Я всегда знал, когда она просыпается. Не по будильнику и не по свету из окна. По запаху. Сначала шуршание одеяла, потом тёплая волна крема для рук, потом кофе. Каждое утро одинаково. Каждое утро правильно.
Меня зовут… Впрочем, она звала меня Рыжик. Не самое изобретательное имя, но мне нравилось, как она его произносила. С мягкой буквой «ж», чуть растягивая, будто пробовала на вкус. «Ры-ы-жжжик». Так не скажет больше никто.
Мы жили вдвоём. Давно. Я не считаю годы, это человеческая привычка, бесполезная и странная. Но я помню запахи каждого сезона в нашей квартире. Весной пахло сырой землёй с балкона, где она держала ящики с зеленью. Летом тянуло нагретым подоконником и вареньем. Осенью появлялся особый, горьковатый дух яблок, которые она раскладывала на газете в коридоре. А зимой пахло шерстяным пледом и мандаринами.
Я знал каждый её маршрут по квартире. Кухня, ванная, кресло у окна, снова кухня. Иногда она останавливалась в коридоре перед старой фотографией. Стояла долго. Я тёрся о её щиколотки, и она говорила: «Да-да, Рыжик, иду».
А потом маршрут стал короче.
Сначала исчезла прогулка до магазина. Раньше она уходила каждый день, возвращалась с пакетом, и я обнюхивал его у порога: хлеб, молоко, иногда рыба. Рыба была праздником.
Но однажды она не вышла. И на следующий день тоже. Стала звонить по телефону, и еду приносила женщина из соседнего подъезда. Чужая, пахнущая другим котом. Я не подходил к ней.
Потом исчез маршрут до кресла у окна.
Она стала проводить почти всё время в кровати. Не спала, нет. Иногда смотрела телевизор, иногда читала. А иногда просто лежала с открытыми глазами и смотрела в потолок. Или на меня.
– Ты чего уставился? – говорила она, и голос был прежний, с усмешкой. – Иди сюда.
Я запрыгивал на кровать и ложился у её бока. Рёбра под моей лапой поднимались и опускались. Медленно. Ровно. Я мурлыкал, и она клала ладонь мне на спину.
– Вот так, – говорила она. – Вот так хорошо.
Потом появилась дочка.
Я знал её. Она приезжала раз в месяц, всегда торопилась. Говорила громко. Гремела посудой на кухне. Но гладила меня правильно, за ухом, и я ей это прощал.
Теперь она стала приходить каждый день.
С ней пришли новые запахи. Лекарства. Много. Горькие, сладковатые, резкие. Они стояли на тумбочке рядом с кроватью, и я старался не нюхать в ту сторону. От них щипало в носу.
А ещё стали приходить чужие люди. В белом. От них пахло антисептиком и резиновыми перчатками. Они трогали мою хозяйку, что-то измеряли, тихо разговаривали с дочкой в коридоре. Я сидел в углу и смотрел.
Когда дверь закрывалась, я возвращался на кровать. На своё место. У её бока.
– Ты мой охранник, – шептала она. – Никого не подпускаешь.
Это было не совсем так. Я просто не хотел, чтобы её трогали чужие руки. Мои лапы грели лучше.
Однажды ночью я проснулся от того, что она плакала.
Не громко. Люди плачут по-разному, я это знаю. Бывает шумно, с всхлипами, когда разбивается тарелка или кто-то кричит в телефон. А бывает тихо, почти беззвучно, и только подушка становится мокрой.
Она плакала тихо.
Я подполз ближе. Ткнулся носом в её щёку. Солёная. Она засмеялась сквозь слёзы и сказала:
– Ну вот, даже поплакать не дашь.
Я лёг у самого её лица. Мурлыкал так громко, как мог. Не знаю, помогало ли. Но она перестала плакать и положила пальцы мне на голову. Лёгкие-лёгкие, почти невесомые.
– Спи, Рыжик.
Я не спал. Я слушал.
Дочка стала оставаться на ночь. Спала на диване в гостиной, укрывшись старым пледом. Я ходил между комнатами. Проверял одну. Проверял другую.
В квартире стало тише. Раньше хозяйка включала радио. Старое, коричневое, с хрипловатым звуком. Там пели песни, которые она подпевала. Теперь радио молчало.
И она говорила всё меньше.
Но иногда вечерами, когда дочка уходила на кухню разогревать суп, хозяйка гладила меня и рассказывала вещи, которых я раньше не слышал.
– Знаешь, Рыжик, я тебя нашла у подъезда. Ты сидел в коробке и орал. Маленький такой, но бойкий. Я думала: «Не возьму. Ни за что». И взяла.
Я помнил коробку. Мокрый картон. Холод. И потом, вдруг, тёплые руки и запах крема.
– Лучшее решение в моей жизни, – сказала она.
И замолчала. Просто устала говорить.
Я чувствовал, как она менялась. Не глазами. Нос не обманывает.
Её запах стал другим. Тоньше. Слабее. Будто она становилась прозрачной. Крем для рук исчез, потому что она больше не доставала тюбик с полки. Кофе исчез, потому что дочка варила его только себе. Остался только запах чистого белья и лекарств. И под ними, глубоко, почти неуловимо, её собственный запах. Тот самый, который я узнал в первый день, когда она вытащила меня из коробки.
Он становился всё тише.
