— Елена Викторовна? Вас беспокоит нотариус Пётр Семёнович. Скажите, вы вчера лично приезжали ко мне в контору?
Она замерла с ножом в руке, который только что намазывал масло на хлеб. Масло осталось белым комком на лезвии. Телефонная трубка нагрелась у уха.
— Нет. Я не приезжала, — медленно сказала она. — Я вообще не знаю, где ваша контора.
На кухне пахло утренним кофе, за окном шумел двор, а в груди разрасталась тяжелая пустота. Где-то в коридоре коврик с надписью «Добро пожаловать» сбился углом, и она вдруг заметила это, хотя раньше никогда не обращала внимания.
— Вот как, — голос в трубке стал суше. — Тогда нам необходимо встретиться. И чем скорее, тем лучше. Речь идёт о вашем загородном доме.
Елена медленно положила нож на стол. Он лёг поперёк тарелки, испачкав край маслом. Она смотрела на это жёлтое пятно и почему-то думала о том, что тарелка старая, ещё из того сервиза, что покупали с Андреем на первую годовщину. Двадцать шесть лет тарелке. А кажется, только вчера распаковывали.
— Что с домом? — спросила она, и собственный голос показался ей чужим, будто из соседней комнаты.
— Вчера ко мне пришла женщина. Предъявила паспорт на ваше имя. С вашей фотографией. И подписала согласие на продажу дома, принадлежащего Андрею Борисовичу. Вашему мужу, я полагаю.
Елена оперлась ладонью о столешницу. Пальцы легли на рассыпанные хлебные крошки, и она машинально смахнула их в сторону, хотя обычно сразу брала тряпку. Крошки упали на пол, и она отметила это краем сознания, но не двинулась с места.
— Этого не может быть, — сказала она. — Я никого не посылала.
— Я так и понял, — Пётр Семёнович помолчал. — Подпись не совпала с той, что есть в моём архиве. Я вёл ваше дело пять лет назад, когда вы вступали в наследство после матери. Я помню ваш почерк, Елена Викторовна. У вас характерный нажим на букву «е». А тут… Совсем другое.
Она слушала и не могла понять, что ей делать с этой информацией. Информация была как острый предмет, который внезапно оказался в руке. Непонятно, куда его деть. Положить нельзя, держать больно.
— Вы можете подъехать сегодня? — спросил нотариус. — Контора на Советской, четырнадцать. Я буду до шести.
— Да, — ответила она. — Я приеду.
Положила трубку и осталась стоять. Кофе в турке уже перестал булькать, но она не пошла его выключать. Просто стояла и смотрела на угол коврика в коридоре. «Добро пожаловать». Кто его купил? Кажется, Андрей принёс лет десять назад. Или двенадцать. Сказал тогда: «Пусть гости знают, что им рады». А она ответила: «У нас и так все знают».
Гости. Какие гости. Кто та женщина, что пришла к нотариусу с её паспортом?
Она заставила себя выключить плиту. Налила кофе в чашку. Чашка была из того же сервиза, что и тарелка, с тонким золотым ободком, который почти стёрся от времени. Села за стол, взяла хлеб с маслом, откусила. Жевала механически, не чувствуя вкуса.
Мысли понеслись вскачь. Кому нужна продажа дома? Дом в Зелёном Бору, сорок километров от города. Старый, добротный, ещё свёкор строил в конце восьмидесятых. Потом подарил Андрею на свадьбу. Там Серёжка вырос, каждое лето с мая по сентябрь. Там яблони, которые она сажала своими руками, когда была ещё молодой и верила, что всё в жизни будет правильно.
Она вдруг вспомнила, как вешала занавески на веранде. Ткань в мелкий синий цветочек, купила в магазине «Радуга» за смешные деньги. Андрей тогда смеялся, говорил, что занавески деревенские. А ей было всё равно. Она стояла на табуретке, прибивала карниз, и в открытое окно тянуло яблоневым цветом. Май, тепло, Серёжка трёхлетний копается в песочнице, которую дед Борис ему сколотил.
Дед Борис.
Она поставила чашку на стол и долго смотрела на расплывающееся кофейное пятно на белой поверхности. Борис Иванович. Свёкор. Семьдесят восемь лет, три года как овдовел. После смерти Валентины Петровны сильно сдал, замкнулся, почти перестал выходить из своей квартиры. Андрей ездил к нему раз в неделю, возил продукты, лекарства. Елена тоже пару раз пыталась наладить контакт, но Борис Иванович всегда отвечал односложно, глядя в телевизор.
Она не хотела думать о том, что свёкор мог иметь отношение к звонку нотариуса. Но мысль уже зацепилась где-то на краю сознания и не уходила. У Бориса Ивановича были ключи от дома. И доступ к старым документам. И обида на весь мир после смерти жены.
Елена резко встала. Пошла в прихожую, поправила коврик. Машинально, без мысли. Потом вернулась на кухню, собрала крошки со стола, вымыла тарелку и чашку. Вода текла по рукам, и она смотрела, как пена сползает в раковину. Обычные движения успокаивали, возвращали чувство реальности. Но где-то глубоко внутри уже поселилось что-то холодное и неприятное.
Андрей был на работе. Она знала, что не станет звонить ему прямо сейчас. Сначала нужно самой разобраться. Понять, что происходит. Увидеть документы.
