Нина Васильевна Колотова осталась одна в шестьдесят три года, когда Петра Михалыча забрал инсульт – быстро, без предупреждения, как забирает ветер шапку: была – и нет. Утром он ещё ворчал, что каша жидкая, а к обеду лежал на кухонном полу, и левая рука была неловко подвёрнута, и чайник на плите свистел, свистел, свистел, пока соседка Тамара Ивановна не прибежала на этот свист.
Квартира была двухкомнатная, в кирпичной пятиэтажке на окраине райцентра. Маленькая, но ухоженная – Нина Васильевна была из тех женщин, у которых даже тряпка для пола имеет своё место, а герань на подоконнике цветёт круглый год не потому, что ей хочется, а потому, что попробуй не зацвети. Всё в квартире было правильно, чисто, аккуратно – и пусто.
Дочь Катя жила в областном центре, в трёх часах на автобусе. Работала в банке, чем-то сложным, связанным с кредитами и процентными ставками. Приезжала раз в месяц – чаще не получалось, работа, муж, ребёнок. Звонила через день, но разговоры были короткие, одинаковые, как шпалы на рельсах.
– Мам, как ты?
– Нормально, Кать.
– Ела?
– Ела.
– Давление?
– В норме.
– Ну ладно. Целую. Созвонимся.
И гудки. И тишина. И снова – стены, герань, телевизор, в котором кто-то кричал, смеялся, пел, жил – а Нина Васильевна сидела в кресле и смотрела на экран, не видя его, как смотрят на дождь за окном.
Тамара Ивановна, соседка, забегала через день – принести хлеба, поболтать, пожаловаться на зятя. Нина Васильевна слушала, кивала, подливала чаю, но Тамара уходила, и снова – тишина.
Катя приехала в субботу, в конце марта, когда снег ещё лежал по обочинам грязными горбами, но воздух уже пах весной – тем самым запахом, от которого хочется куда-то идти, что-то делать, только непонятно – куда и что.
Приехала не одна. В руках у неё была переноска – пластиковая, голубая, с решётчатой дверцей. Из переноски доносился звук. Тоненький, настойчивый, возмущённый.
– Мам, – сказала Катя с порога, – я тебе кое-кого привезла.
– Господи, что это? – Нина Васильевна попятилась.
Катя поставила переноску на пол и открыла дверцу. Оттуда вышел котёнок. Рыжий. Совершенно, безоговорочно, ослепительно рыжий – такого цвета, что казалось, в прихожей зажгли маленькое солнце. Пушистый, лопоухий, с круглыми жёлтыми глазами и розовым носом. Хвост – морковкой, лапы – белые, будто в носочках.
Котёнок вышел, сел посреди прихожей, обвёл помещение взглядом – деловитым, хозяйским, будто приехал принимать объект, – и мяукнул. Коротко, звонко, требовательно.
– Кать, – медленно сказала Нина Васильевна. – Ты что привезла?
– Котёнка, мам. Для компании. Тебе нельзя одной. Ты сидишь в четырёх стенах, ни с кем не разговариваешь, телевизор смотришь с утра до ночи. Так нельзя.
– Я не просила никакого котёнка!
– Мам…
– Убери! Мне только животных тут не хватало! Шерсть, грязь, лоток этот… Я что, мало в жизни за кем-то убирала?
– Мам, послушай…
– Кать, нет. Нет и всё. Увози обратно.
Катя посмотрела на мать. Потом на котёнка. Котёнок тем временем подошёл к Нине Васильевне и понюхал её тапочку. Потом поднял голову и посмотрел на неё – снизу вверх, жёлтыми глазами, в которых не было ни страха, ни просьбы. Было – любопытство. Чистое, детское, бесконечное.
– Мам, – тихо сказала Катя. – Его зовут Кузя. Ему три месяца. Он привит, обработан, приучен к лотку. Я неделю искала, чтобы спокойный был, неагрессивный. Заводчица сказала – золотой характер.
– Мне не нужен золотой характер!
– Мам, – Катя подошла и взяла мать за руки. – Я за тебя боюсь. Понимаешь? Каждый раз звоню – и боюсь. Ты разговариваешь так, будто тебя нет. Голос – как из погреба. Я не могу переехать к тебе, ты сама не хочешь ко мне. Что мне делать?
Нина Васильевна молчала.
