— …и что мы Максиму скажем? Что бабушка ему машину пожалела?
Борис смотрел на Галину Петровну в упор, держа вилку с наколотым маринованным грибом, точно указку. Капля масла сорвалась с гриба и упала на белую скатерть, расплылась желтым пятнышком. Никто этого не заметил, кроме Галины. Она проводила пятнышко взглядом и снова подняла глаза на зятя.
Светлана торопливо подхватила, не давая матери опомниться:
— Мам, это ведь не игрушки. Для Максима сейчас это жизненно необходимо. Он без машины как без рук.
Галина Петровна аккуратно положила вилку на край тарелки. Тарелка была из дорогого сервиза, который Светлана купила в прошлом году в каком-то интернет-магазине, долго хвасталась скидкой. Золотой ободок уже начал стираться. Галина тогда еще подумала, что посуда как люди, позолота сходит быстро.
Она перевела взгляд на дочь. Светлана сидела напротив, нервно поправляла волосы, заправляя за ухо выбившуюся прядь. Этот жест был знаком Галине с детства дочери. Света так делала всегда, когда врала или что-то скрывала. В пятом классе, когда говорила, что сделала уроки. В девятом, когда уверяла, что не курит. В институте, когда клялась, что сессия сдана. И теперь, в сорок пять, прядь за ухо, глаза в сторону.
Борис продолжал:
— Галина Петровна, вы поймите правильно. Максим парень взрослый. Ему статус нужен. Сейчас без машины даже на работу не устроиться приличную. А у вас сбережения лежат мертвым грузом. Дача же продана?
— Продана, — ответила Галина спокойно.
Она взяла салфетку, промокнула губы. Салфетка была бумажная, с тиснеными цветочками. Светлана всегда покупала такие, потому что это красиво. Галина предпочитала обычные белые, они лучше впитывают. Но ее мнения никто не спрашивал.
— Ну вот, — Борис откинулся на спинку стула, удовлетворенно кивнул. — Деньги есть. Максиму нужна поддержка семьи. Мы со Светой готовы добавить, но основную сумму, сами понимаете…
— Не понимаю, — перебила Галина.
Светлана замерла с поднятой чашкой. Чай пролился на блюдце.
— Что ты не понимаешь, мам?
— Не понимаю, почему я должна покупать Максиму машину.
Повисла тишина. Было слышно, как на кухне гудит холодильник, старая модель, которую Борис все собирался заменить, да руки не доходили. За окном кричали дети на площадке. Где-то далеко проехала машина с громкой музыкой.
Борис первым нарушил молчание:
— Галина Петровна, это не вы должны. Это семья должна. А вы часть семьи. Или нет?
Галина ничего не ответила. Она смотрела на свои руки, лежащие на скатерти. Руки были спокойные, пальцы не дрожали. Вдовий обруч на правой руке, простой, без камней. Она не сняла его даже после смерти мужа, семь лет назад. Привыкла.
— Мам, — голос Светланы стал мягким, просительным. — Ну ты же бабушка. Это твой единственный внук. Мы же не для себя просим. Для Максима. Ему без машины никак.
— Почему никак?
Светлана всплеснула руками:
— Потому что все его друзья уже на машинах! Он выглядит как неудачник! Представляешь, каково ему?
Галина подумала, что ее единственный внук Максим всегда неплохо выглядел в своих глазах. Всегда находил оправдания, всегда перекладывал ответственность. В школе виноваты учителя, которые занижали оценки. В институте, преподаватели, которые не понимали его талантов. На прошлой работе начальник, который оказался самодуром. Всегда кто-то другой, никогда не он сам.
— Света, — сказала Галина тихо. — Мои сбережения мне нужны. У меня здоровье не то, что раньше. Суставы, давление. Ты же знаешь, мне врач рекомендовал…
— Ой, мам, ну что ты начинаешь! — Светлана раздраженно махнула рукой. — У всех сейчас давление. У меня тоже давление. Я же не жалуюсь. А у Бориса спина болит, между прочим, третий месяц. И ничего, работает.
Борис согласно кивнул, потирая поясницу для убедительности:
— Радикулит замучил. Но я же не сижу на больничном. А вы, Галина Петровна, все по врачам да по врачам. Может, меньше надо придумывать себе болезни?
Галина почувствовала, как внутри поднимается что-то холодное и тяжелое. Это не было обидой. Скорее, усталостью. Огромной, накопившейся за годы усталостью.
Она вспомнила, как три недели назад сидела в коридоре поликлиники, ждала приема к кардиологу. Очередь, духота, старая женщина рядом рассказывала про своего сына, который не звонит уже полгода. Галина тогда кивала, слушала, а сама думала, что ее дочь звонит исправно. Раз в неделю. Спросить, как дела, и сразу перейти к своим проблемам. Иногда казалось, что первый вопрос Светлана задает только из вежливости, не слушая ответа.
— Дело не в придумывании, Боря, — ответила Галина, по-прежнему спокойно. — Дело в том, что у меня есть план на эти деньги. Лечение, потом…
— Какой план? — перебила Светлана. — Какое лечение? Мам, ты еще не старая. Тебе шестьдесят восемь всего. Сейчас люди до девяноста живут и работают. А ты уже себя похоронила.
Галина вздрогнула от слова «похоронила», но промолчала. Она посмотрела на дочь внимательно. Светлана сидела, подавшись вперед, глаза блестели. Она была уверена в своей правоте. Всегда была уверена. С детства.
Вот маленькая Света требует куклу, потому что у Ленки из соседнего подъезда такая же. Вот Света-подросток требует джинсы, потому что в старых уже стыдно ходить. Вот Света-студентка требует денег на поездку, потому что все едут, а она что, хуже? Всегда «потому что у других есть». Всегда «мне нужно». Всегда «ты должна, ты же мать».
А потом появился Максим, и Светлана перенесла этот напор на сына. Теперь уже она требовала для него. С таким же упрямством, с такой же непоколебимой уверенностью, что мир обязан.
— Машина стоит денег, — сказала Галина. — Хорошая машина стоит больших денег. У меня нет таких денег.
— Как нет? — Борис даже привстал. — А дача? Вы же продали дачу в прошлом году! Мы знаем, сколько сейчас стоят участки. У Петровых соседский участок за три миллиона ушел. А у вас участок больше, да еще с домиком.
— Дачу я продала, — подтвердила Галина.
— Ну и? — Светлана почти кричала. — Где деньги, мам?
Галина взяла чашку с чаем, сделала глоток. Чай остыл. Она поставила чашку обратно на блюдце, стараясь не звякнуть. Блюдце было из того же сервиза, что и тарелка, с таким же облезающим золотым ободком.
— Деньги ушли, — произнесла она ровным голосом.
— Куда? — Борис нахмурился. — Галина Петровна, вы что, вложили куда-то? Вам же нельзя, вы не разбираетесь. Сейчас столько мошенников…
— Я не вкладывала.
— Тогда куда? Мам, ты меня пугаешь!
Галина перевела взгляд на стену за спиной дочери. Там висели фотографии в рамочках. Светлана на выпускном, с бантом. Максим в детском саду, на утреннике. Борис на рыбалке, с карасем в руке. Семейная хроника, развешанная по стенам, как доказательство благополучия.