Она оделась тщательно, как на важную встречу. Достала из шкафа светлую блузку, которую обычно надевала на родительские собрания, когда Серёжка учился в школе. Блузка пахла лавандой от саше, которое она клала между вещами. Запах детства и порядка. Она застегнула пуговицы медленно, одну за другой, и думала о том, что каждая пуговица — это как точка в конце предложения. Закончила одно дело, перешла к другому.
Советская, четырнадцать, оказалась старым кирпичным зданием с массивной деревянной дверью. Нотариальная контора занимала первый этаж, и окна выходили на оживлённую улицу. Елена толкнула дверь, вошла в прохладный полумрак коридора, пахнущий бумагой и чем-то казённым. Секретарша, молодая девушка в очках, проводила её к кабинету Петра Семёновича.
Нотариус оказался грузным мужчиной с седыми висками и внимательными глазами. Он встал из-за стола, когда Елена вошла, и жестом указал на стул.
— Присаживайтесь, Елена Викторовна. Разговор предстоит неприятный.
Она села, положила сумку на колени. Пальцы сами собой сцепились в замок.
— Расскажите всё по порядку, — попросила она.
Пётр Семёнович открыл папку, достал несколько листов. Подвинул к ней через стол.
— Вчера, в пятнадцать сорок, ко мне в кабинет вошла женщина. Представилась вами. Предъявила паспорт. Вот этот.
Она взяла паспорт в руки. Обложка была чуть потёртой, уголок загнут. Её старый паспорт, который она меняла пять лет назад по возрасту. Тогда ещё удивлялась, что фотография так быстро устарела. Вроде бы и не изменилась сильно, а на снимке уже другое лицо, моложе, свежее.
— Откуда он у вас? — спросила она, хотя ответ уже формировался в голове.
— Принесла посетительница. Сказала, что это её действующий документ. Я, признаться, не сразу заметил неладное. Фотография ваша, данные ваши. Только подпись…
Пётр Семёнович достал другой лист. Тот самый, с поддельной подписью. Елена всмотрелась в росчерк. Кто-то старательно выводил буквы, пытаясь скопировать её манеру. Но «е» была не та, совсем не та. У неё буква «е» всегда получалась с сильным нажимом в середине, а тут линия была ровной, безжизненной.
— Я сравнил с архивной подписью. Пять лет назад вы подписывали документы по наследству. Почерк изменился незначительно, но характер сохранился. А здесь… Другая рука.
— Кто она? — спросила Елена. — Вы запомнили её?
— Женщина лет пятидесяти, может, чуть моложе. Тёмные волосы, короткая стрижка. Одета скромно. Говорила мало, только по делу. Сказала, что муж занят, попросил её подъехать. Предъявила доверенность от Андрея Борисовича на продажу дома. Доверенность подлинная, я проверил.
Елена откинулась на спинку стула. Спинка была жёсткой, неудобной, и это неудобство почему-то помогло ей удержаться в реальности.
— Андрей дал доверенность на продажу? — переспросила она.
— Да. Ваш муж был у меня три дня назад. Принёс документы на дом, написал заявление. Сказал, что вы с ним согласны на сделку и что ваше нотариально заверенное согласие принесёте позже. Он показался мне… растерянным, что ли. Но документы в порядке. Дом в его собственности, это его личное имущество, подарок отца. Ваше согласие как супруги требовалось только для чистоты сделки.
— А вы ему поверили?
Пётр Семёнович снял очки, протёр их платком.
— Елена Викторовна, я нотариус, а не следователь. Если ко мне приходит владелец недвижимости с полным пакетом документов и говорит, что хочет продать дом, я не спрашиваю у него разрешения жены. Я проверяю бумаги. А бумаги были в порядке. Подозрение вызвала именно подпись. Опытный глаз замечает такие вещи.
— И вы позвонили мне.
— Да. Нашёл ваш номер в старом деле. Решил, что лучше перестраховаться.
Она сидела молча, переваривая услышанное. Андрей пошёл к нотариусу. Андрей дал доверенность на продажу. Андрей не сказал ей ни слова. Они прожили вместе двадцать семь лет, и он не сказал ей, что собирается продать дом.
Внутри что-то медленно сжималось, как пружина в старых часах. Ещё один виток, и она бы лопнула. Но Елена не дала себе расслабиться. Она всё ещё сидела прямо, держала спину, смотрела в лицо нотариусу. Только пальцы, сцепленные в замок, побелели от напряжения.
— Что теперь делать? — спросила она.
— Я аннулировал вчерашнее соглашение. Сделка не состоится без вашего личного участия. Но я рекомендовал бы вам серьёзно поговорить с мужем. И, возможно, с тем, кто стоит за этой подделкой.
— Вы думаете, это не сама женщина придумала?
Пётр Семёнович помолчал. Потом сказал мягко, но отчётливо:
— Женщина назвала имя. Она сказала, что её попросил помочь Борис Иванович. Ваш свёкор.
Елена закрыла глаза. Не на секунду, а так, как закрывают дверь перед незваным гостем. Посидела с закрытыми глазами, прислушиваясь к тому, что творилось внутри. А внутри была тишина. Не грохот, не крик, а именно тишина, плотная, как вата. Так бывает, когда узнаёшь что-то очень важное и пока не понимаешь, как с этим жить.
Она открыла глаза.
— Спасибо, Пётр Семёнович. Я разберусь.
Нотариус кивнул, протянул ей старый паспорт.
— Это ваше. Думаю, он хранился у свёкра. И ещё… Будьте осторожны, Елена Викторовна. Ситуация неприятная.