– Попробуй, – сказала Катя. – Неделю. Если не понравится – заберу. Честное слово.
Нина Васильевна смотрела на котёнка. Котёнок смотрел на Нину Васильевну. Потом он подошёл ближе, поднялся на задние лапки – крошечные, в белых носочках – и передними упёрся ей в колено. Мяукнул. Требовательно и обиженно, словно сказал: «Ну что ты, ей-богу? Я тут стою, а ты даже не погладила».
– Неделю, – сказала Нина Васильевна. – Неделю – и заберёшь.
Катя улыбнулась и пошла распаковывать кошачье приданое: мешок корма, лоток, наполнитель, миски, игрушечную мышь на верёвочке и когтеточку.
Первые три дня Нина Васильевна делала вид, что котёнка не замечает. Корм насыпала молча, лоток убирала с поджатыми губами, разговоров не вела. Кузя ходил за ней хвостом – из кухни в комнату, из комнаты в ванную, из ванной обратно на кухню – и Нина Васильевна каждый раз чуть не спотыкалась о рыжий клубок, путавшийся в ногах.
– Кыш, – говорила она. – Иди, отстань.
Кузя не отставал. Он садился рядом, когда она ела. Сидел на полу, задрав голову, и смотрел, как ложка ходит от тарелки ко рту, от тарелки ко рту. Иногда мяукал – не жалобно, а вопросительно, будто спрашивал: «А мне? А почему мне не дают?»
– Тебе свой корм насыпан, – ворчала Нина Васильевна. – Иди ешь.
Кузя мяукал ещё раз и шёл к своей миске. Ел – чавкая, разбрасывая крошки, после чего умывался с таким самозабвением, что Нина Васильевна, сама того не желая, останавливалась и смотрела. Розовый язычок, серьёзная мордочка, прищуренные глаза – и лапка, которая ездила по уху, как стеклоочиститель.
На четвёртый день Кузя первый раз запрыгнул к ней на колени. Нина Васильевна сидела в кресле перед телевизором – шёл какой-то сериал про врачей, – когда рыжий комок вдруг оказался у неё на коленях. Просто – раз – и он там. Тёплый, мягкий, невесомый. Свернулся калачиком, ткнулся носом ей в ладонь и замурчал.
Мурчанье было тихое, вибрирующее – Нина Васильевна ощутила его ладонью, всем телом, и что-то внутри неё, что-то, что было сжато последние полгода в тугой ледяной узел, дрогнуло. Чуть-чуть. Едва заметно.
Она не убрала его. Положила руку на рыжую спинку и стала смотреть сериал. Ладонь чувствовала мурчанье – ровное, тёплое, бесконечное. Как пульс. Как дыхание. Как жизнь, которая есть рядом.
В тот вечер Нина Васильевна забыла, что идёт по телевизору. Потому что смотрела на котёнка.
Неделя прошла. Катя позвонила.
– Мам, ну что? Забирать?
Пауза.
– Подожди, – сказала Нина Васильевна. – Ещё немного. Пусть… пусть попривыкнет. А то стресс для него – туда-сюда возить.
– Для него? – переспросила Катя, и в голосе её звякнула улыбка.
– Для него, – твёрдо ответила Нина Васильевна. – Он маленький. Нервная система у него.
– Ну хорошо, мам. Пусть привыкает.
Катя положила трубку и беззвучно, чтобы не услышал муж, сделала победный жест кулаком.
Кузя рос быстро. К концу апреля он вытянулся, раздался в плечах – насколько может раздаться в плечах котёнок – и из рыжего клубка превратился в рыжего хулигана. Носился по квартире, как заведённый, – с кухни в комнату, оттуда на шкаф, со шкафа на подоконник, с подоконника – в герань.
Герань он опрокинул дважды. Нина Васильевна оба раза ахала, причитала, собирала землю с подоконника и грозила Кузе пальцем:
– Ещё раз, рыжий! Ещё раз – и я тебя!..
Но «ещё раз» случался, и она его – ничего. Потому что Кузя смотрел на неё жёлтыми глазами, в которых было раскаяние такой глубины и искренности, что ни одна человеческая душа не могла устоять. Он знал, негодяй. Знал, что эти глаза действуют, и пользовался.
Нина Васильевна стала с ним разговаривать. Не просто «кыш» и «иди ешь», а – по-настоящему. Как с человеком. Как с тем, кто слышит и понимает.
