешь. Мне Валентина твоя тётка звонила, спрашивала, что случилось, я ей рассказал, что ты меня бросил одного с разобранной машиной, представляешь, стоит до сих пор недособранная, я сам не могу справиться, а ты и не приезжаешь, и не звонишь.
Игорь почувствовал, как в груди у него поднимается волна раздражения, смешанная с усталостью. То, что отец успел уже пожаловаться родственникам, представить всё так, будто это он, Игорь, поступил плохо, бросил отца в беде, было последней каплей.
— Отец, — сказал он ровным голосом, стараясь не срываться на крик, хотя очень хотелось, — я не собираюсь сейчас обсуждать машину. У нас с Аней своих дел хватает. Нам ещё кредит за квартиру платить.
— Игорь, но машина же, — начал было отец, но Игорь перебил его, уже не сдерживаясь.
— Мы люди молодые, но бедные, отец. Каждую копеечку считаем. Извини, но помочь сейчас не могу.
Он нажал на кнопку сброса и положил телефон на стол, экраном вниз, чтобы не видеть, если отец перезвонит.
Анна смотрела на него через стол, и в её взгляде было и сочувствие, и что то похожее на гордость.
— Тяжело было, — спросила она тихо.
— Тяжело, — признался Игорь. — Но по другому уже никак.
Они сидели молча какое то время, допивая остывающий чай, и за окном темнело, зажигались огни в соседних домах, обычный вечер обычной семьи, которая клеит дешёвые обои по вечерам и считает каждую копейку до зарплаты, но которая, кажется, наконец начинает понимать, где проходит граница между заботой и тем, чем эта забота может обернуться, если её не замечать вовремя.
Телефон на столе снова завибрировал, коротко, один раз, пришло сообщение. Игорь не стал сразу смотреть, кто пишет, просто сидел, глядя на тёмный экран, а Анна встала, подошла к раковине, начала мыть посуду, и звук льющейся воды заполнил кухню, привычный, домашний звук, за которым можно было спрятаться от любых сложных вопросов ещё хотя бы немного.
