— Ольга, ты женщина разумная. Поэтому, думаю, мы спокойно обо всём поговорим.
Татьяна Ивановна не звонила. Просто пришла. Ключ у неё был с тех пор, как Ольга лежала в больнице после второго кесарева, и с тех пор как-то само собой сложилось, что ключ остался. Ольга несколько раз собиралась попросить вернуть, но каждый раз что-то мешало. То дети болели, то Игорь смотрел на неё таким взглядом, что она молчала.
Сейчас она стояла у раковины в фартуке с выцветшими вишнями и мыла кастрюлю после борща. Руки были по локоть в пене. Татьяна Ивановна уже сидела на табурете у стола. Сумочку, кожаную, с золотой застёжкой, поставила рядом. Кольца на пальцах поймали свет от лампочки.
Игорь сидел тут же, на диване в проходе между кухней и коридором. В телефоне. Он всегда так делал по вечерам.
— Я вас слушаю, — сказала Ольга. Воду не выключила.
— Долю. Твою долю в квартире. Нужно переписать на меня. Как страховка. Ну, ты понимаешь.
Ольга поставила кастрюлю на дно раковины. Выключила воду. Взяла полотенце. Вытерла руки медленно, палец за пальцем.
— Нет, — сказала она. — Не понимаю.
Татьяна Ивановна вздохнула. Именно так, как вздыхают, когда заранее знают, что придётся объяснять то, что и так очевидно.
— Ну как же, Оленька. Вы с Игорем живёте хорошо, я не спорю. Но жизнь, она такая. Всякое бывает. Если что-то случится, квартира должна остаться в семье. В нашей семье.
— Татьяна Ивановна, — Ольга положила полотенце на крюк. — Я в этой семье уже десять лет.
— Конечно, конечно. Я не об этом.
— А о чём?
Игорь не поднял голову от телефона.
Татьяна Ивановна чуть сдвинула сумочку. Поправила колечко на среднем пальце, поворачивая его туда-сюда.
— Я о детях думаю. Если, не дай бог, вы разойдётесь. Дети должны остаться с квартирой. С Игорем. Ты ведь умная женщина, ты понимаешь.
Ольга прислонилась спиной к мойке. Руки сложила на груди.
— Дети и так останутся с квартирой. Они здесь прописаны. И я не собираюсь уходить.
— Ну мало ли.
— Мало ли, — повторила Ольга.
В коридоре послышалось топанье. Вова, старший, пять минут назад ушёл в ванную чистить зубы. Теперь тащился обратно, в пижаме с ракетами, шаркая по паркету.
— Мама, я зубы почистил.
— Молодец. Иди к Саше, я сейчас приду.
Вова посмотрел на бабушку. Та улыбнулась, протянула руку.
— Иди ко мне, Вовочка.
— Бабуль, я спать хочу, — сказал Вова и потопал в детскую.
Семь лет. Уже не берётся на руки.
Татьяна Ивановна опустила руку. Улыбка чуть погасла.
— Так вот, — сказала она и снова посмотрела на Ольгу. — Это несложно. Просто переоформить у нотариуса. Один день.
— Нет, — сказала Ольга.
Слово вышло тихо. Но очень твёрдо.
Татьяна Ивановна посмотрела на сына. Игорь листал что-то. Новостную ленту, наверное.
— Игорь, — сказала она.
— Угу.
— Ты слышишь, что я говорю?
— Слышу, мам. Вы поговорите, я не мешаю.
Ольга смотрела на мужа. На его плешь, которая за последние два года стала заметно больше. На то, как он держит телефон. Двумя руками, почти как щит.
Она отлепилась от мойки и вышла из кухни.
Детская была в конце коридора. Саша, младший, пяти лет, уже лежал под одеялом. Вова залезал на свою кровать, верхнюю.
— Мам, а почему бабушка пришла так поздно? — спросил Вова.
— Захотела проведать.
— А она останется?
— Нет. Она ненадолго.
Ольга подоткнула Саше одеяло. Поцеловала в макушку. Потом поднялась, погладила Вову по ноге через одеяло.
— Спите. Я скоро.
Она вернулась на кухню.
Татьяна Ивановна сидела прямо. Руки в кольцах лежали на сумочке.
— Я понимаю, что это неприятная тема, — сказала она, когда Ольга появилась в дверях. — Никому не нравится говорить про такое. Но лучше договориться, пока всё хорошо. Чем потом в судах.
— В каких судах? — спросила Ольга. — Мы с Игорем не собираемся разводиться.