— Эти деньги пошли на погашение долгов, — сказала Галина.
Борис и Светлана переглянулись.
— Каких долгов? — спросила Светлана. — У тебя не было долгов. Ты всегда аккуратно платишь. Ты же бухгалтер.
— Не моих долгов. Долгов Максима.
Тишина стала такой плотной, что, казалось, ее можно потрогать руками. Даже холодильник перестал гудеть, взял паузу. Или это просто совпало.
Светлана медленно поставила чашку на стол. Рука у нее дрожала.
— Что ты сказала?
— Ты не ослышалась. Твой сын Максим полгода назад был отчислен из института.
— Что за бред? — Борис стукнул ладонью по столу. Звякнули приборы. — Он ходит на занятия! Мы спрашиваем, он рассказывает про пары, про зачеты…
— Он врет, — сказала Галина. — Он врет уже полгода. Каждое утро он уходит из дома с рюкзаком, вы думаете, он едет в институт. А он едет куда угодно, только не туда. В торговый центр, к друзьям, просто гуляет.
— Откуда ты знаешь? — голос Светланы стал чужим, высоким.
— Потому что мне пришлось разбираться.
Галина отодвинула тарелку с недоеденным салатом. Оливье, которое она сама принесла, потому что Светлана попросила, мам, ты так вкусно делаешь, принеси, а я не успеваю. Галина принесла. Тяжелый салатник тащила через полгорода, в сумке на колесиках, потому что руки уже не те, суставы болят.
— Мне начали звонить, — продолжила она. — Сначала раз в день. Потом чаще. Разные люди. Представлялись сотрудниками финансовых организаций. Спрашивали Максима Игоревича. Говорили, что он указал мой номер как контактный.
— Что за ерунда? — Борис нахмурился. — Какие финансовые организации?
— Микрозаймы, Боря. Максим брал микрозаймы. Через интернет, по телефону. Быстро, просто, без справок. Только номер паспорта и телефон.
Светлана побледнела. Даже губы стали белыми.
— Этого не может быть. Он не мог. Он знает, что это… Мы ему говорили…
— Вы ему говорили, — согласилась Галина. — А он слушал и кивал. А потом делал по-своему. Он взял деньги в десяти или двенадцати организациях. Я не стала считать точно. Мне хватило.
— Но зачем? — Светлана смотрела на мать с ужасом, но все еще не с отчаянием, а скорее с недоверием, будто Галина рассказывала какую-то глупую выдумку, которую сейчас можно будет опровергнуть. — Зачем ему столько денег?
— Чтобы отдавать предыдущие долги. Он взял один заем, потратил. Потом второй, чтобы закрыть первый. Третий, чтобы закрыть второй. Это называется кредитная спираль. Когда я работала бухгалтером, я видела такое не раз. Только обычно это происходит с предприятиями, а тут с человеком.
— Почему он к нам не пришел? — Борис выглядел растерянным. Вся его самоуверенность куда-то испарилась. Он сидел, обхватив голову руками. — Почему не сказал?
— Не знаю, Боря. Может, боялся. Может, стыдился. Может, надеялся, что рассосется само. Так часто бывает в двадцать один год. Кажется, что проблема исчезнет, если о ней не говорить.
— Почему ты нам сразу не сказала? — Светлана почти выкрикнула этот вопрос, и в голосе ее зазвенела обида. Не раскаяние, не ужас от поступка сына, а именно обида на мать, которая что-то скрыла.
— А что бы ты сделала, Света? — Галина посмотрела на дочь в упор. — Прибежала бы ко мне. Попросила бы денег. Сказала бы, что Максим оступился, что надо помочь, что семья должна. Я знаю твои слова наперед. Ты их уже сто раз говорила.
Светлана открыла рот, чтобы возразить, но Галина не дала:
— Подожди. Я не закончила. Коллекторы начали угрожать. Сначала просто звонили, потом стали присылать сообщения. Потом позвонили мне на городской. Сказали, что если долг не будет погашен, они обратятся в суд. А знаешь, что бы сделал суд? Описал бы имущество. Ваше имущество, Света. Квартиру, в которой вы живете.
— Квартира на мне, — быстро сказал Борис. — Максим просто прописан…
— Максим прописан, — кивнула Галина. — И он совершеннолетний член семьи. Имущество могут арестовать. Не всю квартиру, но долю. Такие случаи бывали. Я консультировалась у юриста, которого нашла через старую знакомую. И юрист сказал, что риск есть.
Светлана сидела бледная как полотно. Она смотрела на мать, и в глазах у нее медленно проступало осознание масштаба катастрофы. Только это была катастрофа не для Максима, а для нее самой. Ее квартира, ее стабильность, ее привычный уклад оказались под угрозой.
— Сколько? — спросила она хрипло. — Сколько он должен?
Галина вздохнула:
— Когда я вмешалась, общая сумма долга с процентами и штрафами составляла четыреста восемьдесят тысяч рублей. Почти полмиллиона.
— Боже мой, — прошептала Светлана.
— Четыреста восемьдесят тысяч, — повторил Борис ошарашенно. — Откуда у вас такие деньги, Галина Петровна?
— Дача, — ответила она просто. — Я продала дачу за два с половиной миллиона. Думала, буду жить на эти деньги, лечиться, может, отложу что-то внуку на свадьбу когда-нибудь. Но свадьбы, похоже, не скоро ждать, а коллекторы ждать не собирались.
Галина замолчала, вспоминая те дни. Недели звонков, бессонных ночей, когда она лежала в темноте и смотрела в потолок, пытаясь понять, как все исправить. Потом решение, трудное, но единственно верное. Она поехала в те организации, в которые смогла дозвониться и договориться. Заплатила по квитанциям, получила справки о погашении. Сумма ушла огромная. Почти полмиллиона.
А потом остались другие деньги, от продажи дачи. И Галина приняла еще одно решение. Она купила домик.
— Ты могла нам сказать, — повторила Светлана упрямо, но уже тише.
— И что бы изменилось? Вы бы поругали Максима. Может быть, даже сильно поругали. Он бы пообещал исправиться. Вы бы пришли ко мне просить деньги. Я бы все равно заплатила. Но цена была бы другая.
— Какая цена? — не поняла Светлана.
— Я бы заплатила не только деньгами. Я бы заплатила еще и правом решать, как с ними поступить. Ты бы сказала, что я обязана помочь. Что это мой долг как бабушки. Что семья важнее. И я бы согласилась, потому что я всегда соглашаюсь, Света. С детства твоего соглашаюсь. А в этот раз я решила иначе.
Галина посмотрела на дочь и увидела, как у той на глазах выступили слезы. Только непонятно было, что это за слезы. Обида на мать, которая посмела поступить по-своему? Страх за сына, который оказался не тем, кем она его представляла? Или злость на себя, на мужа, на жизнь, которая вдруг треснула и показала изнанку?
Борис поднялся из-за стола. Прошелся по кухне, остановился у окна. Смотрел на улицу, засунув руки в карманы. Потом повернулся:
— Значит, вы все решили сами. За нашей спиной. Распорядились деньгами, которые, вообще-то, семейные. И теперь говорите, что на машину Максиму нет. А вы подумали, что он сейчас переживает? Ему нужна поддержка, а не вот это вот все!
