«Не трать деньги на эту собаку», — убеждал сосед, Но Татьяна решила поступить по-своему

Собака лежала на дне канавы и смотрела на Татьяну так, будто всё про неё давно поняла и ни на что уже не надеется.

Стоял конец октября. Дождь сёк вторые сутки без передыху, дорога раскисла, и велосипед ехал не по колее, а плыл по ней. Татьяна возвращалась из Сосновки, куда возила пенсии, и спешила. Сумка с квитанциями оттягивала плечо, ноги гудели, и в голове была одна мысль: домой, к печке, снять мокрые чулки.

У поворота на Лысую горку она проехала бы мимо. Но в канаве, в жухлой траве, что-то рыжело. Не лист и не тряпка. Бок у этого рыжего ходил вверх-вниз, часто и мелко, как у загнанной птицы.

– Ах ты, господи, – сказала Татьяна.

Она бросила велосипед на обочину и спустилась по скользкому откосу, цепляясь за ивняк. Собака была крупная, рыжая, с тёмными подпалинами на груди. Левое ухо порвано давно и зарубцевалось. На шее стояла вытертая до кожи полоса: ошейник носила, и долго. Задние лапы лежали как чужие, вывернутые не в ту сторону, в какую их создавала природа.

На асфальте не было ни следа тормоза, ни осколка. Только сладковатый дух бензина в мокрой траве. Проехали, ударили, не остановились. А может, и остановились, и вытащили из машины, и бросили, чтоб не возиться. Такое тоже бывает.

Собака не скулила. Это Татьяну и обмануло, и тронуло сильнее всего. Побитая животина обычно воет, ищет глазами человека. А эта лежала молча.

Татьяна присела на корточки и протянула руку.

Собака оскалилась. Зубы показала крепкие, ещё молодые, верхняя губа дрожала. Но оскал вышел жалкий, на последнем дыхании, и она сама, кажется, это поняла. Морда опустилась в грязь.

– Тихо, тихо, мать, – сказала Татьяна. – Я тебя не обижу. Мне тебя просто забрать надо. Слышишь? Забрать.

Что собака слышит, а что нет, никто не знает. Но когда Татьяна стянула с себя дождевик и подвела под рыжие бока, собака дёрнулась, коротко взвизгнула и обмякла. Сомлела, поняла Татьяна. И слава богу.

Весила она как мешок картошки. Татьяна выволокла её на дорогу, увязала в дождевик и в старую шаль, что всегда возила в сумке на случай ветра, и приспособила на велосипед. Ремнём подтянула, чтоб не сползла. Ехать с таким грузом было нельзя, и четыре версты она вела велосипед под руль, по щиколотку в жидкой глине, и всю дорогу разговаривала.

– Вот уж, – говорила она. – Вот уж нашла заботу на старости лет. Николай бы порадовался.

Про Николая сказала и осеклась. Дальше шла молча.

«Не трать деньги на эту собаку», — убеждал сосед, Но Татьяна решила поступить по-своему

В Малые Ключи добралась затемно. Деревня тянулась одной улицей, длинной, как жалоба: двадцать три двора, из них жилых одиннадцать. Окна горели через дом. У Нюры Веселовой мигал телевизор, в других избах светили лампочки на сорок ватт, потому что пенсия не позволяла роскошествовать.

На лавке у Татьяниного палисадника сидел сосед, Фёдор Кузьмич Бровкин, и курил, пряча папиросу в кулак от дождя. Двадцать лет он бригадирил в колхозе, и привычка глядеть на людей так, будто они недовыполнили план, въелась в него до самых костей.

Он поднялся, разглядел груз на багажнике, и брови у него поползли вверх.

– Это что у тебя?

– Собака, Фёдор Кузьмич.

– Вижу, что не баран. Живая?

– Дышит.

– Ненадолго, – сказал он и бросил окурок в лужу. Тот зашипел. – Ты глянь, куда её приложило. Зад весь перебит. Это ж не лечится, Андревна. Это только в сказках лечится.