– Кузь, я сегодня в магазин ходила. Хлеб подорожал, ты представляешь? Был двадцать восемь, стал тридцать четыре. Куда это годится?
Кузя сидел на табуретке и слушал. Голова чуть набок, уши навострены. Хвост обвивал лапы.
– А молоко – вообще кошмар. Пётр бы ругался. Он всегда говорил – вот попомните мои слова, до ста рублей дойдёт. Не дожил, слава богу, не увидел…
Голос дрогнул. Нина Васильевна замолчала, сморгнула. Кузя спрыгнул с табуретки, подошёл и боднул головой её ногу. Мурчанье включилось, как мотор.
– Ладно, – сказала Нина Васильевна. – Ладно, рыжий. Давай чай пить.
Она наливала себе чай и ставила Кузе блюдечко молока – тёплого, разбавленного водой, как делала когда-то, сто лет назад, когда Катя была маленькая и у них жила кошка Маруська, пятнистая, ленивая, которая спала по восемнадцать часов в сутки и считала себя царицей. Нина Васильевна не вспоминала о Маруське двадцать пять лет. А тут – вспомнила. И улыбнулась.
Звонки начались в мае.
Первой позвонила Тамара Ивановна. Не Нина ей – а Нина Васильевна позвонила Тамаре Ивановне. Сама. Первая. Впервые за полгода.
– Тамар, а ты не знаешь, почему кот чихает?
– Какой кот?
– Кузя.
– Какой Кузя?
– Ну, котёнок мой! Катя привезла.
– У тебя котёнок?! – Тамара Ивановна ахнула так, будто ей сообщили, что Нина Васильевна вышла замуж за итальянского графа. – Когда?!
– Месяц назад.
– И ты молчала?!
– Ну, я думала – временно…
– Нинка! Иду! Сейчас иду, покажешь!
Тамара Ивановна примчалась через три минуты – в халате, в тапочках, с бигудями. Увидела Кузю – и заахала, заохала, запричитала: «Ой, рыженький! Ой, пушистенький! Ой, лапочка!»
Кузя принял восхищение с достоинством. Позволил себя погладить. Позволил взять на руки. Мурчал. Тамара Ивановна была покорена.
– Нин, а у моей Светки кошка рожала, она мне такую же фотографию показывала – ну точно такой же рыжий был, представляешь?
И они проговорили два часа. Два часа! Нина Васильевна, которая последние полгода общалась только фразами «нормально» и «ела», говорила два часа подряд – про Кузю, про его привычки, про то, как он спит кверху пузом, раскинув лапы, как парашютист, про то, как утром он будит её, трогая лапкой за нос – осторожно, без когтей, просто – тык, тык, тык, – пока она не откроет глаза.
Тамара Ивановна слушала, кивала, рассказывала про свою Маньку, которая жила у неё пятнадцать лет назад и тоже была рыжая, – и обе радовались этому разговору, как дети радуются качелям.
Потом Нина Васильевна позвонила сестре Любе в Самару. Любу она не набирала четыре месяца – не из обиды, не из вредности, а просто – не о чем было. Что рассказывать? Что стены те же, и чайник тот же, и за окном тот же двор?
А тут – было о чём.
– Любаш, знаешь, Катя мне котёнка привезла. Кузей зовут. Рыжий такой, ты бы видела!
– Ой, Нинк, правда? Рыжие – это к деньгам!
– Да какие деньги, Любаш. Одни расходы с ним – корм, наполнитель, витамины. Но он такой…
И снова – час. Полтора. Нина Васильевна рассказывала, а Люба слушала и расспрашивала, и в какой-то момент Нина Васильевна поймала себя на мысли, что улыбается. Вот просто – сидит, держит трубку и улыбается.
А Кузя лежал рядом на диване и мурлыкал.
К июню Нина Васильевна звонила каждый день. Каждый. Без исключений.
Утром – Тамаре Ивановне: «Тамар, представляешь, Кузя сегодня утром мышь поймал! Ну, не мышь, а эту свою игрушечную, но как поймал – ты бы видела! Подкрадывался, подкрадывался – а потом как прыгнет!»
Днём – сестре Любе: «Любаш, а я Кузю сфотографировала. Научилась на телефоне фотографировать, представляешь? Катя показала. Сейчас пришлю. Ну, подожди, я нажму… Ой, не туда. А, вот. Получила?»