Она взяла паспорт, положила в сумку. Встала, поправила блузку на плечах. Блузка сидела как влитая, и это было единственное, что сейчас имело значение. Вещи, которые сидят правильно, дают ощущение контроля. Хотя бы над собой.
На улице было солнечно, люди шли по своим делам, и никто не знал, что у неё только что земля качнулась под ногами. Она пошла к автобусной остановке, но передумала и вызвала такси. Ехать домой не хотелось, но нужно было дождаться Андрея. Разговор предстоял тяжёлый, и она знала, что если отложит его до вечера, то просто не уснёт.
Дома она переоделась в домашнее, привычное. Запустила стиральную машину, хотя белья набралось всего ничего. Машина загудела мерно, успокаивающе. Елена прошла на кухню, налила воды в чайник, поставила на плиту. Потом вдруг поняла, что чайник был полный. Вылила воду, налила свежую. Смотрела, как струя льётся из-под крана, и думала о том, что Борис Иванович три года назад, на похоронах Валентины Петровны, стоял у могилы с каменным лицом. Не плакал. Просто стоял и смотрел в одну точку. А потом сказал Андрею: «Дом теперь твой, сынок, а я туда больше не поеду. Не могу».
И не ездил. Три года ни разу не был в Зелёном Бору. Она сама открывала дом каждой весной, прогревала, проветривала. Сажала цветы на клумбах. Следила, чтобы яблони не болели, чтобы забор не покосился. Дом жил, дышал. И она жила им.
А теперь Борис Иванович хочет его продать.
Зазвонил телефон. Андрей.
— Лен, я сегодня задержусь, — сказал он буднично. — Совещание назначили на пять. Ты ужинай без меня.
Она помолчала, прикидывая, стоит ли начинать этот разговор по телефону. Решила, что нет.
— Хорошо. Я оставлю тебе котлеты в холодильнике.
— Спасибо. Всё в порядке?
— Да. Поговорим вечером.
Она положила трубку и подумала, что Андрей не спросил, о чём она хочет поговорить. Не удивился, не забеспокоился. Значит, не чувствует за собой вины. Или чувствует, но не хочет показывать. Она слишком хорошо его знала, чтобы ошибаться в таких вещах.
Чтобы занять себя до вечера, она достала альбом со старыми фотографиями. Это было её обычное занятие в минуты душевного беспорядка. Перебирать снимки, вспоминать, успокаиваться. Вот Серёжка в три года, с ведёрком и совком, на фоне той самой песочницы. Песочницу Борис Иванович сколотил из старых досок, покрасил синей краской. Ребёнок был счастлив. Вот Андрей с отцом, они копают грядки. Оба в старых рубашках, оба улыбаются. Тогда ещё Валентина Петровна была жива, она стояла за кадром и говорила: «Мужчины, не сутультесь, я вас снимаю!».
Вот она сама, двадцатипятилетняя, с огромным животом. Беременная Серёжкой, сидит на скамейке под яблоней. Скамейка была новая, только что сколоченная, ещё пахла деревом. Она сидит и улыбается, положив руку на живот. А рядом, на подлокотнике, лежит книга. Какая-то забытая теперь книга, неважно какая. Важно ощущение того дня: тепло, спокойно, яблони вот-вот зацветут.
Она перелистывала страницы, и каждая фотография была как зарубка на памяти. Вот Серёжка идёт в первый класс. Вот они с Андреем на веранде, пьют чай из самовара. Вот Борис Иванович с гармошкой, что-то поёт, а все смеются. Тогда он был другим. Открытым, громким, любящим. После смерти Валентины Петровны он будто выцвел, как старая фотография. Остался только контур, а краски ушли.
В семь часов вечера щёлкнул замок. Пришёл Андрей. Она услышала его шаги в коридоре, шуршание куртки, которую он вешал на плечики. Он всегда вешал куртку аккуратно, не бросал на стул. Это у него от отца. Порядок во всём.
— Я дома, — сказал он, проходя на кухню. — Чем пахнет?
— Котлетами. Я разогрею.
Она встала к плите, зажгла конфорку. Поставила сковороду, налила масло. Делала всё медленно, будто оттягивая момент. Андрей сел за стол, потянулся за хлебом. Он не замечал, что она молчит. Или делал вид, что не замечает.
— Андрей, — сказала она, не оборачиваясь. — Мне сегодня звонил нотариус. Пётр Семёнович. С Советской, четырнадцать.
Пауза. Она услышала, как он положил хлеб обратно в тарелку.
— И что? — спросил он, но голос изменился. Стал глуше, осторожнее.
— Он спросил, приезжала ли я вчера к нему в контору подписывать согласие на продажу дома.
Она повернулась. Андрей смотрел на неё, и в его глазах было что-то, чему она пока не могла подобрать названия. Не страх. Скорее, ожидание. Как будто он знал, что этот разговор случится, но надеялся, что позже. Или никогда.
— И что ты ответила? — спросил он.
— Правду. Что я не приезжала. Что я вообще не знала ни о какой продаже.
Андрей потёр переносицу. Этот жест был ей знаком. Он делал так, когда попадал в неудобную ситуацию и не знал, как из неё выходить.
— Лен, я всё объясню.
— Объясни.
Она поставила сковороду на плиту, выключила газ. Села напротив мужа, положила руки на стол. Руки были спокойны, не дрожали.
— Отец попросил, — сказал Андрей, глядя в стол. — Сказал, что ему нужны деньги. Что он должен крупную сумму и не знает, как отдавать.