Татьяна молча отвязывала ремень. Руки закоченели и были как чужие.

– Не трать деньги на эту собаку, – сказал Кузьмич. Сказал жёстко, будто приказ отдал. – Слышишь, что говорю? Ты баба разумная. Повезёшь к ветеринару, он с тебя тыщ десять сдерёт, только чтоб глянуть. А потом скажет: усыпляйте. Вот и вся наука. Лучше сразу. Я могу. У меня ружьё в чулане.

– Ружьё поберегите, – сказала Татьяна.

– Я ж тебе добра желаю.

– Знаю, что желаете. Помогите лучше калитку придержать.

Кузьмич постоял. Желваки ходили под небритой щекой. Потом всё-таки подошёл и придержал калитку, и пока Татьяна проносила собаку, смотрел не на неё, а в сторону, на тёмный лес за огородами.

– Дура ты, – сказал он ей в спину, но без злости, а как-то устало. – Хорошая баба, а дура.

В избе она постелила у печки старый овчинный тулуп, в котором Николай ходил на сенокос, и уложила собаку. Растопила, нагрела воды, отмыла грязь с шерсти тряпкой, осторожно, по шерсти, чтоб не тревожить лапы. Собака очнулась на втором ведре. Лежала не шевелясь, только глаза ходили за Татьяной: туда, сюда, к печке, к двери.

– Пить хочешь, – сказала Татьяна и налила воды в мисочку, из которой когда-то пил Тузик.

Мисочка два года стояла на полке в сенях, и Татьяна всё не решалась её выбросить. Собака потянулась и сделала три глотка, долгих, с передышкой.

Номер ветеринара нашёлся на объявлении, которое ещё с лета лепилось к двери магазина: «Ветклиника в Заречье. Приём ежедневно». Татьяна переписала его на обороте квитанции. Связь в Ключах брала только у колодца и на крыльце, если стать на правую ступеньку. Она вышла под дождь с трубкой и стала на правую ступеньку.

Ответил молодой голос, усталый, но не злой.

– Артём Сергеевич слушает.

Она рассказала коротко, как привыкла докладывать: где нашла, что видит, как дышит. Он спросил про десны. Розовые, ответила она, не белые. Спросил, ест ли. Не ест, пьёт.

– Везите завтра к восьми. Не кормите. Человеческих обезболивающих не давайте, ни в коем случае. И скажу сразу, чтоб потом не было разговоров: это недёшево. Вы понимаете?

– Понимаю.

– И не факт, что получится.

– Понимаю, – повторила Татьяна. – Привезу.

Она ещё минуту постояла на крыльце, слушая, как дождь барабанит по железу. Потом вернулась в избу, влезла на печь и достала с дальнего края левый валенок. Валенок был Николаев, с подшитой пяткой. В нём, свёрнутые в тряпицу, лежали деньги.

Тридцать восемь тысяч четыреста рублей. Она пересчитала дважды, хотя сумму знала наизусть.

Деньги на памятник.

Николай умер два с половиной года назад, в апреле, на картофельной борозде, с ведром семенной картошки в руке. Упал и не встал. Сердце, сказали потом. Татьяна нашла его через час, когда позвала обедать, а он не откликнулся. Крест на могиле стоял деревянный, из лиственницы: брус Николай сам про запас приберёг, а сколотил Витька Гусев.

Дерево потемнело, надпись выцвела. На гранитный памятник, с портретом и фамилией, Татьяна собирала тридцать месяцев. Каждый рубль, который можно было не потратить, каждую сотню от огородной смородины, что продавала дачникам. Не хватало ещё тысяч двадцати пяти, и к будущей осени, глядишь, она бы набрала.

Николай собак любил той любовью, которой не стесняются мужики, что руки не боятся измазать. Тузика подобрал щенком на станции, и тот прожил с ними пятнадцать лет. Под конец ослеп, ходил по двору, держась носом за Николаевы штаны.