— Я и не говорю, что собираетесь. Просто страховка.
— Я уже отвечала на этот вопрос.
Татьяна Ивановна помолчала.
— Ольга, ты пойми. Я всю жизнь для Игоря. Одна его поднимала. Муж умер, когда Игорьку четыре года было. Я в две смены работала. Чтобы он учился, чтобы одет был, обут. И теперь я просто хочу быть спокойна. Хочу знать, что если что-то случится, он не останется на улице.
— Татьяна Ивановна. — Ольга говорила ровно. — Игорь не останется на улице в любом случае. У него есть доля. Его доля. Она никуда не денется.
— А твоя?
— Моя — моя.
Татьяна Ивановна сжала пальцы на сумочке.
— Знаешь, я думала, что ты иначе относишься к семье.
Ольга промолчала.
Игорь убрал телефон. Наконец-то. Посмотрел на мать, потом на жену.
— Мам, ну не надо вот так сразу.
— Как «так»?
— Ну, давить. Ольга же объяснила.
Татьяна Ивановна посмотрела на него. Долго.
— Ты согласен с ней?
— Я просто говорю, что это разговор, который нужно вести по-другому. Не вот так, с порога.
— Я не с порога. Я сидела, чай ждала.
Ольга не предложила чай. Она об этом не думала. Или думала, но решила не предлагать.
— Игорь, — сказала она. — Ты как к этому относишься? К тому, что мама предлагает?
Он потёр лоб. Плешь при этом чуть сдвинулась вперёд, кожа на лбу собралась складкой.
— Ну, я… Мам, ты объясни нормально, что тебя беспокоит.
— Я уже объяснила.
— Нет, — сказала Ольга. — Ты не объяснила. Ты потребовала переписать мою долю. Это разные вещи.
Татьяна Ивановна встала. Взяла сумочку в руку.
— Я вижу, что разговора сегодня не получится. Ты не в настроении.
— Я в прекрасном настроении. Просто мой ответ — нет.
Татьяна Ивановна смотрела на неё. Потом на Игоря.
— Завтра поговорим, — сказала она сыну. Как будто Ольги в комнате не было.
— Мам.
— Я пойду. Поздно уже.
Она вышла в коридор. Надела пальто у зеркала. Оглянулась на Игоря, который вышел следом.
— Проводи меня до лифта.
— Конечно.
Ольга осталась на кухне. Взяла с крюка полотенце, хотя руки были уже сухие. Просто взяла. Подержала. Положила обратно.
Кастрюля стояла в раковине, недомытая.
Она домыла кастрюлю. Потом тарелки. Потом чашки, из которых они с Игорем пили чай в обед. Чашку Татьяны Ивановны мыть было не нужно: та так и не попила.
Игорь вернулся через несколько минут.
— Она расстроилась, — сказал он.
— Я заметила.
— Ольга.
— Что?
Он сел на табурет, который только что занимала мать. Поставил локти на стол.
— Ну она же от страха. Ты понимаешь? Она боится. Одна живёт, стареет. Боится, что я уйду куда-то, что она потеряет связь.
— Это не повод требовать мою долю в квартире.
— Никто ничего не требует. Она предложила.
Ольга поставила последнюю тарелку на сушилку.
— Игорь, она потребовала. Не предложила. Ты слышал, что она говорила.
— Слышал. Но она немолодая женщина, ей тревожно. Можно было помягче.
— Помягче.
— Да. Просто сказать: мы подумаем. Не рубить сразу.
Ольга повернулась к нему. Оперлась о мойку.
— Ты хотел бы, чтобы я сказала «мы подумаем»?
— Для разрядки. Не по-настоящему.
— То есть соврать.
— Ольга, ну это не ложь. Это вежливость.
— Нет, — сказала она. — Это была бы ложь. Потому что ответ «нет». Сегодня, завтра и через год. И незачем создавать у неё иллюзий.
Игорь помолчал. Провёл рукой по плеши.
— Ты могла бы хоть раз пойти навстречу.
— В чём? В том, чтобы отдать свою долю?
— Не отдать. Это же просто переоформление.
— Игорь.
— Что?
Ольга смотрела на него. На этого человека, которого знала уже двенадцать лет. Десять в браке. На его руки на столе, на манжеты рубашки с пятнышком, которое она пробовала выводить и не вывела.
— Ты слышишь себя?
Он отвёл взгляд.
— Иди к детям. Они ещё не спят, наверное.