— Кому должен?
— Знакомому. Давнему. Какому-то бывшему коллеге по работе. Он занял у него два миллиона рублей два года назад, когда пытался вложиться в одно дело. Дело не пошло, деньги пропали. А теперь тот человек требует вернуть долг. С процентами.
— И ты решил продать дом, не спросив меня?
Андрей поднял на неё взгляд. В нём было что-то похожее на мольбу, но и на упрямство тоже.
— Отец сказал, что ты согласна. Он позвонил мне неделю назад, сказал, что был у тебя, что вы поговорили и ты не против продажи. Что ты понимаешь, как ему трудно, и готова помочь.
— И ты поверил? Не позвонил мне? Не спросил? Просто пошёл к нотариусу и всё оформил?
— Лен, он мой отец. Я не думал, что он может… я не думал, что он обманет.
Она смотрела на мужа и видела, как на его лице проступают красные пятна. Так бывало всегда, когда он нервничал. Она знала каждое его проявление, каждый жест, каждую интонацию. Но сейчас ей казалось, что она смотрит на незнакомца.
— Андрей, — сказала она тихо. — Твой отец не просто обманул тебя. Он нанял чужую женщину, дал ей мой старый паспорт и отправил к нотариусу, чтобы она подделала мою подпись. Понимаешь? Не просто сказал тебе неправду. Он совершил подлог. Это преступление.
Андрей побледнел. Пятна на лице стали ещё заметнее.
— Что? Подожди… какая женщина? Какой паспорт?
— Мой старый паспорт, который лежал у твоего отца с тех пор, как мы меняли документы и он помогал нам собирать справки. Помнишь? Пять лет назад. Он тогда взял мой старый паспорт для каких-то выписок и не вернул. Я забыла, а он не напомнил. И хранил его все эти годы.
Андрей встал, прошёлся по кухне. Шаги были тяжёлыми, будто ноги налились свинцом.
— Он не мог, — сказал он, но в голосе не было уверенности. — Лен, ты, наверное, что-то путаешь.
— Я не путаю. Нотариус показал мне поддельную подпись. Сравнил с моей настоящей. И женщина, которая к нему пришла, сама назвала имя твоего отца. Сказала, что он её попросил.
— Но зачем? Зачем такие сложности? Если бы он просто попросил нас о помощи…
— А ты бы помог? — перебила она. — Ты бы согласился продать дом, если бы знал, что я против?
Андрей остановился у окна. За окном темнело, зажигались фонари. Он стоял спиной к ней, и она видела, как напряжены его плечи.
— Я не знаю, — сказал он глухо. — Я не знаю, как это решать. Два миллиона… У нас нет таких денег.
— Можно взять кредит.
— Это огромная сумма. Мы будем выплачивать её годами.
— А продавать дом, в котором вырос наш сын, это не огромная жертва?
Он повернулся. Лицо его было растерянным, почти детским. Такой большой, сильный мужчина, а сейчас стоял и не знал, что сказать. Ей вдруг стало жаль его. Но жалость эта была далёкой, как воспоминание о чём-то, что было раньше и прошло.
— Я должен поговорить с отцом, — сказал Андрей.
— Да, — согласилась она. — Должен. И я пойду с тобой.
Они приехали к Борису Ивановичу на следующий день. Воскресенье, утро. Лифт не работал, пришлось подниматься пешком на пятый этаж. Елена шла и считала ступеньки. Один, два, три. На десятой она остановилась перевести дыхание. Андрей ждал её на площадке, молча смотрел в окно на лестничной клетке.
Дверь открыл Борис Иванович. Он был в старом домашнем свитере, небритый, ссутулившийся. Увидев их вместе, он что-то понял. Что-то дрогнуло в его глазах, но он тут же отвёл взгляд.
— Проходите, — сказал он, отступая в глубь квартиры.
В квартире пахло пылью и старыми вещами. На подоконнике стоял засохший цветок в горшке. Елена помнила этот цветок — когда-то его посадила Валентина Петровна, и он буйно цвёл розовыми соцветиями. Теперь от него остались только сухие стебли.
Они прошли на кухню, сели за стол. На столе лежала газета недельной давности и кружка с остатками чая. Борис Иванович сидел напротив, смотрел в стол, пальцы его теребили край газетного листа.
— Отец, — начал Андрей. — Мы знаем про нотариуса.
Борис Иванович не ответил. Только пальцы задвигались быстрее, отрывая от газеты мелкие кусочки.
— Зачем ты это сделал? — спросила Елена. — Почему не пришёл к нам, не сказал честно?
Старик поднял голову. Взгляд его был тёмным, недобрым. Но не злым. Скорее затравленным.
— А что бы вы сделали? — спросил он скрипучим голосом. — Дали бы два миллиона? Нет у вас таких денег. Продали бы дом? Ты бы не согласилась, — он посмотрел на Елену. — Ты всегда любила этот дом больше, чем меня. Больше, чем нашу семью.
— Это неправда, — сказала она спокойно. — Я любила дом как часть семьи. Как место, где мы все были вместе. Где была жива Валентина Петровна. Где вы с ней приезжали к нам каждое лето.
При упоминании жены Борис Иванович вздрогнул. Отвернулся к окну, за которым ничего не было видно, кроме серого неба.
— Мне нужны деньги, — сказал он глухо. — Через месяц этот человек придёт и потребует своё. Я не знаю, что он сделает. У него связи, он может… В общем, мне страшно, — он запнулся на этом слове, будто оно было неприличным. — Я не мог прийти к вам и сказать: «Дети, я влез в долги, отдавайте дом».