«У скотины, Таня, душа та же, – говаривал он. – Слов у неё нет, вот и вся разница».

Татьяна сидела с валенком на коленях. В углу собака вздохнула во сне, тяжело, по-человечьи.

– Памятник подождёт, – сказала Татьяна вслух. – Тебе, Коль, не холодно. А она в канаве мёрзла.

Ответа не было. Только в печи треснуло полено.

Автобус на Заречье ходил раз в день, в шесть сорок. Звали его в деревне «пазиком», хотя марка давно стёрлась вместе с краской. Водитель Михалыч, толстый и неразговорчивый, увидел Татьяну с собакой, завёрнутой в тулуп, затряс щеками.

– Куда с псиной? Не положено.

– Лечить, Михалыч.

– Не положено, я говорю.

– Тогда пешком пойду, – сказала Татьяна. – Тридцать два километра, к обеду доковыляю. А собаку на себе понесу.

Михалыч посмотрел на неё, на жерди, на рыжую морду, торчащую из овчины. Хмыкнул, высморкался.

– Клади на заднее. Только чтоб не нагадила. И если кто из пассажиров против, сама разбирайся.

Против оказалась только Нюра Веселова, которая ехала в район за таблетками. Она села через проход и первые десять минут молчала, как набитая ватой. Потом не выдержала.

– Танька. Ты что, с ума сошла?

– Не знаю, Нюра. Может.

И тут из тулупа донёсся сиплый, трудный вздох. Нюра замолчала до самого Заречья и всю дорогу смотрела в окно, хотя смотреть там было не на что: поля, голая берёзовая посадка, туман.

Ветклиника помещалась в бывшем магазине «Промтовары». На стеклянной двери был нарисованный кот, внутри пахло хлоркой и травами. Артём Сергеевич вышел навстречу высокий, широкоплечий, лет тридцати, в мятой зелёной куртке. Руки большие, а двигались осторожно, как у человека, привыкшего к хрупкому. Он глянул на собаку, на Татьяну,

– Давайте сюда.

Пока делали рентген, Татьяна сидела в коридоре на клеёнчатом диванчике и читала плакат про клещей, и прочла его раз пять. Наконец Артём Сергеевич вышел со снимком и подсел рядом.

– Значит, так. Таз цел, это повезло. А вот правое бедро сломано, вот здесь, косой перелом со смещением. Слева разрыв связок в колене. Внутри вроде ничего страшного, но я бы ещё УЗИ сделал.

– Это лечится?

– Лечится. Правое надо оперировать: пластина, винты. Левое подшивать, потом покой. Операция, наркоз, препараты, три-четыре дня у нас в стационаре. – Он назвал цифру. Двадцать восемь тысяч.

Татьяна кивнула. Ничего не сказала.

– Я не договорил, – ветеринар потёр переносицу. – Шансы шестьдесят на сорок. Что ходить будет, скорее всего да. Что красиво ходить будет, нет. Хромота останется. И вот ещё. – Он показал на снимке рёбра. – Видите, эти старые, сросшиеся? И плечо. Это не от машины. Её били, и не раз. Лет ей пять-шесть. Либо потерялась, либо выкинули. Такие собаки бывают… всякие. Могут и не подпустить.

– Подпустила, – сказала Татьяна. – Вчера. Один раз. Не укусила.

– Ну. – Он помолчал. – Я обязан сказать, вы не обижайтесь. Усыпить бесплатно, это нормально. Никто вас не осудит.

– Артём Сергеевич, – сказала Татьяна. – Мне пятьдесят восемь лет, и пенсии я разношу тридцать один год. Люди осуждают чаще, чем вы думаете, и мне это давно всё равно. Мне надо, чтоб она встала.

Он взглянул на неё иначе. Не как на тётку из деревни с больной собакой, а как на человека.

– Ладно, – сказал он. – Тогда заберу.