Он встал. Пошёл по коридору. Ольга слышала, как скрипнула дверь детской, как Вова что-то сказал, и Игорь ответил тихо, и потом смех. Тихий, вечерний.
Она дослушала. Потом прошла в комнату. Переоделась. Легла.
Игорь пришёл поздно. Она слышала, как он раздевается в темноте. Как ложится. Матрас качнулся.
— Ольга, — шёпотом.
Она не ответила. Не потому что спала. Просто не ответила.
Пауза. Потом он повернулся на другой бок.
В темноте она смотрела в потолок и думала о квартире. О том, как они её выбирали.
Это было шесть лет назад. Саши тогда ещё не было. Вова был совсем маленький, год с небольшим, его возили в коляске. Они объездили тогда, наверное, восемнадцать квартир. Или двадцать. Игорь вёл список в телефоне: адрес, этаж, метраж, цена. Ольга фотографировала всё подряд, кухни, окна, вид из окон, потолки.
Эту они нашли в середине весны. Ольга помнила запах в подъезде: краска и немного старый лифт. Третий этаж. Двушка. Семьдесят два метра. Для Москвы огромные.
Они вошли и сразу оба замолчали. Потому что было понятно.
Предыдущий хозяин был художник, что ли, или просто человек с фантазией. Одна стена в гостиной была выкрашена в тёмно-зелёный, и это смотрелось неожиданно хорошо. Окна выходили во двор, где росли старые тополя. Кухня была маленькая, но с хорошим светом.
Ольга встала у окна кухни и смотрела во двор.
— Ну? — сказал Игорь.
— Да, — сказала она.
И он засмеялся. Схватил её за руку. Закружил прямо там, в пустой кухне.
Денег не хватало. Собственных денег на первый взнос у них не было почти ничего. Ольга тогда вышла из декрета на полставки, Игорь получал неплохо, но они снимали жильё и откладывать не получалось.
Тогда её родители сами предложили. Дача в СНТ «Берёзка» за Подольском. Мамин участок с домом, который дед строил ещё в восьмидесятых. Продали. Долго не думали, хотя Ольга уговаривала их подождать, сказала, что они как-нибудь сами.
— Мы сами уже пожили, — сказал отец. — Нам этот участок ни к чему. А вы молодые, вам надо где-то жить.
Тридцать процентов от стоимости квартиры. Первый взнос.
Ольге тогда было двадцать восемь.
Остаток они взяли в ипотеку. На пятнадцать лет. И договорились с самого начала: пополам. Она платит половину, он платит половину. Не потому что не доверяли, а потому что это было честно. Оба работают, оба платят.
Ольга не пропустила ни одного платежа. Она знала это точно, потому что у неё была папка. Обычная пластиковая папка, синяя, в ней чеки. Сначала бумажные, потом распечатки из банка. Каждый месяц за шесть лет.
Она не собиралась никому ничего доказывать. Просто складывала. Привычка.
Утром Татьяна Ивановна позвонила Игорю. Ольга слышала, как он разговаривает в коридоре, голос тихий, односложный. Потом пришёл на кухню, где она кормила Сашу кашей.
— Мама хочет ещё раз поговорить.
— О том же?
— Да.
— Нет.
Игорь налил себе кофе. Сел напротив.
— Ольга, ну может, ты хотя бы выслушаешь ещё раз. Она, говорит, хочет объяснить своими словами.
— Она уже объясняла.
— Мам, я хочу ещё каши, — сказал Саша.
— Сейчас, подожди.
— Мама!
— Саша, подожди секунду.
Она встала, взяла кастрюльку с плиты, добавила каши в тарелку. Саша ткнул ложкой. Ольга вернулась к столу.
— Когда она хочет?
— Сегодня. Или завтра.
— Пусть приходит в субботу. После двух. Когда дети у твоей сестры.
Игорь кивнул. Сестра жила в том же районе, забирала мальчиков по выходным иногда, это было удобно.
— Хорошо. Я скажу.
Он встал с кофе, пошёл к окну, стал смотреть во двор.
Ольга смотрела на него. На то, как он держит кружку. Как переступает с ноги на ногу.
— Игорь.
— Что?
— Ты сам как считаешь? Не мама. Ты.
Он помолчал.
— Я считаю, что это сложная ситуация.
— Это не ответ.
— Ольга, я не хочу быть между вами двумя.
— Ты уже между. Просто стараешься не замечать.
Он поставил кружку на подоконник.
— Мам, я закончил, — сказал Саша и показал пустую тарелку.
— Молодец, иди умойся.