— Поддержка? — Галина впервые за вечер почувствовала, как внутри поднимается что-то похожее на гнев. Но она сдержала его. Гнев сейчас был бы лишним. Она ответила все тем же ровным голосом: — Я его поддержала, Боря. Я спасла вашу квартиру от ареста. Я заплатила почти полмиллиона рублей, которые копила и которые получила от продажи дачи, которую мы с мужем строили двадцать лет. Я молчала об этом месяц, не желая расстраивать Свету. Я думала, что имею право хотя бы на то, чтобы меня не обвиняли в черствости.
— Никто вас не обвиняет, — буркнул Борис, не оборачиваясь.
— Конечно, обвиняете. Весь вечер обвиняете. Я эгоистка, я не думаю о внуке, я прячу деньги, которые вам нужны. Только это не вам нужно, Боря. Это нужно Максиму, чтобы не выглядеть неудачником перед друзьями. А то, что он натворил, почему-то никого не волнует. Он взял чужие деньги, потратил неизвестно на что, втянул семью в долги. И вы все равно находите способ обвинить меня.
Светлана заплакала. Теперь это были настоящие слезы, злые и горькие. Она закрыла лицо руками, плечи ее вздрагивали. Борис стоял у окна, не оборачиваясь. Галина смотрела на них обоих и думала, что эта сцена напоминает ей плохой спектакль, в котором каждый играет свою роль. Дочь — оскорбленную невинность. Зять — сурового судью. А она сама — злодейку, которая разрушила семейную идиллию.
— Я, пожалуй, пойду, — сказала Галина.
Она поднялась, одернула кофту. Кофта была старая, любимая, серая с синими цветочками. Муж когда-то подарил на Восьмое марта, еще до болезни. Галина берегла эту кофту, носила редко, только по настроению. Сегодня надела, потому что хотелось почувствовать что-то родное.
— Мам, подожди, — Светлана подняла заплаканное лицо. — Мы не договорили. Мы должны решить, что делать с Максимом.
— А что с ним делать? — Галина взяла сумку, проверила, на месте ли кошелек и телефон. — Он взрослый человек. Ему двадцать один год. Вы можете его поругать, можете наказать, можете простить. Это ваше дело. Я свою часть сделала.
— Но деньги… — начал Борис.
— Деньги, которые остались после погашения долгов, я потратила.
— На что? — Светлана вскинулась. — Ты же говорила, на лечение…
— На лечение тоже нужно. Но не только. Я купила домик. В деревне. Недалеко от города, полтора часа на электричке. Маленький, но добротный. С печкой, с огородом. Буду жить там. Здесь я уже не нужна, а там, может, пригожусь еще кому-нибудь. Хотя бы самой себе.
Светлана смотрела на мать так, будто видела ее впервые.
— Ты купила дом? Не посоветовавшись? Мам, тебе шестьдесят восемь, какой дом? Кто там будет топить печь, расчищать снег, таскать воду?
— Я, — ответила Галина. — Своими руками. Не в первый раз. Мы с отцом, когда начинали дачу строить, тоже сами все делали. И ничего, справились. Тогда мне было сорок пять, сейчас шестьдесят восемь. Руки помнят. Суставы болят, да, но это не повод ложиться и умирать.
Борис повернулся от окна, лицо его было красным:
— Вы с ума сошли, Галина Петровна! Какая деревня? Там условий никаких! А если сердце прихватит? Кто поможет?
— Соседи, — спокойно ответила Галина. — Там есть соседи. Хорошие люди. Мы уже познакомились, когда я приезжала дом оформлять. Баба Нюра через забор, ей семьдесят два, она одна живет и ничего, справляется. Дед Семен через дорогу, тоже один. Помогают друг другу.
— Чужие люди! — воскликнула Светлана. — Ты променяла родную семью на чужих людей?
— Света, родная семья вспоминала обо мне раз в неделю, когда что-то было нужно. Родная семья сегодня требовала купить машину внуку, который набрал долгов и даже не счел нужным признаться. Родная семья назвала меня эгоисткой за то, что я хочу потратить свои деньги на свое здоровье. Ты правда считаешь, что это та семья, которую нельзя променять?
Светлана замолчала. Слезы текли по ее щекам, она их не вытирала.
Галина застегнула сумку, поправила воротник кофты. Посмотрела в зеркало в прихожей, которое висело здесь много лет. Из зеркала на нее смотрела пожилая женщина с усталыми глазами и прямой спиной. Седые волосы собраны в пучок, морщины вокруг глаз и рта. Но глаза были ясные, не заплаканные. Она сама удивилась этому спокойствию в своем взгляде.
— Я принесла салат, — сказала она. — Оставьте себе. И котлеты тоже. Я знаю, вы любите мои котлеты. Рецепт я записала, он на столе, под хлебницей. Когда-нибудь приготовишь сама, Света.
— Мам…
— Не надо. Я пойду. Уже поздно, электрички редко ходят.
— Какие электрички? Ты же домой собиралась…
— Я теперь живу не дома. Я переехала неделю назад. Квартиру пока не продаю, не знаю еще, как сложится. Может, буду сдавать. Может, просто оставлю. Посмотрим.
Галина открыла дверь, вышла на лестничную клетку. В подъезде пахло чем-то жареным, у соседей снизу, наверное, готовили ужин. Где-то лаяла собака. Хлопнула дверь лифта.
Она вызвала лифт, вошла в кабину. Двери закрылись, и Галина наконец осталась одна. Она прислонилась к стенке лифта и закрыла глаза.
Вот и все. Вот и случился тот разговор, которого она боялась и к которому готовилась несколько недель. Она представляла его по-разному. Думала, будет крик, будет скандал. Думала, Светлана расплачется, а Борис начнет угрожать. Думала, что сама не выдержит, сорвется.
Но ничего этого не произошло. Она сказала все, что хотела. Спокойно, без упреков, без обвинений. Просто изложила факты. А они сидели и смотрели на нее, как на чужую.
Лифт остановился на первом этаже. Галина вышла, толкнула тяжелую подъездную дверь. На улице было уже темно, горели фонари. Сентябрьский вечер дышал прохладой. Она подняла воротник и пошла к остановке.
Автобуса долго не было. Галина села на скамейку, поставила сумку рядом. Рядом сидела женщина примерно ее лет, в темном платке и старом пальто. Женщина покосилась на Галину, потом спросила:
— Тоже от детей едете?
Галина кивнула.
— У меня дочь, — сказала женщина. — В соседнем районе живет. Ездила внука проведать. Посидела час, и домой. Она все бегом, бегом, некогда поговорить. А я уж и не обижаюсь. Привыкла.
— Я тоже привыкла, — сказала Галина.
— А вы где живете?
— Теперь в деревне. Дом купила.
Женщина посмотрела с интересом:
— Далеко?
— Полтора часа на электричке. Станция Ольховка.
— Знаю Ольховку, — кивнула женщина. — Хорошее место. Речка там рядом, лес. Воздух чистый. А чего в город-то приезжали?
— К дочери. На воскресный ужин.
— И как?
Галина подумала немного.