Деньги она отсчитала прямо в коридоре, на клеёнчатом диванчике: пять тысячных, остальное пятисотками, сотнями и мятыми десятками. Пачка вышла толстая, неуклюжая. Артём принял её молча и пересчитывать не стал.

Перед тем как собаку унесли в операционную, Татьяна задержалась. Собака лежала на столе, вялая от укола, глаза уже плыли. Но когда Татьяна положила ладонь ей на лоб, рыжая морда повернулась, и сухой горячий нос ткнулся в руку. Один раз, коротко.

– Вот и договорились, – прошептала Татьяна. – Вот и хорошо.

И сама испугалась: голос дрогнул.

Назад она ехала двухчасовым автобусом без собаки и впервые за много лет не знала, куда девать руки.

Вечером позвонила дочь. Лена жила в городе, работала в страховой и звонила по средам и воскресеньям, а тут вторник. Значит, Нюра уже донесла.

– Мам, что там у тебя?

– Здравствуй, Леночка.

– Здравствуй, здравствуй. Мне тётя Нюра звонила. Говорит, мать твоя ополоумела, тридцать тысяч на собаку выкинула. Это правда?

– Двадцать восемь.

– Мама! – В трубке что-то стукнуло, наверное, Лена села или поставила чашку. – Это же отцу на памятник! Ты два года копила! Я предлагала добавить, поставили бы вместе, ты отказалась, сказала, сама. И вот.

– Вот, – согласилась Татьяна.

– Ты что, собаку больше отца любишь?

Татьяна подержала трубку на отлёте и поглядела на неё, как на чужую вещь. Потом приложила к уху.

– Лена, – сказала она медленно. – Отец не мёрзнет. А она в канаве мёрзла. Всё. Ты на меня не кричи, мне и без того тошно.

– Да чего тебе тошно-то?

– Что, может, зря. Что не вытянет. Что деньги ушли, а собаки не будет. Вот чего. А про памятник я сама решу.

В трубке стало тихо. Было слышно, как далеко-далеко, в городе, проехала машина.

– Папа бы так и сделал, – сказала наконец Лена другим голосом. – Он бы тоже, мам. Я просто не подумала.

– Подумай, – сказала Татьяна. – Не к спеху.

Три дня Малые Ключи обсуждали Татьяну. У колодца, в магазине Зинаиды, на остановке под навесом. Одни говорили: чудная стала после Николая. Другие: ну так человек живой, чего ж ей, тоскливо одной. Третьи считали вслух: тридцать тысяч, это ж сколько дров можно взять, да ещё на уголь осталось бы.

Кузьмич в разговорах не участвовал. Ходил по улице молча, брови нахмурены. Только раз, встретив Татьяну у колодца, спросил:

– Ну, что твоя?

– Оперируют сегодня.

– Угу, – сказал он и понёс вёдра дальше. Хотя вёдра были полные ещё до разговора.

Артём позвонил на шестой день. Операция прошла, держится, в воскресенье он сам привезёт, ему по пути. Татьяна положила трубку и подумала, что по пути в Малые Ключи нет ничего, одно болото. Но промолчала.

Он приехал на стареньком «Ниве», внёс собаку в избу, уложил на тулуп и полчаса объяснял: как переворачивать, как носить на полотенце, как мазать швы, какие таблетки когда давать. Две недели никакой беготни и прыжков, звонить можно в любой час.

– Сколько с меня за дорогу? – спросила Татьяна.

– Нисколько. Мне по пути.

– Какой по пути, у нас тупик.

Он улыбнулся, впервые за всё время, и стал совсем молодым.

– Как назвали?

– Верка.

– Почему Верка?

– Потому что верю в неё, – сказала Татьяна и сама удивилась, как просто это вышло.

Первую неделю Верка лежала как брёвнышко. Пила, когда подносили.