Саша сполз со стула и зашлёпал в коридор. Ольга собрала тарелку, ложку. Встала.
— Я просто хочу знать, на чьей ты стороне, — сказала она, не оборачиваясь.
— Я на вашей. На обеих.
— Это невозможно.
Она ушла мыть посуду.
Суббота выдалась серая. С утра было непонятно, то ли дождь будет, то ли нет. Облака тяжёлые, низкие, но не рассыпались ничем.
Ольга с утра убралась. Не потому что ждала гостей и хотела произвести впечатление. Просто руки требовали дела. Она вымыла полы, протёрла подоконники, переложила что-то в детской.
Сестра Игоря, Надя, забрала мальчиков в полдень. Вова взял с собой машинку на пульте, Саша долго не мог найти любимый носок и нашёл под кроватью. Ушли громко, с топотом.
Стало тихо.
Татьяна Ивановна позвонила в дверь ровно в два. Точность у неё была педагогическая.
Игорь открыл. Ольга была на кухне, переставляла чашки. Слышала, как они здороваются в коридоре, как свекровь говорит что-то тихое, как Игорь отвечает.
Потом они прошли на кухню.
Татьяна Ивановна сегодня была без сумочки. Просто в пальто, которое сняла и повесила в коридоре. В бордовом свитере. Руки с кольцами сложила перед собой.
— Ольга, я хочу поговорить по-человечески, — сказала она с порога. — Без вчерашнего.
— Я тоже, — сказала Ольга. — Садитесь.
Она поставила чайник. Достала три чашки. Это был жест нейтральный, и она это понимала. Можно было не ставить чайник. Но она поставила.
Игорь сел на своё место. Татьяна Ивановна на табурет у стола. Ольга осталась стоять у плиты.
— Я вот что хочу сказать, — начала Татьяна Ивановна. — Я понимаю, что со стороны это может выглядеть странно. Я понимаю. Но я всю ночь думала. И я думаю о том, что вы с Игорем живёте хорошо, и дай бог так и дальше. Но я немолодая уже. И я боюсь. Вот просто честно: боюсь.
— Чего вы боитесь? — спросила Ольга.
— Что потеряю сына. Что если что-то случится между вами, он где-то будет, и я не буду нужна. Вы же знаете, как бывает.
— Как бывает?
— Ну, разводятся люди. И потом дети с одним, и этот другой как бы выпадает из жизни. Я не хочу выпасть.
— Татьяна Ивановна, это разные вещи. Одно дело ваши отношения с Игорем и детьми. Другое дело квартира.
— Они связаны.
— Нет. Не связаны.
Татьяна Ивановна посмотрела на сына.
— Игорь, объясни ты.
— Мам, — он помолчал. — Ну я думаю, что Ольга права. Квартира и отношения это разные вещи.
— Значит, вы оба против меня.
— Нет, — сказала Ольга. — Никто не против вас. Я просто не отдам свою долю. Это не личное. Это моя собственность.
— Собственность! — Татьяна Ивановна чуть подняла голос. Тут же взяла себя в руки. — Ладно. Хорошо. Тогда скажи мне вот что: а откуда у тебя эта собственность? Мы помогли. Мы с покойным свёкром. Я имею в виду, деньги же были не только твои.
Ольга подождала, пока чайник закипит. Налила кипяток в чашки. Поставила одну перед свекровью, одну перед Игорем, взяла свою в руку.
— Нет, — сказала она. — Деньги были мои. И Игоря. Первый взнос дали мои родители.
Татьяна Ивановна замолчала.
— Мои родители продали дачу. СНТ «Берёзка», это за Подольском. Они её продали и отдали нам. Тридцать процентов. Первый взнос.
— Это было давно.
— Шесть лет назад.
— Я помню.
— Значит, вы помните, что первый взнос дали не вы.
Пауза. Татьяна Ивановна взяла чашку. Отпила. Поставила.
— Я помогала по-другому. Сколько раз я сидела с детьми, пока вы оба работали.
— Я благодарна, — сказала Ольга ровно. — Правда. Это очень много значило.
— Вот и я о том же.
— Но это другое. Вы сидели с внуками. Это вы делали для себя тоже. Потому что любите их. И мы вам благодарны. Но это не означает, что я обязана переписать вам свою долю.
Татьяна Ивановна опустила глаза на чашку.
— Ты умная. Всегда была умная.
— Татьяна Ивановна.