— Но ты попытался отдать его без нашего согласия, — сказала Елена. — Это не лучше.
— Это другое, — он махнул рукой. — Вы бы ничего не узнали. Дом бы продался, покупатели въехали, а вы бы думали, что всё законно.
— Как мы могли бы не узнать? — спросил Андрей. — Мы же ездим туда. Как бы мы не заметили, что дом продан?
Борис Иванович не ответил. Но в его молчании Елена прочитала что-то, от чего внутри похолодело. Он не думал о том, что будет дальше. Или думал, но ему было всё равно. Главное — получить деньги сейчас, а остальное как-нибудь рассосётся.
— Ты понимаешь, что совершил преступление? — спросила она. — Нотариус мог вызвать полицию. Ты представляешь, что было бы?
— Не вызвал же, — буркнул старик. — Ты же здесь сидишь, не в участке.
— Повезло. Просто повезло, что нотариус оказался внимательным.
Повисла пауза. Борис Иванович смотрел в окно. Андрей сидел, опустив голову. Елена переводила взгляд с одного на другого и думала, что вот они, два взрослых мужчины, отец и сын. Один наломал дров и не раскаивается. Второй позволил себя обмануть, потому что не привык сомневаться в словах отца. И оба не знают, что делать дальше.
— Я возьму кредит, — сказал Андрей, не поднимая головы.
Борис Иванович резко повернулся.
— Что?
— Я возьму кредит. Закрою твой долг. Дом продавать не будем.
— Андрей, это огромные деньги…
— Я знаю. Но это лучше, чем потерять дом. И лучше, чем… всё остальное.
Елена слушала мужа и понимала, что он принял решение. Может быть, первое самостоятельное решение за долгое время. Он всегда советовался с ней, с отцом, с коллегами. А теперь взял и решил. Без спроса, без обсуждения.
— Я не просил, — тихо сказал Борис Иванович.
— Ты не просил, — согласился Андрей. — Но я делаю это не для тебя. Для семьи. Для себя. Чтобы не потерять то, что важно.
— Дом важен для тебя?
— Дом важен для всех нас. Даже для тебя, отец, хотя ты в этом не признаёшься.
Старик ничего не ответил. Он сидел, сгорбившись, и казался совсем старым, дряхлым. Не верилось, что этот человек неделю назад спланировал подлог, нашёл исполнительницу, отрепетировал с ней роль. Энергия отчаяния покинула его, и осталась только оболочка.
Елена встала.
— Я не прощаю тебя, Борис Иванович, — сказала она ровно. — Ты хотел обманом лишить нас дома. Ты использовал мужа, твоего сына, как инструмент. Ты нашёл чужую женщину и сделал её соучастницей. Я не прощаю этого.
Он поднял на неё глаза. Что-то мелькнуло в них, но она не стала разбирать, что именно.
— Но я не запрещаю тебе приезжать в дом. Когда-нибудь. Если ты сначала поговоришь с сыном. Если признаешь, что был неправ. Если захочешь приехать не как вор, а как гость.
Она повернулась и пошла к выходу. У двери обернулась.
— Мы уезжаем. Подумай обо всём, Борис Иванович.
На лестнице она остановилась. Прислонилась к перилам и закрыла глаза. Сзади подошёл Андрей, положил руку ей на плечо.
— Лен…
— Не сейчас, — сказала она. — Поехали домой. Поговорим позже.
Он убрал руку. Они спустились по лестнице молча, каждый думая о своём. В машине она смотрела в окно на проплывающие улицы и думала, что мир не изменился. Те же дома, те же люди, те же светофоры. Изменилось что-то внутри неё самой, и она пока не знала, как с этим жить.
Следующие недели были трудными. Андрей действительно взял кредит, и теперь каждый месяц нужно было отдавать банку солидную сумму. Пришлось ужаться в расходах. Елена пересмотрела семейный бюджет, вычеркнула всё лишнее. Отказалась от абонемента в бассейн, от еженедельных походов в парикмахерскую, от покупки новой мебели, которую планировали на осень. Она делала это спокойно, без упрёков. Просто села и переписала цифры в блокноте, который вела уже много лет.
Андрей старался больше работать. Брал сверхурочные, задерживался допоздна. Приходил усталый, молча ел ужин и ложился спать. Они почти не разговаривали. Не потому что ссорились, а потому что между ними повисло что-то невысказанное, тяжёлое. Она ждала, что он сам начнёт этот разговор. Он ждал, что она сделает первый шаг. И оба молчали.
Однажды вечером, когда Андрей снова задержался на работе, она позвонила Серёжке. Сын жил в другом городе, снимал квартиру с девушкой, работал в айти-компании. Они созванивались раз в неделю, обычно по воскресеньям. Но сегодня был вторник, и она просто почувствовала, что нужно услышать его голос.
— Мам, что случилось? — спросил он сразу. — Ты же никогда не звонишь среди недели.
— Ничего. Просто захотелось поговорить. Как у тебя дела?
— Нормально. Работа, дом. В выходные ездили с Катей на озеро. А у вас?
Она помолчала, подбирая слова.
— У нас тоже нормально. Папа много работает. Я… занимаюсь домом.
— Дачей? — Серёжка оживился. — Как там яблони? Зацвели?
— Ещё нет. Рано. Но почки уже набухли. Если хочешь, приезжай в мае, вместе откроем сезон.