Каждые четыре часа собаку надо было переворачивать. Татьяна завела будильник, старый, жестяной, с двумя колокольчиками, ещё брежневский, и по ночам вскакивала от его дребезга как ужаленная. Подводила руки под рыжие бока, переворачивала, подтыкала тулуп. Верка поначалу скалилась. Потом перестала. Потом просто закрывала глаза и терпела.

На девятый день Татьяна сидела на низкой табуретке и чистила картошку. Вдруг почувствовала на ноге тяжесть. Опустила глаза. Верка, подтянувшись на передних лапах, подползла и положила тяжёлую голову ей на тапочку. Лежала не шевелясь и смотрела в сторону, мол, я тут случайно.

Татьяна не шелохнулась. Чистила картошку, пока вода в миске не остыла, и ногу не убрала.

На шестнадцатый день Верку удалось поставить на ноги в полотенце, продетом под брюхо. Татьяна держала концы на весу, как держат дитя в первых шагах. Собака дрожала мелкой дрожью. Задние лапы подгибались, правая висела плетью, и Верка смотрела на них с недоумением: а это чьё, моё ли?

– Ничего, – говорила Татьяна. – Раньше не умела, теперь научишься. Жизнь, она вся из «научишься».

Страх из неё выходил медленнее, чем кость срасталась. Верка вздрагивала от любого резкого звука. Хлопнет дверь, и вся поджимается. Упадёт ведро, и она ползёт под лавку, не вытащить. А уж от мужских голосов… В ту пору к Татьяне зашёл Витька Гусев, тракторист, парень безобидный, ласковый, тридцати четырёх лет. Вошёл, топоча кирзовыми сапогами, весёлый, и сказал: «Тёть Тань, здорово! Где твоя найдёнка?» Верка дико, пронзительно взвизгнула, забилась под лавку, и по полу расползлось мокрое пятно.

Витька застыл с шапкой в руке.

– Чего это она?

– Боится, – сказала Татьяна. – Ты, Вить, сапоги сними, а? Не тебя боится. Сапог.

Витька в одних носках на цыпочках подошёл к лавке, присел на корточки и заговорил голосом, каким говорят с младенцами и с трактором в мороз:

– Ну ты чего, рыжая? Ну чего? Я ж не злой. Я ж Витька.

Через неделю он привёз из района пакет корма и оставил на пороге, сам не заходя. Сказал, что по акции взял.

А Кузьмич через двор ходил каждый день: к колодцу, в магазин, снова к колодцу. На Татьянино крыльцо не заглядывал. Но однажды в декабре, когда Верка уже выползала на крыльцо дохнуть воздухом и лежала там на тулупе, он шёл мимо с пустым ведром и остановился у палисадника.

– Живёт?

– Живёт.

– Хм.

Постоял, хотел идти дальше, но ноги почему-то повернули к калитке. Он вошёл во двор, поднялся на первую ступеньку. И Верка, до того лежавшая в полудрёме, вскинулась. Прижалась к доскам, уши вдоль головы.

Кузьмич замер. Лицо у него, всегда твёрдое, как сапог, вдруг посерело, брови сошлись. И в этих бровях Татьяна увидела не злость, а то, что видела только в день, когда хоронили Николая: человек стоит и ничего не может поправить.

– Это её били, Андревна, – сказал он тихо. – Крепко били. Вот так они ложатся, которых палкой учили. Это не от тебя, это они вообще.

– Знаю, – сказала Татьяна.

Он смотрел на собаку. Потом медленно, чтоб не пугать, спустился со ступеньки и ушёл, оставив ведро у калитки. Ведро так и стояло до утра.

К Новому году выпал снег, настоящий, по колено. Деревня стала тихой, бело-синей, дымы над крышами стояли столбами. Верка уже ходила: неловко, припадая на правую заднюю и оттопыривая левую, с каким-то особым пританцовыванием, будто шла по горячему. Ходила от крыльца до калитки и обратно, как часовой.