Вечером – подруге Галине, с которой не виделась полтора года: «Галь, а у твоей внучки кот есть? Есть? Серый? А мой рыжий. Рыжие, знаешь, они особенные. Они как маленькие солнышки…»
Катя звонила через день, как обычно. Но теперь разговоры были другими.
– Мам, как ты?
– Кать, ты не поверишь! Кузя сегодня залез на карниз! На карниз, представляешь! Я стою, а он – на карнизе! Шторы мне чуть не оборвал!
– Мам, а ты-то как?
– Я нормально, Кать. Слушай, а он умеет дверь открывать. Лапой цепляет и открывает. Это же надо! Умный какой, а!
– Мам…
– И ещё он в раковину спать лёг. В раковину! На кухне! Я прихожу воду набрать – а он лежит. Свернулся, уши торчат, хвост свесился. Я чуть не описалась, извини, Кать. Думала – тряпка в раковине. А там Кузя!
– Мам, я вообще-то хотела спросить, как давление…
– Давление нормальное. Кать, а мне Тамара Ивановна рассказала, что рыжие коты – они все мальчики. Ну, почти все. Это генетика какая-то. Мне надо будет в интернете почитать.
– Мам, ты в интернет заходишь?!
– Ну да. Ты же показала, как. Я набираю «рыжий кот» – и там столько всего! Знаешь, сколько людей рыжих котов любят? Столько!
Катя молча сидела с телефоном и улыбалась так широко, что муж из соседней комнаты спросил, что случилось.
– Мама, – сказала Катя.
А потом Нина Васильевна стала звонить не только знакомым.
Началось с ветеринарной клиники. Нина Васильевна позвонила узнать, когда Кузе делать следующую прививку, и попала на девушку-администратора Олю. Оля оказалась разговорчивая, сама кошатница, и они проболтали двадцать минут – о кормах, о витаминах, о том, нужно ли стричь когти.
Потом Нина Васильевна позвонила в зоомагазин – узнать, есть ли корм, который Кузя любит, с индейкой. И поговорила с продавщицей Наташей – ещё пятнадцать минут.
Потом – на горячую линию производителя корма, потому что на пачке была надпись «для активных кошек», а Кузя, по мнению Нины Васильевны, был скорее созерцательный кот, и она хотела уточнить.
– Здравствуйте, – сказала она оператору. – Скажите, а что значит «для активных кошек»? Мой Кузя – он активный, когда играет, но большую часть дня он спит. На батарее, знаете. Ложится прямо на батарею и спит. Это нормально? Он активный или нет?
Оператор, молодой человек из Новосибирска, терпеливо объяснил, что корм подходит всем кошкам вне зависимости от уровня активности, и подробно рассказал о составе. Нина Васильевна записала всё в блокнотик и поблагодарила.
– И ещё, – добавила она. – Он рыжий. Это на что-нибудь влияет?
Катя заметила перемены не сразу. Вернее – заметила, но не поверила. Потому что перемены были такие, что в них трудно было поверить.
Мать, которая полгода разговаривала односложно, как автоответчик, – звонила. Каждый день. Всем. И не просто звонила – рассказывала, расспрашивала, делилась. Голос её изменился – из серого, ватного стал живым, звонким, с теми самыми интонациями, которые Катя помнила из детства. С теми нотками, которые появлялись, когда мама была счастлива.
– Мам, – сказала Катя в одну из суббот, когда приехала в гости. – Ты знаешь, что ты мне за эту неделю ни разу не позвонила?
Нина Васильевна растерялась.
– Как не звонила? Ой, Кать… – Нина Васильевна прижала ладонь ко рту. – Правда? Ой, прости, я замоталась…
– Мам, – Катя улыбнулась. – Я не обижаюсь. Я радуюсь.
– Чему?
– Тому, что ты замоталась.
Нина Васильевна посмотрела на дочь. Потом на Кузю, который сидел на подоконнике и наблюдал за голубями с выражением профессионального интереса. Потом снова на Катю.
– Кать, – сказала она. – Спасибо тебе. За Кузю. Я, когда ты его привезла, думала – зачем мне это? А теперь… Ну, сама видишь.
– Вижу, мам.
Катя обняла мать. Кузя, увидев объятие, спрыгнул с подоконника и пришёл – потёрся о ноги обеих, замурчал. Встал на задние лапы, передними упёрся в Катино колено – впустите, мол, и меня.