— Я постараюсь. Мам, точно всё в порядке?
— Да. Просто скучаю.
Она положила трубку и посидела немного в тишине. Сын ничего не знал о том, что произошло. Она решила не рассказывать ему. Зачем? Пусть у него останется дед, которого он помнил с детства. Пусть дом в Зелёном Бору останется для него тем же местом, куда он приезжал каждое лето. Не надо ему знать о подлоге, о долгах, о кредите. Это взрослые дела, и взрослые должны справляться с ними сами.
В субботу она поехала на дачу одна. Андрей работал даже в выходной, Серёжка был далеко, а ей нужно было проветрить дом перед сезоном, проверить, как он перезимовал. Электричка шла сорок минут, и она сидела у окна, смотрела на проплывающие за окном перелески, поля, деревеньки. В вагоне было мало народу, пахло железной дорогой и весенней сыростью.
На станции она сошла и пошла привычной дорогой через посёлок. Дорога была разбита после зимы, кое-где стояли лужи. Она обходила их аккуратно, чтобы не зачерпнуть в сапоги. Сапоги были старые, резиновые, купленные сто лет назад в хозяйственном магазине «Уют». Они служили верой и правдой каждый дачный сезон и не собирались сдаваться.
Калитка открылась со знакомым скрипом. Она вошла на участок и остановилась. Снег сошёл, земля была влажной, чёрной, кое-где уже пробивалась первая трава. Яблони стояли голые, но на ветках действительно набухли почки. Ещё неделя-две, и они взорвутся белым цветом.
Она обошла дом, проверяя, всё ли в порядке. Ставни целы, крыша не протекла. На веранде было холодно, она открыла дверь, впустила весенний воздух. Внутри пахло зимней затхлостью, но это был родной запах. Запах старого дерева, сухих трав, которые она осенью развесила под потолком, запах времени.
Елена прошла по комнатам, касаясь рукой знакомых вещей. Вот старый комод, который они с Андреем купили на барахолке в первый год после свадьбы. Вот кровать, на которой спали все: сначала они с мужем, потом Серёжка маленький, потом гости. Вот полка с книгами, которые никто не читал уже много лет, но выбросить рука не поднималась. Каждая вещь была на своём месте, и в этом был какой-то особый порядок, нарушить который могло только что-то очень серьёзное.
Продажа дома. Она села на старый диван на веранде и попыталась представить, что на этом месте живут чужие люди. Что они срывают её занавески в синий цветочек. Что они спиливают яблони, потому что те загораживают им свет. Что они выбрасывают старый комод на помойку. Картинка не складывалась. Дом сопротивлялся ей, как живое существо.
Она просидела так, наверное, с полчаса. Потом встала, нашла в кладовке грабли и пошла убирать прошлогоднюю листву с газона. Работа была монотонной, успокаивающей. Грабли скребли по земле, собирая в кучу мокрые листья, веточки, прошлогоднюю траву. Она работала размеренно, думая о своём.
Борис Иванович не звонил. Андрей тоже не говорил о нём. Она не спрашивала. Каждый нёс свою ношу молча, как это часто бывает в семьях, где не принято выворачивать душу наизнанку. Но иногда, по вечерам, когда она оставалась одна, ей казалось, что в квартире стоит тишина, которой раньше не было. Не пустота, а именно тишина, густая, плотная. Как будто что-то ушло, а на его место ещё не пришло ничего нового.
Она думала о том, что такое прощение. Можно ли простить человека, который тебя предал? Не просто обидел, не сказал грубого слова, а именно предал. Спланировал, подготовил, исполнил. И не раскаялся. Борис Иванович не просил прощения. Он объяснил свои мотивы, но не сказал «прости». И она не знала, ждёт ли она этих слов. И поможет ли это, если он их всё-таки скажет.
К вечеру она закончила с газоном, налила себе чаю и села на скамейку под яблоней. Скамейка потемнела от времени, но всё ещё была крепкой. Она сидела и смотрела, как солнце садится за крышу дома. Вечер был прохладный, но уже чувствовалось приближение тепла. Где-то вдалеке лаяла собака, проехала машина по грунтовой дороге, и снова стало тихо.
Она достала телефон. Долго смотрела на контакт «Борис Иванович». Потом нажала «вызов».
Гудки шли долго, она уже подумала, что он не ответит. Но на пятом гудке раздался его голос, осторожный, будто он не верил, что она звонит.
— Да.
— Борис Иванович, это Елена. Я на даче.
Пауза.
— Зачем ты звонишь?
— Чтобы сказать вам: дом останется за семьёй. Мы не продадим его. Кредит мы взяли, ваш долг закрыт.
Она говорила спокойно, глядя на яблоневые ветки над головой. Набухшие почки на фоне бледно-голубого неба казались крошечными обещаниями будущей жизни.
— Я не просил об этом, — повторил он ту же фразу, что и тогда, в его квартире.
— Я знаю. Я не жду благодарности. Я просто хочу, чтобы вы знали: дом остаётся. Яблони скоро зацветут. И если вы когда-нибудь захотите приехать… Сначала поговорите с Андреем. По-человечески. Без подлогов.
— Ты меня не простила, — сказал он. Это был не вопрос, а утверждение.
— Нет. Не простила. Прощение — это не то, что можно включить как свет в коридоре. Это долгий путь. И я пока не готова по нему идти.
— Понимаю, — его голос дрогнул. — Елена…
— Не надо. Я просто хотела, чтобы вы знали про дом. До свидания.