В тот вечер Кузьмич пришёл за спичками. «Какие спички», – подумала Татьяна, потому что у него их было два короба, она видела в магазине. Но спички дала. Он взял и не ушёл. Сел на ступеньку, достал папиросу и долго мял её в пальцах.

Верка лежала у печки и смотрела на него. Не пряталась.

– Был у меня пёс, – сказал Кузьмич, не оборачиваясь. – Дозором звали. Лайка. Я его щенком у Прохорова взял, выкормил. Одиннадцать лет мы с ним по лесам ходили. На белку, на куницу, один раз на лося, там я его чуть не потерял. Умный был, зараза. Слов не знал, а всё понимал. Как жена, ей-богу, только не ворчал.

Татьяна молчала. Она знала, что сейчас говорить нельзя.

– Девяносто шестой год. Ты помнишь. Колхоз развалился, зарплату не давали, на одной картошке сидели. У Тамары моей лёгкие, она лежала. А тут Дозор в капкан влетел. Чужой, браконьерский, кто-то поставил у стёжки. Ногу ему вот тут разодрало, – Кузьмич показал на свою ногу выше колена, – кость торчала. Приволок я его домой. А куда? Ветеринар в районе ушёл в частники, брал деньгами, а у меня ни копейки. Автобус не ходил. Тамара за стенкой кашляет, платки с кровью не успеваю стирать. А собака на полу скулит.

Он замолчал. Затянулся незажжённой папиросой, вынул, поглядел на неё с удивлением.

– Рассудил я, – сказал он ровно, как диктуют отчёт, – что разумно будет. Чего скотину мучить. Взял ружьё и повёл его в лес. А он на трёх ногах за мной идёт. По снегу, по сугробам, три километра. Я ему говорю: иди домой, Дозор. Иди. А он идёт. Радовался, понимаешь? Думал, на охоту. Первый раз за неделю ружьё увидал, весь ожил. Хвост поднял. На трёх ногах, а хвост поднял.

В печке тихо осыпалась зола.

– Вот, – сказал Кузьмич. – Тридцать лет я себе говорю, что рассудил правильно. Каждый день говорю. Утром проснусь, и говорю. А когда вижу, что кто-то тратится, лечит, возится, мне хочется сказать: не надо.

Он не договорил.

Татьяна встала, взяла кочергу и пошевелила угли, просто чтоб руки были заняты.

– Фёдор Кузьмич, – сказала она. – А ты вправду думаешь, что он на охоту шёл?

– А куда ж ещё?

– А может, он просто с тобой шёл? – Она поставила кочергу на место. – Не на охоту. Не за ружьём. Просто с тобой. Ты хозяин, он твой, куда ты, туда и он. Им, собакам, больше ничего не надо. Ни леса, ни белки. Чтоб ты рядом.

Кузьмич не ответил. Сидел, согнувшись, большой, костлявый, и спина у него вдруг оказалась очень старой. Он провёл по лицу рукавом ватника, один раз, широко.

Ничего не сказал. Но просидел так, пока Татьяна не заварила чай, а потом, не допив, ушёл, и дверь за ним закрылась мягко, без стука.

Январь пришёл злой. Градусник за окном стоял на тридцати четырёх, ночью на тридцати девяти, дым над крышами не поднимался, а падал и ложился на снег серыми языками. Печи гудели во всех избах.

Верка к тому времени ходила сама, без полотенца, но каждый шаг ещё давался ей трудом. Спала она теперь в сенях, на коврике у двери, будто сторожила.

Голоса её Татьяна не слышала ни разу. Тот визг при Витьке не считался. За три месяца Верка не гавкнула ни на почтальона, ни на соседских кур, ни на лису, что пробегала по огороду. Молчала, как рыба. «Отучили, – думала Татьяна. – Голос у неё отбили вместе с рёбрами».

В ночь под Крещенье Татьяну разбудил звук. Хриплый, ломаный, страшный. Она села на кровати, не понимая, где она и что это. На часах было без десяти три.