— По-разному, — ответила она. — Иногда лучше, иногда хуже. Сегодня был трудный разговор.
— Про деньги? — догадалась женщина.
— Про деньги.
— У всех про деньги, — вздохнула женщина. — Как дети вырастают, так только про деньги и разговоры. Кому сколько дать, кому сколько должна. А раньше-то, когда маленькие были, про другое говорили. Про школу, про друзей, про мультики.
— Да, — согласилась Галина. — Раньше было про другое.
Подошел автобус. Женщина поднялась:
— Это мой. А ваш какой?
— Семнадцатый. Еще ждать.
— Ну, счастливо вам. В деревне хорошо. Я сама бы уехала, да некуда. Квартира дочери обещана, я ей обещала после моей смерти квартира. Так что живу, жду.
Она как-то просто это сказала, без горечи, как о погоде. Галина смотрела ей вслед, пока автобус не уехал. Потом перевела взгляд на небо. Звезд в городе почти не видно, только самые яркие. В деревне звезд больше, она уже заметила. В первую же ночь, когда вышла на крыльцо, увидела россыпь огней и долго стояла, задрав голову.
Подошел семнадцатый автобус. Галина села у окна, прижалась лбом к холодному стеклу. Мимо проплывали огни витрин, светофоры, люди на тротуарах. Город жил своей вечерней жизнью, суетливой и чужой.
Она вспоминала сегодняшний разговор, прокручивала в голове фразы. Может быть, зря она так резко? Может, надо было мягче? Сказать не все сразу, подготовить постепенно?
Нет. Она слишком долго была мягкой. Слишком долго соглашалась. С детства Светланы, с первых ее «мам, купи», с первых ее «ты должна». Нет, хватит.
Автобус приехал на вокзал. Галина купила билет на электричку, подошла к платформе. Народу было мало, вечер воскресенья, все уже дома, готовятся к рабочей неделе. Она села на скамейку под навесом, стала ждать.
В сумке у нее лежал сверток с пирожками, которые она напекла утром. Светлане не отдала, забыла в суматохе. Теперь достала один, надкусила. С капустой. Тесто получилось удачное, пышное. Она жевала пирожок, смотрела на железнодорожные пути, убегающие в темноту, и думала о том, что завтра начнет обустраивать дом.
Там нужно многое сделать. Покрасить окна. Починить крыльцо. Купить инструменты, кое-что из мебели. Она уже составила список, аккуратно, по-бухгалтерски, с колонками «необходимое» и «желательное». В «необходимом» было ведро, швабра, занавески. В «желательном» — кресло-качалка на веранду.
Она улыбнулась, представив это кресло. Будет сидеть на веранде, смотреть на сад, пить чай. Тихо, спокойно, никто не требует, никто не упрекает.
Электричка пришла по расписанию. Галина села в почти пустой вагон, у окна. Поезд тронулся, за окном замелькали огни окраин, потом темнота, прорезанная редкими фонарями переездов.
Напротив сидела молодая пара, парень и девушка, лет двадцати. Они о чем-то тихо разговаривали, смеялись. Галина смотрела на них и думала о Максиме. Где он сейчас? Наверное, с друзьями. Или дома, играет в компьютер. Он не знает, что сегодня его родители узнали правду. Узнают, конечно, сегодня же вечером. Светлана позвонит, вызовет, устроит допрос. Максим будет оправдываться, врать, потом сознается. Будет скандал. Может быть, даже с битьем посуды.
Галина не хотела этого видеть. Она сделала, что могла, а дальше пусть разбираются сами. Максиму двадцать один год, он взрослый человек по паспорту. Пора учиться отвечать за свои поступки.
Электричка мерно стучала колесами. Галина задремала, убаюканная этим стуком. Ей приснился муж. Он стоял на крыльце их старой дачи, в рабочей куртке, с топором в руке, и улыбался. «Галя, — говорил он. — Посмотри, какой забор я сделал. Крепкий, на века». Она во сне подошла, потрогала доски. Забор действительно был крепкий. И пахло деревом, смолой, летом.
Проснулась она от того, что кто-то тронул ее за плечо:
— Женщина, ваша станция через пять минут.
Галина вздрогнула, поблагодарила. Молодая пара уже вышла, вагон был совсем пуст. За окном проплывали темные силуэты деревьев, черные на фоне темно-синего неба. Где-то далеко светились окна деревень.
Она собрала сумку, подошла к выходу. Электричка замедлила ход, остановилась. Галина вышла на платформу. Станция Ольховка была маленькая, дощатый навес да скамейка. Фонарь горел только один, у расписания.
До дома было минут пятнадцать пешком по грунтовой дороге. Галина шла, вдыхая свежий, пахнущий прелой листвой воздух. После городского смога здесь дышалось удивительно легко. Даже суставы, кажется, ныли меньше.
Дом стоял на краю деревни, пятый по счету от станции. Галина отперла калитку, вошла во двор. В темноте угадывались очертания яблони в углу сада, грядки, которые она уже начала перекапывать. Завтра надо продолжить. Посадить чеснок под зиму, как советовала соседка.
Она вошла в дом, включила свет. В комнате было чисто, но еще необжито. Стол, два стула, кровать с новым матрасом, который она купила в сельском магазине. На подоконнике стояла герань в горшке, привезенная из города. Герань уже прижилась, выпустила новый листок.
Галина поставила чайник, села к столу. Достала из сумки блокнот, ручку, раскрыла на странице со списком покупок. Подумала и дописала внизу: «Карниз для занавесок, кухня. Саморезы для крыльца, 30 мм. Краска белая для окон, 2 банки».
Чайник закипел. Она заварила чай, села у окна. За окном была темень, но не та, что в городе. Там, за стеклом, угадывалась жизнь: шелестели деревья, где-то далеко лаяла собака, скрипел чей-то колодец. Жизнь была негромкая, размеренная, без надрыва.
Галина пила чай и думала о том, что завтра с утра пойдет в сельский магазин. Там работает кассирша Зина, они уже познакомились. Зина примерно ее лет, тоже вдова, тоже переехала из города лет десять назад. Она рассказывала Галине про местные порядки, про то, где что купить, к кому обратиться за помощью. Хорошая женщина.
С этой мыслью она легла спать.
Прошло две недели. Галина обживалась в новом доме. Вставала рано, с солнцем, как привыкла когда-то на даче. Топила печь, варила кашу, потом шла в сад. Октябрь в том году выдался сухой и теплый, и она успела перекопать огород, посадить чеснок, обрезать малину.
В магазин она заходила почти каждый день. Не только за продуктами, но и просто поговорить. С Зиной они быстро нашли общий язык. Сидели в подсобке, пили чай с сушками, обсуждали деревенские новости. Зина рассказывала про местных жителей, Галина больше слушала. Ей нравилось слушать чужие истории, они отвлекали от своих мыслей.
В тот день, когда позвонил Максим, Галина как раз вернулась из строительного магазина. Он был в соседнем поселке, пришлось ехать на автобусе. Она купила краску, кисти, саморезы, о которых писала в списке. Еще купила новые занавески, веселенькие, в мелкий цветочек.
Телефон зазвонил, когда она разбирала покупки. Номер был незнакомый, но городской код она узнала.