— Слова правильные находишь. Всё у тебя правильно. Только я вот что скажу тебе. — Она подняла взгляд. — Пока я помогала, ты молчала. Принимала. А теперь, когда мне нужно, вдруг всё «моё», «моя доля», «мои родители».
— Я не молчала.
— Молчала. Молчала и принимала.
Ольга поставила чашку на стол. Встала. Вышла из кухни.
Игорь смотрел ей в спину.
Она прошла в комнату. Открыла ящик стола. Достала синюю пластиковую папку.
Когда вернулась на кухню, положила папку на стол. Раскрыла. Там лежали листы, ровной стопкой.
— Вот, — сказала она. — Это платежи по ипотеке. С самого первого месяца.
Татьяна Ивановна посмотрела на папку. Не на листы, на папку.
— Каждый месяц за шесть лет. Я платила ровно половину. Вот тут, — Ольга провела пальцем по крайнему столбцу, — дата, сумма и мой счёт. А вот тут счёт Игоря. Половина и половина.
— Зачем ты мне это показываешь?
— Потому что вы сказали, что я принимала молча. Я не принимала. Я работала и платила свою половину каждый месяц. И моя доля в этой квартире оформлена законно. И она моя.
— Ольга, — сказал Игорь тихо.
— Что?
— Ну зачем папку-то.
— Зачем папку? — Она посмотрела на него. — Потому что меня обвиняют в том, что я ничего не делала и всё принимала. Я показываю, что это неправда.
Татьяна Ивановна не смотрела на листы. Она смотрела в сторону. На окно. Там во дворе качалась ветка тополя. Мелко, часто, от ветра.
— Ты меня унижаешь, — сказала она.
— Я?
— Эта папка. Это бухгалтерия. Ты со мной как с чужим человеком.
— Татьяна Ивановна. Вы попросили меня переписать на вас мою долю в квартире. После этого вы сказали, что я ничего не делала. Я показываю документы. Это не унижение.
— Ты не понимаешь, — Татьяна Ивановна встала. Голос у неё поднялся. Не крик, но близко. — Ты не понимаешь, что значит растить ребёнка одной. Ты не понимаешь, что я через это прошла. Игорь мой сын. Я его растила. Я отдала ему всё, что могла. А теперь ты говоришь мне: здесь твоя доля, здесь моя, здесь бумажки. Ты думаешь, что права. Ты всегда думаешь, что права.
— Я не думаю, что всегда права.
— Думаешь! — Голос у неё сорвался. — Игорь, скажи ей!
— Мам.
— Скажи ей, что я не чужая! Скажи ей, что я имею право знать, что с вами будет! Что мой сын не окажется на улице! Скажи ей!
Игорь сидел, опустив голову.
Татьяна Ивановна смотрела на него. Ждала.
— Мам, никто не окажется на улице.
— Игорь.
— Мам, правда. Успокойся, пожалуйста.
— Ты тоже против меня, — сказала она. Тихо. Очень тихо.
— Я не против тебя.
— Ты всегда был слабый, — сказала она. Это вышло само собой, видно. Она тут же закрыла рот, как будто хотела слова обратно. Но они уже были сказаны.
Игорь не поднял головы.
Ольга стояла у стола.
— Татьяна Ивановна, — сказала она. — Пожалуйста, уйдите.
Пауза.
— Что?
— Пожалуйста, уйдите. Сейчас. Разговор закончен.
Татьяна Ивановна выпрямилась. Одёрнула свитер.
— Хорошо. Уйду. — Она прошла мимо Ольги, задев её плечом, не нарочно, просто кухня маленькая. — Игорь, ты слышишь? Уйду. И ноги моей здесь больше не будет. Ни-ко-гда.
— Мама, — он встал.
— Нет. Хватит. Вы оба всё решили. Живите как хотите.
Она вышла в коридор. Ольга слышала, как хлопнула дверь шкафа с пальто. Как щёлкнул замок входной двери. Как стихли шаги на лестнице.
Игорь стоял посреди кухни.
Ольга закрыла папку. Убрала на подоконник.
В тишине было слышно, как качается ветка тополя за окном. И как капает кран в раковине. Чуть-чуть, почти незаметно. Надо было давно прокладку поменять.
— Зачем ты это сделала? — спросил Игорь.
— Что именно?
— Папку принесла. Это было нужно?
— Мне казалось, да.
— Она пожилая женщина. Напуганная.
— Она потребовала мою долю в квартире.
— Она попросила!
— Нет, — сказала Ольга. — Ты слышал то же, что я. Это было требование.
Он сел обратно. Опустил голову на руки.