Я лежал рядом и грел. Это единственное, что я умел. Но я умел это хорошо.
Тот день начался обычно. Дочка пришла рано, принесла продукты. Погремела на кухне. Заглянула в комнату.
– Мам, как ты?
– Нормально, – сказала хозяйка. Голос тихий, но ясный.
Дочка поправила одеяло, потрогала лоб, ушла звонить кому-то в коридор. Я слышал обрывки: «Да… температура… нет, не хочет…»
А потом хозяйка открыла глаза и посмотрела на меня.
Не так, как обычно. Не мельком, не с усмешкой. Она посмотрела прямо, долго, будто хотела запомнить.
Я замер.
Она подняла руку. Медленно, с усилием, которого я раньше за ней не замечал. Положила ладонь мне на голову. Пальцы чуть дрожали.
– Ты справишься, – прошептала она. – Слышишь, Рыжик? Ты сильный. Ты справишься.
Я не понимал слов. Не целиком. Но я понимал интонацию. Она прощалась.
Я лизнул её ладонь. Солёная, тёплая, знакомая.
Она улыбнулась. Закрыла глаза.
Дыхание. Рёбра вверх. Вниз. Вверх. Вниз. Тише. Ещё тише.
Я положил голову на её руку и ждал.
Дочка плакала долго. Не тихо, как хозяйка. Громко. Сидела на полу у кровати и прижимала к лицу плед.
Пришли люди. Чужие. Много. Говорили вполголоса, ходили по квартире, звонили по телефону. Я забился под кровать и не выходил.
Оттуда я видел только ноги. Тапочки дочки. Чёрные ботинки незнакомцев. И край одеяла, свисавший с кровати.
Её запах ещё оставался. На подушке, на пледе, на моей шерсти. Но он уходил. Как уходит тепло из батареи, когда отключают отопление. Постепенно. Неостановимо.
К вечеру квартира опустела.
Дочка сидела на кухне. Перед ней стояла чашка с остывшим чаем. Она не пила.
Я вышел из-под кровати. Прошёл по коридору. Остановился у фотографии на стене, той самой, перед которой стояла хозяйка. Молодая женщина с ребёнком на руках. Ребёнок смеялся.
Я потёрся о стену. Не знаю зачем.
Потом пошёл на кухню и сел у ног дочки.
Она опустила руку и коснулась моей головы.
– Поедешь со мной, Рыжик, – сказала она.
Новая квартира пахла по-другому. Чистящим средством, незнакомой мебелью, чьими-то ботинками у двери. Здесь жил мужчина. И девочка. Маленькая, громкая, пахнущая карамелью.
– Котик! – закричала она, когда меня внесли в переноске.
Я вжался в заднюю стенку.
Первую неделю я сидел под диваном. Выходил только ночью: к миске, к лотку, обратно. Дочка ставила еду рядом, говорила мне что-то тихим голосом. Я не слушал.
Я искал запах хозяйки.
На пледе, который дочка привезла из старой квартиры, он ещё держался. Я лежал на нём часами. Уткнувшись носом в складки. Мурлыкал сам себе. Не от радости. От привычки. И от этого пустота внутри становилась чуть тише.
«Ты справишься».
Я вспоминал её голос. Каждый день. Тихий, с хрипотцой, которая появилась в последние недели. И интонацию, уверенную, будто она знала обо мне что-то, чего я сам не знал.
Девочка оказалась терпеливой. Удивительно для такого маленького существа.
Она не лезла под диван. Не тянула меня за хвост. Садилась рядом, на пол, и разговаривала. Про свой детский сад, про подружку Свету, про то, что каша утром была невкусная.
Я слушал из-под дивана.
А как-то раз она положила рядом с диваном свою игрушку, плюшевого маленького зайчика.
– Это тебе, – сказала она серьёзно. – Чтобы не грустил.
Я понюхал зайца ночью. Карамель, стиральный порошок, детские ладони. Ничего общего с моей хозяйкой. Но что-то в этом жесте… Не знаю. Я не умею объяснять такие вещи. Кот не должен уметь.
На следующий день я вышел из-под дивана днём. Сел в метре от девочки. Она замерла, боясь спугнуть.
Мы смотрели друг на друга.
А потом я подошёл и ткнулся лбом в её коленку.
Она засмеялась так, что слышал весь дом.
Сейчас я сижу на подоконнике. Новый подоконник, широкий, с подушкой, которую дочка положила специально для меня. За окном другой двор, другие деревья, другие птицы. Но солнце то же самое.
Девочка рисует за столом. Карандаши скрипят по бумаге. Дочка, моя новая хозяйка, варит кофе на кухне. По квартире плывёт запах, и на секунду мне кажется, что сейчас из спальни послышится знакомое: «Ры-ы-жжжик».
Но нет. Тишина. Привычная, нестрашная.
Плед лежит на кресле в углу. Я хожу к нему перед сном. Ложусь, закрываю глаза. Запах почти исчез. Почти. Но я его помню. Буду помнить.
Иногда вечером, когда девочка уже спит, а дочка сидит с книгой на диване, я запрыгиваю к ней и ложусь рядом. Она гладит меня за ухом. Не так, как хозяйка. По-другому. Но тоже правильно.
– Спасибо, Рыжик, – говорит она иногда.
За что, я не знаю. Может быть, за то, что я здесь. За то, что тёплый. За то, что мурлычу.
А может, за то, что я справился.