— Алло.
— Бабуль, привет.
Голос Максима звучал бодро, почти весело. Как будто ничего не случилось. Как будто не было полумиллионного долга, коллекторов, испорченных нервов.
— Здравствуй, Максим.
— Как дела? Как твой деревенский дом?
— Хорошо. Обживаюсь.
— Круто. Бабуль, слушай, у меня тут небольшая просьба. Займи двести рублей до пятницы. Очень надо.
Галина переложила банку с краской на подоконник, села на стул. Вот так просто. Двести рублей. Как ни в чем не бывало.
— Максим, — сказала она спокойно. — Ты знаешь, что я потратила почти полмиллиона на погашение твоих долгов?
Пауза. Потом Максим ответил, уже менее бодро:
— Ну, знаю. Родители сказали. Но это же другое, бабуль. Это было давно. А сейчас мне просто двести рублей нужно. Я отдам, честно.
— Отдашь. Как отдавал те займы?
— Ну ба-а-абушка… Ты чего? Это же двести рублей всего.
— Максим, я тебе больше не дам ни копейки. Ни двести рублей, ни сто, ни пятьдесят. У меня пенсия, мне нужно на что-то жить. И я не обязана оплачивать твои развлечения.
— Какие развлечения? — в голосе внука появилась обида. — Ты ничего не понимаешь. Мне правда нужно.
— На что?
— Ну… На проезд. И поесть.
— Ты живешь с родителями. Они тебя кормят. На проезд они тебе дают.
— Бабуль, ну ты что, серьезно? — теперь в голосе зазвучало раздражение. — Из-за каких-то двухсот рублей ты готова испортить отношения?
Галина вздохнула. Ей вдруг стало очень спокойно. Она поняла простую вещь: этот мальчик не изменится. Он будет просить снова и снова. Сначала двести, потом пятьсот, потом тысячу. Его не волнует, что она пережила. Его не волнует, что она отдала почти все сбережения. Ему нужно здесь и сейчас, а остальное неважно.
— Я не испорчу отношения, Максим, — сказала она. — Отношения испортил ты, когда дал мой телефон коллекторам. Когда врал родителям полгода. Когда втянул семью в долги. Я свои обязательства перед тобой выполнила. Ты взрослый человек. Дальше справляйся сам.
— Да пошла ты, — бросил он и бросил трубку.
Галина отложила телефон в сторону. Посидела немного, глядя в окно. На яблоне сидела ворона, чистила перья. Солнце клонилось к закату, длинные тени ложились на траву.
Она не чувствовала гнева. Не чувствовала обиды. Только легкую горечь, как от крепкого чая без сахара. И еще чувство, похожее на освобождение. Будто она долго несла тяжелую сумку, а теперь поставила ее на землю.
Галина надела старую куртку, вышла на крыльцо. На улице было прохладно, пахло дымом, где-то топили печь. Соседка, баба Нюра, копалась в огороде, увидела Галину, помахала рукой:
— Петровна, чай будешь пить? У меня плюшки свежие!
— Буду, — ответила Галина. — Сейчас приду.
Она спустилась с крыльца, прошла через двор. У калитки остановилась, оглянулась на свой дом. Маленький, деревянный, с резными наличниками, которые нужно будет подкрасить весной. С печной трубой, из которой сейчас не шел дым, но завтра утром пойдет. С палисадником, в котором она уже посадила куст смородины. Это был ее дом. Ее собственный, купленный на ее деньги, никому не обещанный, никому не должный.
Она закрыла калитку и пошла через дорогу к соседке. Из соседского дома пахло сдобой, лаял пес Бобик, старый и ленивый. Баба Нюра уже выносила на веранду чашки.
— А я смотрю, ты из города приехала с покупками, — сказала она. — Краску купила?
— Купила. И занавески новые.
— Покажешь потом?
— Покажу.
Они сели за стол на веранде. Баба Нюра разлила чай, подвинула тарелку с плюшками. Плюшки были румяные, с сахарной корочкой, еще теплые.
— Как дочка-то? — спросила соседка. — Звонит?
— Звонит, — ответила Галина. — Редко. Но это и к лучшему. Меньше нервов.
— Это правильно, — покивала баба Нюра. — Дети выросли, у них своя жизнь. Мы свое отдали, теперь пусть сами. А мы тут с тобой, Петровна, еще поживем. Я вон варенье затеяла варить, из черноплодки. Поможешь завтра?
— Помогу.
Они пили чай, говорили о варенье, о погоде, о том, что обещают ранние заморозки и надо успеть собрать оставшиеся яблоки. Говорили спокойно, неторопливо, как говорят люди, которые никуда не спешат и никому ничего не должны.
Когда Галина вернулась домой, уже стемнело. Она зажгла свет на веранде, села в старое кресло, которое нашла на чердаке и решила отреставрировать. Кресло было еще крепкое, только обивка выцвела. Она уже купила новую ткань, плотную, с узором из листьев. Завтра начнет перетягивать.
В доме было тепло, печка еще держала жар. Галина взяла с подоконника книгу, которую читала уже неделю. Старый советский детектив, найденный на чердаке того же дома. Бывшие хозяева оставили много книг, и Галина разбирала их по вечерам.
Она читала, а за окном шелестел ветер, качал ветки яблони. Где-то далеко проехала машина, хлопнула дверью. Деревня засыпала.
Галина подумала о Светлане. Наверное, дочь сейчас тоже сидит дома, после работы. Может быть, смотрит телевизор. Может быть, ругает Максима за очередную выходку. А может, молча переживает, не зная, как жить дальше с осознанием того, что ее сын не такой уж успешный студент, каким она его представляла.
Она позвонила три раза за эти две недели. Первый раз — на следующий день после того воскресного ужина. Кричала в трубку, что Галина все испортила, что надо было сразу сказать, что нельзя было скрывать, что она мать и имеет право знать. Галина слушала молча, потом сказала: «Я устала, Света. Позвони, когда успокоишься», и положила трубку.
Второй раз Светлана позвонила через три дня. Голос был виноватый, но настороженный. Спрашивала, как дела, как дом. Галина отвечала коротко: все хорошо. Ни слова не спросила про Максима, про Бориса, про их дела. Светлана сама не выдержала, рассказала, что Максим сознался, плакал, обещал исправиться. Что они решили дать ему последний шанс. Что Борис договорился насчет работы для него, грузчиком на склад. Галина выслушала, сказала: «Это ваше решение», и сменила тему.
Третий раз Светлана позвонила вчера. Сказала, что хочет приехать, посмотреть дом. Галина ответила: «Приезжай, если хочешь. Только предупреди заранее, чтобы я была дома, а не в поселке». Светлана обещала позвонить, но пока не перезванивала.
Галина закрыла книгу, положила на подоконник. Потом встала, подошла к зеркалу в прихожей. Это было старое зеркало, оставшееся от прежних хозяев, в деревянной раме, потемневшей от времени. Из зеркала на нее смотрела женщина, которую она узнавала все больше с каждым днем. Спокойная, уверенная, с ровной спиной и ясным взглядом. Женщина, которая приняла решение и не жалеет о нем.