— Могла бы кивнуть и забыть. Просто кивнуть.
— Нет. Не могла.
— Почему? Почему нельзя было просто промолчать?
Ольга смотрела на него. На его руки. На манжеты с тем самым пятнышком.
— Потому что в следующий раз она пришла бы с нотариусом, — сказала Ольга. — Потому что «кивнуть» означало бы согласие. И потому что ты не заступился. Ни разу за весь разговор.
Он молчал.
— Она сказала, что ты слабый, — сказала Ольга. — Я не думаю, что ты слабый. Я думаю, что ты просто очень долго привык, что она требует, а ты молчишь. И теперь не знаешь, как по-другому.
— Не надо меня анализировать.
— Я не анализирую. Я говорю то, что вижу.
Он встал. Прошёл в комнату. Ольга слышала, как он лёг на диван. Включил телевизор. Через минуту выключил.
Она осталась на кухне.
Допила чай, уже холодный. Вылила остатки из чашки Татьяны Ивановны в раковину. Вымыла чашки. Закрыла кран, который капал, просто закрутила чуть крепче. Не поможет, но на время.
Надя привезла мальчиков в семь. Оба шумные, наеденные, с пирогом в фольге.
— Это нам тётя Надя напекла, — сообщил Вова.
— Молодец тётя Надя.
— А у нас было мороженое. Три шарика.
— Три?
— Ну, сначала два, а потом ещё один дали.
Саша повис на Ольге.
— Мама, а бабушка Таня приходила?
— Приходила, — сказала Ольга.
— А где она?
— Ушла.
— Почему?
— Потому что поздно уже.
Саша кивнул. Это его устроило. В пять лет это устраивает.
Вечером Игорь уложил мальчиков. Ольга слышала, как он читает им что-то. Голос ровный, медленный. Книжка про животных, кажется. Вова иногда перебивал, задавал вопросы.
Когда Игорь вышел, они столкнулись в коридоре.
— Спасибо, что лёг с ними, — сказала Ольга.
— Не за что.
Он прошёл мимо. В ванную. Ольга зашла в комнату, легла.
Он пришёл позже. Лёг на краю кровати. Не сказал ничего.
Она тоже молчала.
Это был первый раз, когда они так лежали. Не потому что поругались, поругались раньше. А потому что как будто слова кончились. Или не кончились, но ни одно не подходило.
Следующие дни были вежливые. Это слово само пришло к Ольге: вежливые. Игорь спрашивал, надо ли купить что-то в магазине. Она говорила, да, молоко и хлеб. Он приносил молоко и хлеб. Она говорила спасибо. Он говорил не за что.
За ужином они разговаривали с детьми. С детьми всегда было о чём. Вова рассказывал про школу, он пошёл в первый класс в сентябре и всё ещё относился к этому как к приключению. Саша рассказывал что-то бессвязное про соседского кота.
После ужина Ольга мыла посуду. Игорь уходил в комнату.
На третий день Ольга заметила, что он смотрит на телефон иначе. Не так, как обычно, когда листает ленту. А как будто ждёт. Берёт, кладёт. Берёт снова.
Татьяна Ивановна не звонила.
Ольга это видела и ничего не говорила. Она сама не знала, что сказать.
На пятый день он пришёл на кухню поздно. Она сидела с чаем, читала что-то в телефоне. Рецепт пирога, кажется. Или статью. Уже не помнила.
Он налил воды. Сел напротив.
— Она не звонит.
— Я знаю.
— Это на неё непохоже.
— Знаю.
Он покрутил стакан.
— Может, ты ей напишешь?
Ольга отложила телефон.
— Я?
— Ну, или я написать, а ты подпишешь. Что, мол, всё в порядке, приходи.
Она смотрела на него.
— Игорь. Ты серьёзно?
— Она пожилая. Может, ей плохо.
— Позвони сам.
— Я звоню. Она не берёт трубку.
— Тогда поезжай.
Он помолчал.
— Мне кажется, если ты тоже как-то… Ну, протянешь руку. Ей будет легче.
— Нет, — сказала Ольга. — Это не моя задача.
— Почему?
— Потому что она пришла в мой дом и потребовала мою собственность. А потом ушла и сказала, что ноги её здесь не будет. Это её выбор, не мой. Я ничего не должна делать первой.
— Ты не можешь так.
— Могу.
— Это жестоко.
Слово вышло некстати. Он сам понял, потому что замолчал.
Ольга смотрела на него.
— Это не жестоко. Это честно.
— Она мать.