Звук повторился. Верка лаяла. Не лаяла даже, а рвалась на хрип, на какой-то собачий крик, будто голос заржавел и ему надо было продираться сквозь многолетнюю ржавчину.

Татьяна накинула телогрейку, сунула ноги в валенки, в Николаевы, те самые, и выскочила в сени. Верка стояла у двери, вся в струну, шерсть на загривке дыбом. Увидела хозяйку, ткнулась носом в колено, потом в дверь, снова в колено. Заскулила. И опять, во весь голос, залаяла на дверь.

– Да что ты, что ты…

Татьяна распахнула дверь, и собака вылетела на мороз. Прихрамывая, подскакивая, косо, но так быстро, как не бегала ещё ни разу, она пересекла двор, выскочила за калитку и ринулась через улицу к дому Кузьмича.

В его окнах было темно. Дым над трубой не шёл. Татьяна встала посреди улицы и прислушалась. Мороз колол ноздри иглами. Тихо было так, как бывает только в деревне зимой: каждый звук звенит. И в этой тишине собака у крыльца Бровкина скребла когтями дверь и лаяла.

Татьяна поняла. Не умом даже, а спиной, холодом по лопаткам. Дыма нет, а печь топлена с вечера: Кузьмич любил топить на ночь жарко. Закрыть заслонку раньше времени, и вот тебе угар.

Она побежала.

Дверь оказалась заперта изнутри на крючок. Татьяна колотила кулаками, кричала: «Фёдор Кузьмич! Кузьмич!» Ответа не было. Окна у Бровкина были двойные, на зиму заклеенные, с ватой между рамами. Кулаком не пробьёшь.

Тогда она закричала на всю улицу, не помня себя: «Витька! Витька-а! Гусев!»

Витька жил через дом. В его избе вспыхнуло окно, и минуты через две он выскочил в одних штанах и валенках, с топором. За эту минуту Татьяна успела вытянуть из поленницы жердину и выбить стекло.

Вдвоём они вынесли дверь. Татьяна нырнула внутрь, пригнувшись, дыша в рукав. Кузьмич лежал на полу у кровати. Пытался встать, видно, да не дошёл, рука вытянута к двери. Лицо пунцовое, губы синеют.

– Вить! Тяни! За ноги!

Выволокли его на крыльцо, потом на снег, на мороз. Татьяна расстёгивала на нём рубаху, хлестала по щекам, кричала в ухо, а Витька, весь белый, метался вокруг: «Скорую надо, скорую, у меня связи нет, я щас на горку…» Побежал и вернулся уже с ключами от своего УАЗика.

В это время что-то мокрое и горячее коснулось лица Кузьмича. Верка лежала рядом с ним на снегу, прижавшись вплотную, и лизала его щёки, лоб, седые брови. Не выла уже. Лизала торопливо и дрожала всем телом, и от шерсти шёл пар.

Кузьмич открыл глаза. Мутные, красные, невидящие. Они шарили по небу, по звёздам, по лицу Татьяны и остановились на рыжей морде.

– Дозор… – выдохнул он, с хрипом, с кашлем. – Дозор, ты чего… Нога-то как?..

– Живой он, Кузьмич, – сказала Татьяна, и у неё, всегда сухоглазой, потекли слёзы и стали замерзать на щеках. – Живой. Дыши. Давай, дыши.

Они уложили его на заднее сиденье, и Татьяна села рядом, держа его голову на коленях.

Кузьмича привезли в начале февраля. Витька высадил его у калитки. Бровкин вышел медленно, опираясь на палку, худой, жёлтый, с впавшими щеками. Постоял, привыкая к морозу. Потом повернул голову к Татьяниному крыльцу.

На верхней ступеньке сидела Верка. Она давно ждала: видела, как подъехала машина. Хвост махнул по доскам раз. Другой.

Кузьмич пошёл к её калитке, держась за столбы, и каждый шаг давался ему тяжело. Он дошёл, открыл калитку, постоял.