Она поправила волосы, одернула кофту и пошла на кухню. Нужно было приготовить тесто для завтрашних пирогов. Завтра они с бабой Нюрой собрались в лес за грибами, и надо было взять с собой перекус. Жизнь продолжалась. Трудная, но простая. Горькая, но честная. И главное, своя собственная.
На следующий день после звонка Максима Галина проснулась особенно рано. Еще и шести не было. Она растопила печь, поставила чайник, а сама вышла на крыльцо. Утро было холодное, ясное. Солнце только вставало, красило верхушки деревьев в золотой цвет. На траве лежал иней, первый в этом году.
Галина накинула на плечи старый плед и села на ступеньку крыльца. Вдыхала холодный воздух, смотрела, как просыпается деревня. Вот замычала корова у Петровых. Вот залаял Бобик у Нюры. Вот затарахтел трактор на соседней улице. Жизнь шла своим чередом, простая и понятная.
Она вспомнила, как много лет назад, когда Светлана была маленькой, они с мужем впервые приехали на дачу ранней весной. Тогда тоже было холодно, и они сидели на крыльце, пили чай из термоса и строили планы. Муж говорил: «Здесь будет сад, а здесь беседка». Светлана бегала по участку, собирала первые одуванчики. Все были счастливы.
Тогда ей казалось, что так будет всегда. Что Светлана вырастет, будет приезжать на дачу с внуками, они будут сидеть за большим столом под яблоней, шуметь, смеяться. Она представляла эту картину сотни раз. Но жизнь сложилась иначе. Светлана выросла и перестала приезжать. Дачу продали, чтобы заплатить долги внука. А Галина осталась одна в чужом доме в незнакомой деревне.
Только вот странное дело. Она не чувствовала себя несчастной. Наоборот. Впервые за много лет она чувствовала, что живет своей жизнью, а не обслуживает чужие ожидания.
Подошла кошка, соседская, черная с белой грудкой. Потерлась о ноги, замурлыкала. Галина почесала ее за ухом. Кошка зажмурилась от удовольствия.
— Есть хочешь? — спросила Галина. — Сейчас молока налью.
Она встала, пошла в дом. Кошка побежала за ней. Галина налила в блюдце молока, поставила на пол. Кошка принялась лакать, смешно подрагивая хвостом.
Галина смотрела на нее и думала о том, что жизнь устроена странно. Еще год назад она жила в городской квартире, ходила в поликлинику, ждала редких звонков дочери. И думала, что это и есть ее судьба. Думала, что так надо. Что она должна терпеть, ждать, надеяться. А оказалось, что можно по-другому. Можно просто взять и изменить все.
Она заварила чай, сделала бутерброд с сыром, села за стол. На столе лежал ее блокнот. Она открыла его, перечитала список дел на сегодня. Покрасить оконные рамы в спальне. Сходить в магазин за молоком. Помочь Нюре с вареньем. Вечером позвонить старой подруге, Валентине, которая обещала приехать на выходные.
Дел было много. День обещал быть длинным и наполненным.
Галина допила чай, вымыла чашку, оделась потеплее. Прежде чем выйти, она подошла к телефону. Проверила пропущенные звонки. От Светланы не было ничего. От Максима тоже.
Она положила телефон в карман куртки и вышла на улицу. Солнце уже поднялось выше, день обещал быть погожим. У калитки она встретила соседа, деда Семена, который шел с удочками на речку.
— Доброе утро, Петровна! — крикнул он. — На рыбалку не хочешь?
— Не сегодня, Семеныч. У меня окна не крашены.
— Ну, дело хозяйское. А я пойду, карась нынче хорошо клюет.
Он зашагал дальше, насвистывая что-то бодрое. Галина проводила его взглядом и улыбнулась. Хороший старик, простой. Одинокий, как и она. Может, и правда сходить как-нибудь на рыбалку? Почему нет? Она в детстве рыбачила с отцом, помнила, как насаживать червя на крючок, как следить за поплавком. Руки, наверное, вспомнят.
Она прошла в сарай, взяла банку с краской, кисти, пошла в дом. Окна в спальне действительно нужно было красить, старая краска облупилась, дерево кое-где потемнело от сырости. Она подставила стремянку, открыла банку, помешала краску палочкой. Запах был резкий, химический, но ей он нравился. Запах обновления.
Она красила окно и думала о том, что через месяц приедет Валентина. Они дружили еще с института, почти пятьдесят лет. Валентина жила в другом городе, они виделись редко, но созванивались часто. Когда Галина рассказала ей про переезд, Валентина сначала не поверила, потом сказала: «Галя, ты молодец. Я бы так не смогла». А теперь вот собиралась в гости, посмотреть на Галинин новый дом. Галина ждала ее с нетерпением. Посидеть вдвоем на веранде, попить чаю, поговорить обо всем на свете. Без упреков, без требований, без скрытых манипуляций. Просто поговорить.
К полудню она покрасила одно окно, взялась за второе. Руки устали, спина ныла, но это была приятная усталость. Она спустилась со стремянки, вышла на улицу размяться. Увидела, как по улице идет почтальон, молодая женщина с тяжелой сумкой через плечо.
— Галина Петровна! — окликнула она. — Вам газета!
Галина подошла к калитке, взяла газету. Это была местная газета, «Сельские вести», она выписала ее в первый же день после переезда. Там печатали новости района, объявления, программу телепередач. И еще — в последнем номере была статья про местный клуб пенсионеров, который собирался по средам в доме культуры. Галина прочитала эту статью и подумала, что, может быть, стоит сходить. Познакомиться с новыми людьми.
Она вернулась в дом, налила себе чаю, села почитать газету. На первой полосе писали про урожай зерновых, на второй — про ремонт дороги в соседнем селе. На четвертой было объявление: «Требуется помощник в библиотеку. Обращаться по адресу…» Галина задумалась. Библиотека в поселке была маленькая, она видела ее, когда ездила в строительный магазин. Может быть, пойти туда поработать? Не ради денег, ради интереса. Все какое-то занятие.
Она записала адрес в блокнот, обвела кружочком. Подумает еще. Пока дел и так много.
Вечером, когда уже стемнело и она закончила красить второе окно, раздался телефонный звонок. Галина посмотрела на экран. Звонила Светлана.
Она взяла трубку.
— Да, Света.
— Мам, привет.
Голос у дочери был усталый, но не агрессивный. Это уже было хорошо.
— Привет.
— Как твои дела? Дом обживаешь?
— Обживаю. Сегодня окна красила в спальне. Завтра буду грядки перекапывать под зиму.
— Понятно.
Пауза. Галина ждала.
— Мам, я хотела спросить. Ты на нас не обижаешься?
Галина подумала. Обижается ли она? Наверное, нет. Есть горечь, есть усталость, есть разочарование. Но обида — это что-то острое, жгучее, требующее выхода. У нее этого не было. Скорее, было спокойное приятие. Дочь такая, какая есть. Внук такой, какой вырос. Она сама такая, какой стала. Все сложилось, как сложилось.
— Нет, Света, не обижаюсь.
— Правда?
— Правда. Я просто решила жить по-другому.
— Понятно, — повторила Светлана. Потом добавила тише: — Мам, а можно я приеду на выходные? Посмотреть, как ты устроилась.