— Она твоя мать. И ты за неё отвечаешь. Не я.
Он встал. Стакан оставил на столе.
— Ты никогда её не принимала, — сказал он, уходя. — С самого начала.
— Игорь.
Он не остановился. Ольга слышала, как он прошёл в комнату. Как скрипнул диван: он лёг не на кровать, а на диван.
Она сидела с остывшим чаем.
В эту ночь она думала о своих родителях. О том, как отец позвонил и сказал: продаём дачу, берите деньги. Мама не противилась. Мама только сказала: главное, чтобы вам было хорошо.
Та дача. Ольга там проводила всё лето с десяти до шестнадцати лет. Маленький дом, который дед строил своими руками. Там пахло деревом и какими-то травами, которые мама сушила на чердаке. Там был огород с кривыми грядками и колодец, из которого вода была такая холодная, что зубы ломило.
Мама плакала, когда подписывали бумаги. Тихо, отвернувшись. Думала, что Ольга не видит.
Ольга видела. Ничего не сказала. Обняла маму. Та сказала: ну что ты, всё хорошо.
Они взяли эти деньги. Купили квартиру. Потом Ольга звонила родителям каждую неделю. Старалась, чтобы это не выглядело как вина. Просто звонила. Просто разговаривала.
Отец ни разу не сказал: помни, что мы сделали. Ни разу не намекнул. Ни разу не попросил ничего взамен.
Об этом Ольга думала долго.
Игорь спал на диване ещё два дня. На третий вернулся в кровать. Ольга не спросила почему. Он не объяснил.
Они снова разговаривали. Уже не только про молоко и хлеб. Про детей, про работу, про то, что Вова получил пятёрку по чтению. Нормально. Как будто той ночи на кухне не было.
Но она была.
Ольга это знала. И он, наверное, тоже.
Через неделю и три дня был день рождения Саши. Шесть лет. Саша с утра проснулся раньше всех и пришёл к родителям в комнату. Лёг между ними, засунул холодные ноги под одеяло.
— Мне сегодня шесть, — объявил он.
— Да, — сказал Игорь. — Ты уже большой.
— Большой. Мне теперь можно поздно не спать?
— Посмотрим.
— Это значит нет?
— Это значит посмотрим.
Саша засопел. Потом повернулся к Ольге.
— Мама, а что подарите?
— Не скажу. Сюрприз.
— Ну мама!
— Нет, нет и нет.
Он засмеялся. Ольга тоже засмеялась. Игорь лежал с закрытыми глазами, но в углах рта что-то мелькнуло.
К обеду накрыли стол. Ольга напекла пирог с яблоками. Игорь купил торт в кондитерской, шоколадный, со свечками. Надя пришла с мужем и привезла конструктор. Вова завидовал конструктору и не скрывал этого.
Пришла мама Ольги, Нина Александровна. Она всегда приходила на дни рождения внуков. Привезла Саше машинку с дистанционным управлением и тихонько сказала Ольге на кухне:
— Что-то ты не очень. Устала?
— Немного.
— Муж не помогает?
— Помогает.
Нина Александровна посмотрела на неё. Она умела смотреть так, что Ольга чувствовала: всё равно всё знает.
— Татьяна придёт?
— Не знаю.
— Вы поссорились?
— Мама, потом.
— Хорошо, хорошо.
Нина Александровна взяла салатницу и понесла на стол, как ни в чём не бывало.
Игорь весь обед смотрел на телефон. Не в ленту, а просто держал рядом, поглядывал. Саша рассказывал что-то про детский сад и про то, как Петя взял его лопатку и не отдал, но потом всё-таки отдал. Все смеялись. Вова дул в дудку, которую принесла Надя. Нина Александровна предлагала всем добавки.
Татьяна Ивановна не приходила.
Не звонила.
Не передавала ничего.
Ольга это замечала. И видела, что Игорь тоже замечает. Он уходил из-за стола проверить телефон. Выходил в коридор под каким-то предлогом. Возвращался.
В шесть вечера задули свечки. Саша задул все шесть с первого раза и очень гордился. Разрезали торт. Вова немедленно размазал глазурь по щеке.
В семь Надя с мужем ушли. В половину восьмого ушла Нина Александровна, сославшись на последний автобус. Обняла Ольгу в коридоре, тихо сказала: позвони.
— Позвоню, мама.
В детской мальчики шумели ещё час. Потом стихли.
Ольга убирала со стола. Собирала тарелки, остатки пирога заворачивала в плёнку. Игорь стоял у раковины, мыл бокалы. Они работали рядом, не разговаривая.