Она нажала отбой и отложила телефон. Посидела ещё немного, слушая вечернюю тишину. Потом встала, закрыла дом, заперла калитку и пошла на станцию. Электричка ждала её, чтобы везти обратно в город, к обычной жизни, к работе, к невысказанным разговорам с мужем, к ожиданию весны и чего-то ещё, чему она пока не могла подобрать названия.
В электричке она задремала. Ей приснился сон, будто она снова молодая, стоит на веранде и вешает те самые занавески в синий цветочек. А за окном цветут яблони, и ветер заносит лепестки на пол. И кто-то зовёт её из сада, но она не может разобрать, кто.
Проснулась она, когда поезд уже подъезжал к городу. За окном зажигались огни многоэтажек. Она поправила волосы, проверила сумку, приготовилась выходить. Жизнь продолжалась. Обычная жизнь, в которой было много нерешённого, но было и то, за что стоило держаться.
Через неделю Андрей пришёл домой раньше обычного. Она как раз домывала полы в коридоре, когда услышала звук ключа в замке. Он вошёл, поставил портфель на тумбочку и сказал:
— Лен, отец звонил.
Она выпрямилась, опираясь на швабру.
— Что он хотел?
— Сказал, что ты звонила ему с дачи.
— Да. Я хотела, чтобы он знал про дом. Это было важно.
— Я понимаю. Он сказал ещё кое-что.
Андрей снял пальто, повесил его. Прошёл на кухню, сел за стол. Она последовала за ним, всё ещё держа в руках тряпку, которой вытирала пыль перед мытьём полов.
— Он сказал, что ему стыдно. Впервые за всё время сказал это слово. Стыдно.
— Это хорошо, — медленно произнесла она. — Это начало.
— Он хочет приехать в мае. Когда зацветут яблони. Спрашивает, можно ли.
— А ты что ответил?
— Я сказал, что спрошу у тебя.
Она положила тряпку в ведро, вымыла руки под краном. Села напротив мужа.
— Андрей, это не мне решать. Дом твой. Отец твой. Ты должен сам принять решение.
— Но ты живёшь в этом доме. И ты пострадала больше всех. Я не могу решать без тебя.
Она задумалась. Посмотрела в окно, где серые городские крыши уходили к горизонту. Где-то там, за городом, стоял их дом. Пока ещё спал, но скоро проснётся, наполнится теплом, светом, запахом цветущих яблонь.
— Пусть приезжает, — сказала она наконец. — Но ты должен поговорить с ним до этого. Серьёзно. Не как сын с отцом, а как взрослый с взрослым. Пусть он скажет тебе всё, что должен сказать. Не мне. Тебе.
— Почему мне?
— Потому что он предал в первую очередь тебя. Использовал твоё доверие. Я была для него чужой, которую можно обмануть. Но ты — его сын. И это тебе решать, как с этим жить дальше.
Андрей долго смотрел на неё. Потом кивнул.
— Хорошо. Я поговорю с ним.
— Вот и славно. А теперь давай ужинать. Я сегодня испекла пирог с капустой.
Она встала, достала пирог из духовки, где он ждал под полотенцем. Поставила на стол. Нарезала крупными кусками. Они ели молча, но это молчание было уже другим. Не тяжёлым, а задумчивым. Как будто оба обдумывали что-то важное и не торопились делиться мыслями.
Апрель в том году выдался тёплым. Снег сошёл быстро, земля прогрелась, и всё вокруг начало зеленеть с какой-то отчаянной скоростью, будто природа спешила наверстать упущенное за долгую зиму. Елена каждые выходные ездила на дачу. Вскапывала грядки, сажала раннюю зелень, подрезала яблони. Руки пахли землёй, спина болела от непривычной работы, но она чувствовала себя лучше, чем в городе. Здесь, среди привычных вещей, среди деревьев, которые она знала уже четверть века, дышалось легче.
Андрей несколько раз ездил с ней. Они работали вместе, как в старые времена. Он копал, она сажала. Он носил воду из колодца, она поливала грядки. Разговоры были короткими, по делу. Но иногда он вдруг останавливался, смотрел на неё и говорил что-то невпопад. Например: «А помнишь, как Серёжка в пять лет залез на ту яблоню и не мог слезть?» Или: «У тебя тогда было синее платье в горошек, ты в нём на веранде чай разливала». Она помнила. Она всё помнила. И от этих его слов внутри что-то оттаивало.
Однажды вечером, когда они сидели на веранде и пили чай, он сказал:
— Я говорил с отцом.
Она поставила чашку на блюдце. Блюдце звякнуло тонко, жалобно.
— И как?
— Он признал, что был неправ. Сказал, что не знает, что на него нашло. Что после смерти мамы он будто с ума сошёл. Замкнулся в себе, перестал доверять людям. Думал, что все вокруг хотят его обмануть, и решил обмануть первым.
— Это объяснение, но не оправдание, — сказала она.
— Я знаю. Я не оправдываю его. Но я понял, что он… он сломлен. Не злой. Просто сломлен.
— Он просил прощения? У тебя?
— Да. Он плакал, Лен. Я никогда не видел, чтобы отец плакал. Даже на похоронах мамы. А тут — плакал.
Она представила Бориса Ивановича плачущим и не смогла. Слишком давно она знала его другим. Жёстким, упрямым, гордым. Но жизнь ломает даже самых крепких. Это она понимала.
— Я не готова его простить, — сказала она. — Но я готова его видеть. Это разные вещи.