— Приезжай. Только электричка утром идет, в девять двадцать. Я тебя встречу.
— Хорошо. Я приеду.
— Буду ждать.
Они попрощались. Галина положила телефон на стол, задумалась. Светлана хочет приехать. Может быть, просто посмотреть. Может быть, снова просить о чем-то. Может быть, просто соскучилась. Галина не знала. Но она понимала, что теперь все будет иначе. Она больше не станет подстраиваться, уступать, жертвовать. Она будет жить так, как считает нужным. А дочь пусть решает сама, готова ли она принять новую мать.
В субботу утром Галина испекла пирог с яблоками. Поставила тесто еще в пятницу вечером, а в субботу встала пораньше и все сделала. Пирог получился пышный, румяный, с хрустящей сахарной корочкой.
Она накрыла на стол: поставила свою любимую чашку с синими цветочками и еще одну, новую, для Светланы. Постелила чистую скатерть, достала салфетки, которые купила на неделе. На подоконник поставила ветку рябины в банке с водой.
Потом оделась и пошла на станцию. День был солнечный, но холодный, по-осеннему прозрачный. Деревья уже облетели, и лес просматривался насквозь. Где-то стучал дятел.
Электричка пришла вовремя. Из вагона вышло несколько человек, и среди них Светлана. Она была в светлом пальто, в сапогах на каблуках, с небольшой сумкой. В этих сапогах по деревенской дороге идти было неудобно, но Галина ничего не сказала.
— Привет, мам.
— Здравствуй, Света.
Они обнялись неуверенно, будто чужие люди, которые еще не решили, как себя вести друг с другом.
— Далеко идти?
— Минут пятнадцать. Пошли.
Они шли по дороге, и Галина показывала:
— Вот здесь магазин. Здесь почта. Это дом бабы Нюры, она мне помогает. А вон тот, с зеленой крышей, мой.
Светлана смотрела вокруг с любопытством. Деревня была обычная, небогатая, но чистая. Крепкие дома, ухоженные палисадники. Кое-где еще цвели поздние цветы.
— Ну, вот, — сказала Галина, открывая калитку. — Проходи.
Светлана вошла во двор, огляделась. Дом, сад, огород. Яблоня, на которой еще висело несколько яблок. Грядки, аккуратно перекопанные и укрытые на зиму.
— Мам, ты сама это все? — спросила она недоверчиво.
— Сама, — ответила Галина. — Соседи немного помогали с перекопкой, но в основном сама.
— Но это же тяжело. У тебя суставы болят.
— Болят, — согласилась Галина. — Но когда работаешь, меньше думаешь о боли. И потом, это приятная усталость. Не то что в городе, когда устаешь неизвестно от чего.
Они зашли в дом. Галина провела дочь по комнатам, показала кухню, спальню, веранду. Светлана трогала занавески, рассматривала старую мебель, удивлялась.
— Ты сама покрасила окна?
— Сама.
— Мам, это же… Я не знаю. Я не думала, что ты так можешь.
Галина усмехнулась:
— Я много чего могу, Света. Просто раньше это было никому не нужно. Вам нужна была бабушка, которая сидит с ребенком, помогает деньгами, варит борщи. А то, что я могу еще что-то, никого не интересовало.
Светлана опустила глаза. Они сели за стол. Галина разлила чай, пододвинула пирог.
— Попробуй. С яблоками. Твои любимые.
Светлана откусила кусок, прожевала.
— Вкусно. Как в детстве.
— Да, — сказала Галина. — В детстве я часто пекла такой пирог. Ты его любила.
Они помолчали. За окном чирикала синица, прыгала по ветке яблони.
— Мам, — Светлана поставила чашку, посмотрела на Галину. — Я много думала эти две недели. О нас. О Максиме. О том, как мы жили.
— И что ты надумала?
— Я не знаю, права ли ты. Но я понимаю, почему ты так поступила. Максим действительно натворил ужасных вещей. И мы с Борисом многое упустили. Мы так хотели, чтобы у него все было хорошо, что не замечали, как он вырос. Или не вырос, наоборот.
Галина слушала, не перебивая. Она понимала, что дочери нужно выговориться.
— Борис все еще злится на тебя. Говорит, что ты должна была сказать раньше. Но я думаю, что он просто не хочет признавать, что сам виноват. Мы оба виноваты. Максим нас обманывал, а мы верили. Наверное, так удобнее, чем проверять и сомневаться.
— Наверное, — согласилась Галина.
— Ты знаешь, он сейчас работает на складе. Борис договорился. Платят немного, но он ходит каждый день. Я не знаю, надолго ли его хватит, но пока ходит. Мы сказали, что, если уволится, пусть живет отдельно. Не знаю, поможет ли.
— Это его жизнь, Света. Он взрослый. Вы не можете прожить ее за него.
— Знаю. Но так трудно это принять. Ты двадцать один год растишь ребенка, думаешь, что он самый лучший, а потом оказывается, что он тебя обманывал и подставил. И не только меня, но и тебя. Это так больно, мам.
Светлана заплакала. На этот раз это были не злые слезы, а горькие, очищающие. Галина встала, подошла к дочери, обняла за плечи.
— Ты справишься, Света. Ты сильная. Только не повторяй моих ошибок. Не живи только ради детей. Живи и для себя тоже. Иначе однажды окажется, что дети выросли и ушли, а у тебя ничего не осталось. Ни дома, ни интересов, ни желаний.
Светлана кивнула, вытерла слезы салфеткой.
— Я приехала просить прощения, мам. За тот разговор. И за все остальное. За то, что мы тебя не слушали. За то, что требовали. За то, что Максим… Я не знала, что он такой.
— Я тоже не знала, — ответила Галина. — И прощать мне тебя не за что. Ты моя дочь. Я тебя люблю. Но жить по-прежнему я больше не буду. Это не наказание тебе. Это просто мой выбор.
— Я понимаю. Правда, понимаю.
Они еще долго сидели за столом, пили чай и разговаривали. Впервые за много лет говорили спокойно, без упреков и требований. О простых вещах: о рецепте пирога, о том, как ухаживать за яблоней, о планах на зиму. Светлана рассказала, что хочет найти Максиму репетитора, чтобы он попробовал восстановиться в институте. Галина слушала и думала, что, может быть, у внука еще есть шанс. Но это будет его шанс и его ответственность. Не ее.
Вечером Галина проводила Светлану на станцию. Они стояли на платформе, ждали электричку. Холодный ветер гнал по асфальту сухие листья.
— Ты приедешь еще? — спросила Галина.
— Приеду. Если ты не против.
— Не против. Только в другой раз без каблуков. Здесь дороги плохие.
Светлана засмеялась:
— Заметила?
— Конечно.
Электричка подошла, зашумела, остановилась. Светлана обняла мать на прощание и вошла в вагон. Галина стояла на платформе и смотрела вслед поезду, пока он не скрылся за поворотом.
Она шла домой по темной дороге, вдыхая холодный осенний воздух. На небе зажглись первые звезды. Где-то залаяла собака. Деревня готовилась ко сну.