– Иди, рыжий, иди, – Нина Васильевна подняла его, и Кузя устроился на руках, свесив хвост, и мурчал на всю квартиру.
К осени Нину Васильевну было не узнать.
Она записалась в библиотеку – впервые за пятнадцать лет. Взяла книгу про кошек, потом ещё одну, потом – журнал «Мой друг кошка», который выписала на полгода.
Она освоила телефон – не только звонки, но и фотографии, и мессенджер, и даже видеозвонки. Катя показала ей, как пользоваться, и Нина Васильевна за неделю стала отправлять фото Кузи всем, кого знала. Сестре Любе. Подруге Галине. Тамаре Ивановне – через стенку, но по телефону, потому что «так удобнее, видишь, какая чёткость».
Фотографии были однотипные – Кузя спит, Кузя ест, Кузя сидит на окне, Кузя лежит на батарее, – но Нина Васильевна подписывала каждую с такой любовью, что получатели не могли не умиляться. «Кузенька после обеда – устал, бедненький». «Кузенька смотрит на птичку – охотник мой!». «Кузенька в раковине – ну разве не чудо?»
Она стала выходить из дома чаще. В зоомагазин – за кормом и витаминами. В ветеринарную клинику – на осмотр. В парк – «подышать, а то Кузя весь день дома, я хоть за него проветрюсь».
Она стала готовить. Не для себя – себе она и раньше варила кашу и суп. Для Кузи. Курицу отварную, рыбу без костей, кабачок тёртый. Тамара Ивановна, заходя в гости, качала головой:
– Нинка, ты ему, как ребёнку, готовишь!
– А что? Корм кормом, а натуральное – натуральным. Пётр вон тоже – одними полуфабрикатами его не накормишь было. Борщ подавай, котлеты подавай…
И осеклась. Потому что сказала «Пётр» – впервые за долгое время – без боли. С теплотой. С той спокойной печалью, которая приходит, когда рана затянулась и остался шрам – заметный, но уже не болящий.
– Хороший был Пётр Михалыч, – сказала Тамара Ивановна.
– Хороший, – согласилась Нина Васильевна. – Ворчун, правда. Как Кузя – тот тоже ворчит, когда ему что-то не нравится. Низко так: мрррр. Пётр так же делал, когда я борщ пересолю.
И засмеялась. Тамара Ивановна засмеялась тоже. И Кузя, разбуженный смехом, поднял голову с батареи, посмотрел на них жёлтыми глазами, мяукнул – и снова уснул.
Под Новый год Катя приехала с мужем и сыном Данилкой. Данилке было шесть, и при виде Кузи он завопил так, что соседи сверху стукнули по батарее.
– Бабааа! Котик!
– Тише, Данечка, тише. Это Кузя. Он не любит, когда кричат.
– Можно погладить?
– Можно. Только нежно.
Данилка гладил Кузю, а Кузя лежал, жмурясь, и мурчал, и Нина Васильевна смотрела на них и была счастлива – просто, без оговорок.
Вечером, когда Данилку уложили, а муж Кати смотрел футбол, Катя и Нина Васильевна сидели на кухне.
– Мам, знаешь, – сказала Катя, – я ведь тогда, когда Кузю везла, боялась. Думала – ты меня убьёшь. Скажешь: «Забирай обратно». Я на случай отказа даже с подругой договорилась – чтобы, если что, она взяла.
– Ну ты и хитрая, – покачала головой Нина Васильевна.
– Мам, я от отчаяния. Я не знала, что делать. Каждый раз звонила – а ты как неживая. «Нормально, ела, давление в норме». И всё.
Нина Васильевна молчала. Гладила Кузю, который лежал у неё на коленях.
– А потом Кузя – и ты ожила. Мам, ты за эти месяцы – ожила. Ты разговариваешь, ты смеёшься, ты мне фотографии шлёшь по двадцать штук в день…
Обе рассмеялись. Кузя дёрнул ухом, приоткрыл один глаз и тут же закрыл.
Катя хотела что-то сказать, но не смогла – горло перехватило. Она просто придвинулась, положила голову маме на плечо и сидела так, слушая, как мурлыкает Кузя.
А Кузя мурлыкал. Ровно, тихо, спокойно.
А герань на подоконнике, кстати, снова цвела.
Потому что – а попробуй не зацвети.