Верка спустилась. Три ступеньки, хромая, по одной. Подошла, обнюхала его руку, пальцы, запястье. Подышала. А потом сунула рыжую голову под ладонь и замерла, прикрыв глаза.

– Прости меня, мать, – сказал Кузьмич. Не Татьяне. Верке. – Прости, что я тебя тогда… Прости, что я вообще…

Дальше голос не слушался. Он гладил её по голове широкой, жёсткой, дрожащей ладонью и больше ничего не говорил.

Назавтра он пришёл вечером с узелком. Развернул на столе платок. Внутри лежала пачка денег, перетянутая резинкой от банки, толстая, с вытертыми краями.

– Это что? – спросила Татьяна.

– На смертное. Откладывал. Тамару хоронил на казённые, стыд один, мне такого не надо. Вот и копил: гроб хороший, поминки. Тридцать тысяч. Пересчитывал недавно.

– Фёдор Кузьмич…

– Не тебе, – сказал он быстро. – Слушай. Не тебе. Сколько ты на неё ухлопала? Двадцать восемь? Вот. А это Николаю. На камень. Я ему должен. Он мне в девяносто восьмом крышу крыл, три дня, денег не взял. «Потом отдашь», сказал. А я не отдал. Забыл. Не то чтобы забыл, а так… Вот. Отдаю.

– Это на ваши похороны.

– Мне похороны? – Он хмыкнул, кашлянул, потёр грудь. – Я, видать, ещё поживу. Меня собака с того света вытащила, нехорошо будет, если хозяйка из-за этого без камня останется. А на смертное я ещё наберу, пенсия идёт. Не спорь, Андреевна. Я бригадиром был, у меня приказы не обсуждались.

Татьяна стояла над платком и молчала.

– Спасибо, Фёдор Кузьмич.

– Не за что. Ты мне лучше чаю налей, а то в горле дерёт.

Памятник привезли в мае. Серый гранит, на портрете Николай в кепке, усмехается одним углом рта, так, как усмехался, когда собирался сказать что-нибудь не по делу.

Привезли из Заречья на грузовике, ставили Витька с мужиками. Лена приехала накануне, обняла мать и долго плакала у неё на плече. Потом присела на корточки перед Веркой, и та терпела, и даже один раз лизнула ей руку: женщина, понимать надо.

Нюра принесла цветы. Артём Сергеевич заехал в самый конец, «мимо проезжал» (никто ему не поверил) и первым делом обошёл Верку кругом, ощупал бедро, остался доволен.

– Ходит, – сказал он. – Хромает, но ходит. А я вам говорил, шансы шестьдесят на сорок.

– Вы ещё говорили, что красиво ходить не будет.

– Так она и не красиво. Она хорошо.

Когда мужики разошлись, на кладбище остались трое: Татьяна, Кузьмич и Верка. Берёза над оградой уже выбросила первые клейкие листья. Верка легла на тёплую землю у ограды, на солнце, вытянув больную лапу. Кузьмич сел на лавочку, которую сам сколотил накануне из двух досок, и Верка, помедлив, переползла к нему и положила голову на носок его кирзового сапога. Он глянул вниз, ничего не сказал и только ногу не убирал, хотя она, должно быть, затекла.

– Вовремя ты, Андревна, в ту канаву глянула, – сказал он наконец.

– Я не глядела, – ответила Татьяна. – Она сама на меня посмотрела.

Она подошла к памятнику, положила ладонь на тёплый гранит и сказала негромко, чтоб слышал один он:

– Ну вот, Коль. Видишь. Не зря всё.

Ветер качнул берёзу. Верка во сне, а может, и не во сне, вздохнула глубоко и облегчённо и стукнула по земле рыжим хвостом: раз, другой, третий.

Источник

Оцініть цю статтю
( Пока оценок нет )
Поділитися з друзями
Журнал ГЛАМУРНО
Добавить комментарий