Дома она растопила печь, заварила чай. Села в свое кресло, укрыла ноги пледом. На душе было спокойно. Все, что случилось, осталось в прошлом. А впереди была целая жизнь. Может, и недолгая, но ее собственная.
Она взяла с подоконника книгу, открыла на закладке. Завтра нужно съездить в поселок, купить краску для пола. И еще договориться насчет дров на зиму. И, может быть, зайти в библиотеку, узнать насчет работы.
Дел было много. Жизнь продолжалась.
Прошел еще месяц. Ноябрь пришел с дождями и первым снегом. Деревня готовилась к зиме: мужики чинили изгороди, женщины утепляли окна, старики перебирали печи. Галина тоже утеплила дом: законопатила щели в стенах, обклеила окна бумажной лентой, купила в поселке валенки и теплый тулуп.
Светлана звонила раз в неделю, иногда чаще. Рассказывала новости. Максим продолжал работать на складе, держался. Борис нашел ему репетитора по математике, начали готовиться к восстановлению в институте. Получалось не очень, но хоть что-то. Галина слушала, советовала, если спрашивали. Но сама не вмешивалась.
В конце ноября она устроилась в библиотеку на полставки. Работа была несложная: выдавать книги, расставлять формуляры, иногда проводить мероприятия для местных школьников. Платили копейки, но Галине нравилось. Она чувствовала себя нужной. Приходили люди, разговаривали с ней, спрашивали совета, что почитать. Она рекомендовала классику, которую помнила еще с молодости. Ее слушали.
По средам она ходила в клуб пенсионеров. Там собирались такие же, как она, одинокие старики и старухи. Пели песни под баян, играли в лото, пили чай с конфетами. Галина сначала стеснялась, потом втянулась. Оказалось, что она неплохо поет, и ее даже попросили выступить на праздничном концерте ко Дню пожилого человека. Она спела старинный романс, который знала еще от мамы. Ей хлопали.
В начале декабря приехала Валентина. Они не виделись почти три года, и встреча была радостной. Валентина ахала, глядя на дом, хвалила Галинин вкус и умелые руки. Они просидели на веранде до поздней ночи, говорили обо всем. Вспоминали молодость, общих знакомых, давние обиды и радости. Валентина рассказала, что ее сын уехал за границу и почти не звонит. Галина рассказала про свою историю. Валентина слушала, кивала, а потом сказала: «Ты все правильно сделала. Я бы тоже так хотела, но не решаюсь. А ты смогла».
Перед Новым годом Светлана позвонила и пригласила Галину в гости. Галина подумала и согласилась. Поехала тридцать первого декабря утренней электричкой. В городе было шумно, суетливо, все бегали с сумками, покупали подарки и продукты. Галина шла по улицам и чувствовала себя чужой. Городская суета казалась ей теперь бессмысленной.
У Светланы и Бориса дома был накрыт стол. Елка, гирлянды, запах мандаринов. Максим сидел в углу с телефоном, но, когда бабушка вошла, встал и поздоровался. Без прежней наглости, даже смущенно.
Борис держался натянуто, но вежливо. Видно было, что он все еще не простил тещу, но Светлана, видимо, провела с ним беседу, потому что он сдерживался.
Сели за стол. Говорили о погоде, о политике, о планах на следующий год. Осторожно, боясь задеть больные темы. Галина рассказывала про библиотеку, про клуб, про соседей. Светлана слушала с интересом.
Около полуночи, когда куранты пробили двенадцать и все выпили шампанского, Максим подошел к Галине.
— Бабуль, можно тебя на минутку?
Они вышли в коридор. Максим мялся, не зная, как начать. Потом сказал:
— Бабуль, я хотел извиниться. За все. За деньги, за звонки, за тот разговор, когда я тебя послал. Я был дураком.
Галина смотрела на внука. Он стоял перед ней, высокий, плечистый, но с растерянным лицом ребенка, который понимает, что набедокурил, и не знает, как исправить.
— Я заплатил родителям половину того, что ты отдала, — продолжил он. — С зарплаты откладывал понемногу. Хочу отдать все, но это долго.
— Не надо, Максим, — сказала Галина. — Это были мои деньги, и я сама решила их потратить. Ты мне ничего не должен.
— Но…
— Если хочешь что-то сделать для меня, просто живи честно. Учись, работай, не обманывай родителей. Это будет лучшей благодарностью.
Максим кивнул. Похоже было, что он действительно понял.
— Я постараюсь, бабуль.
— Постарайся.
Они вернулись за стол. Галина чувствовала, как внутри что-то оттаяло. Не полностью, но немного. Она понимала, что доверять внуку пока рано, что он еще не раз может оступиться. Но сейчас, в эту новогоднюю ночь, ей хотелось верить в хорошее.
В час ночи она засобиралась домой. Светлана уговаривала остаться, но Галина отказалась. Ей хотелось встретить утро нового года в своем доме, в тишине и покое. Светлана вызвала такси, проводила до машины.
— Мам, спасибо, что приехала.
— Спасибо, что пригласила.
— Мы теперь будем видеться чаще? Я приеду весной, помогу с огородом.
— Приезжай. Поможешь.
Галина села в такси, помахала дочери рукой. Машина ехала по пустым улицам новогоднего города. В окнах домов горели огни, взлетали редкие фейерверки. Город праздновал.
На вокзале она купила билет на первую утреннюю электричку. Народу было мало, несколько таких же, как она, ранних путников. Она села у окна, прислонилась головой к стеклу. За окном медленно светлело небо.
В Ольховке она сошла с электрички и пошла по знакомой дороге. Снег хрустел под ногами. Деревня спала после праздника. Только у бабы Нюры в окне горел свет. Галина подошла к своей калитке, отперла ее, вошла во двор. Яблоня стояла в снегу, ветки гнулись под тяжестью. Она стряхнула снег, чтобы ветки не сломались. Потом вошла в дом.
Дом встретил ее теплом. Печка еще держала жар, хотя дрова почти прогорели. Она подбросила полено, поставила чайник. Села в свое кресло, завернулась в плед. На душе было спокойно и светло. Она знала, что впереди будет по-разному. Будут трудности, будут болезни, будут редкие встречи с дочерью и непростые разговоры. Но она больше не боялась. Она нашла свой дом. Не просто стены и крышу, а место, где она могла быть собой. Где ее выбор уважали, где ее труд ценили, где ее слово имело вес.
Галина взяла блокнот, ручку, написала на чистой странице: «План на январь. 1. Купить семена для рассады. 2. Починить дверь в сарае. 3. Сходить в библиотеку, взять новый детектив. 4. Позвонить Валентине, пригласить на Масленицу».
Потом подумала и дописала:
«5. Жить».
Она закрыла блокнот, погасила свет и села у окна. За окном занимался рассвет первого дня нового года. Небо было чистым, ясным, обещающим долгую зиму. Но Галина знала, что после зимы всегда приходит весна. И в этом году она встретит ее в своем доме, на своей земле, в своей жизни.
Чайник закипел, засвистел свою простую песню. Галина встала, налила чаю в любимую чашку с синими цветочками. Села обратно в кресло. Посмотрела на чашку, на синие цветочки, на пар, поднимающийся над чаем. И улыбнулась. Просто так. Потому что жизнь продолжалась. И это было самое главное.