— Она не позвонила, — сказал он наконец.
Ольга поставила тарелки в стопку.
— Я знаю.
— День рождения внука.
— Знаю.
Он вымыл бокал. Поставил на сушилку. Взял следующий.
— Это она так наказывает, — сказал он. — Нас обоих.
— Да.
— Понимаешь, что она не придёт, пока ты ей не позвонишь. Или пока что-то не изменится.
— Да. Понимаю.
Он повернулся к ней. Взгляд прямой, усталый.
— И что делать?
Ольга молчала.
За окном было темно. Двор со старыми тополями не был виден, только фонарь внизу, желтоватый. Где-то далеко проехала машина.
— Я не знаю, что делать с тобой, — сказал он тихо. Без злобы. — Ты ничего не уступишь. Никогда. Ты всегда права, у тебя всегда папка с бумагами. И я не знаю.
— Я уступаю, — сказала Ольга.
— Когда?
— Когда ты хотел взять эту квартиру, а я хотела другую. Я согласилась. Когда мы спорили о школе для Вовы. Я согласилась. Когда твоя мама приходила без звонка, я молчала три года.
— Это другое.
— Чем это другое?
Он поставил бокал. Посмотрел на воду в раковине.
— Здесь она живая. Мать. Не квартира, не школа.
— Она живая и она потребовала мою долю.
— Да, — сказал он. — Потребовала. Это плохо. Это было неправильно. Но она моя мать.
Ольга смотрела на него.
— Я это слышу, — сказала она. — Она твоя мать. Я не прошу тебя от неё отказаться.
— Тогда чего ты хочешь?
Пауза.
Она думала, что ответить. Не потому что не знала. Потому что слова надо было найти точные.
— Я хочу, чтобы ты сказал ей: то, что ты сделала, было неправильно. Вот и всё. Просто это. Не от меня требуй. Скажи ей сам.
Он долго молчал.
— Она обидится.
— Она уже обиделась.
— Ещё больше.
— Может быть.
— А может, она и так придёт. Просто нужно подождать.
— Игорь. — Ольга слышала, как голос у неё стал другим. Не злым. Просто другим. — Я ждала, когда ты скажешь ей что-то, всё воскресенье. Сидела и ждала, пока ты скажешь. Ты ничего не сказал.
— Я не хотел скандала.
— Я знаю. Ты никогда не хочешь скандала. Ты никогда ничего не хочешь. Ты просто сидишь и ждёшь, что само собой рассосётся.
— Это не так.
— Как тогда?
Он не ответил.
Ольга сложила полотенце. Повесила на крюк.
В тишине капал кран. Всё так же, как в ту субботу. Капал и капал.
— Я хочу, чтобы ты позвонил ей, — сказала Ольга. — Сегодня. И сказал, что она была неправа. Не ради меня. Ради себя. Потому что если ты этого не скажешь, она будет это делать снова. И снова. И каждый раз ты будешь сидеть с телефоном и молчать.
— Ольга.
— И я больше не буду молчать вместо тебя. Слышишь? Я не буду.
Он смотрел на неё.
Она смотрела на него.
Кран капал.
Где-то в детской зашевелился Саша, повернулся во сне, стихло.
Ольга думала: вот он стоит. Вот этот человек, которого она выбрала двенадцать лет назад. Который смеялся в пустой кухне и кружил её. Который выбирал вместе с ней эту квартиру. Который платил половину каждый месяц. Который читает детям книжки про животных, голосом ниже, чем обычно, почти шёпотом. Который сейчас стоит у раковины и не знает, что ответить.
Она думала: может быть, он позвонит. Может быть, скажет матери то, что надо. Может быть, что-то сдвинется.
А может быть, нет. Может быть, возьмёт телефон и скажет маме: ну всё, помирились, приходи. И всё вернётся на круг. Мать с ключом, мать на табурете, мать с кольцами на пальцах и требованием, обёрнутым в заботу.
— Игорь, — сказала она. — Что ты хочешь?
Он молчал дольше, чем обычно.
Кран капал.
— Я не знаю, — сказал он наконец. Честно. Первый раз за эти дни честно.
Ольга кивнула.
Взяла со стола последнюю тарелку. Ту самую, из-под торта, с остатками шоколадной глазури по краям. Саша возил по ней пальцем и всё равно не доел.
Поставила в раковину.
Открыла воду.
И стояла так, держа тарелку в руках, и ждала, что он скажет что-нибудь ещё.