— Я знаю. Он приедет в мае. Если ты не против.
— Я не против. Пусть приезжает. Дом большой, всем места хватит.
В середине мая зацвели яблони. Елена приехала на дачу одна, рано утром, в будний день. Андрей был на работе, а она взяла отгул, потому что чувствовала, что ей нужно побыть там одной, до того как приедет свёкор.
Она открыла калитку и замерла. Сад стоял белый, как невеста. Яблони выбросили цвет так щедро, будто спешили отдать всё, что накопили за зиму. Лепестки уже начали осыпаться и лежали на траве белой пеной. Воздух был густым от аромата, сладкого и чуть пряного. Где-то гудели пчёлы, деловитые, озабоченные.
Она прошла по дорожке к дому, и лепестки падали ей на плечи. На веранде она открыла все окна, впустила запах сада внутрь. Потом сняла с верёвки те самые занавески в синий цветочек, которые осенью заботливо постирала и повесила сушиться, да так и забыла. Занавески пахли весенним ветром и чем-то неуловимо родным.
Она повесила их на место, расправила складки. Отошла, полюбовалась. Потом вышла в сад и села на скамейку под самой старой яблоней. Этой яблоне было, наверное, лет сорок. Её сажал ещё Борис Иванович, когда только купил этот участок. Тогда здесь был пустырь, а теперь — цветущий сад.
Она думала о том, как странно устроена жизнь. Человек сажает дерево, а потом тот же человек пытается продать землю, на которой это дерево растёт. Человек дарит дом сыну на свадьбу, а потом пытается отнять его обманом. Как это уживается в одной душе? Как Борис Иванович, который когда-то сколотил для внука песочницу и пел песни под гармошку, превратился в того, кто нанял постороннюю женщину для подлога? Где эта точка перелома?
Она не знала ответа. Знала только, что яблони цветут каждый год, независимо от того, что творится в душах людей. И что этот сад пережил уже многое и переживёт ещё. И она, Елена, тоже переживёт. Не сломается, не зачерствеет. Просто будет жить дальше. С мужем, с которым теперь всё по-другому, но, может быть, даже честнее, чем раньше. С сыном, который ничего не знает и, наверное, не узнает. С домом, который остался в семье.
Она достала телефон, нашла контакт «Борис Иванович». Нажала вызов.
— Да, — ответил он, и голос его был напряжённым.
— Борис Иванович, это Елена. Я на даче.
— Знаю. Андрей говорил, что ты поехала.
— Яблони зацвели. Весь сад белый. Красиво очень.
Пауза. Она слышала его дыхание в трубке.
— Я помню, как они цветут, — сказал он глухо. — Три года не видел.
— Если хотите, приезжайте. Сегодня или завтра. Я здесь до выходных.
— Ты… ты разрешаешь?
— Я не хозяйка этого дома, Борис Иванович. Хозяйка — семья. А вы часть семьи, что бы ни случилось. Не самая приятная часть сейчас, но часть. Приезжайте.
Он молчал долго. Она уже подумала, что связь прервалась.
— Спасибо, — сказал он наконец. — Я приеду. Завтра утром.
— Только помните: прощения пока нет. Я не могу заставить себя простить вас прямо сейчас. Возможно, когда-нибудь. Но не теперь.
— Я понимаю. Я и не жду.
— Вот и хорошо. Тогда до завтра.
Она отложила телефон и осталась сидеть на скамейке. Ветер шевелил ветки, и лепестки падали на её колени, на плечи, на телефон в руке. Она не стряхивала их. Сидела и думала, что завтрашний день будет непростым. Что встреча со свёкром после всего, что случилось, потребует от неё сил. Но она справится. Справилась же до сих пор.
Вечером она долго не могла уснуть. Ворочалась на старом диване, слушала, как скрипят половицы, как шумит ветер за окном. Думала о муже, который сейчас один в городской квартире. Об их разговорах, которые стали другими. Более осторожными, но и более глубокими. Как будто трещина, которая прошла через их семью, обнажила что-то важное, что раньше было скрыто под слоем привычки.
Она думала о том, что скажет завтра Борису Ивановичу. Не приготовила заранее никаких речей. Решила, что слова придут сами, когда она увидит его лицо. Важно было не наговорить лишнего. Не унизить его. Но и не сделать вид, что ничего не было. Так, чтобы он понял: она помнит. Она не забыла. Но она даёт ему шанс.
Утром она проснулась рано. Солнце только вставало, и сад был розовым от его лучей. Она умылась холодной водой из колодца, поставила чайник. Достала из буфета старые чашки, те самые, из сервиза с золотым ободком. Расставила на столе. Подумала и достала три чашки. Третью — на всякий случай.
Она сидела на веранде и ждала. В руках держала книгу, но не читала. Смотрела в окно, на калитку, на дорогу за забором. Утро было тихое, только птицы пересвистывались в ветвях.
Около десяти скрипнула калитка. Она увидела знакомую сутулую фигуру. Борис Иванович медленно шёл по дорожке к дому. Он был в старом плаще, в руках держал какую-то коробку. Шёл неуверенно, будто ступал по чужой земле.
Она встала, вышла на крыльцо.
— Здравствуйте, Борис Иванович.
Он остановился. Поднял на неё глаза. Взгляд был усталым, но не затравленным, как тогда, в его квартире. Скорее, печальным.
— Здравствуй, Елена.
— Проходите. Чай готов.
Он поднялся на крыльцо, протянул ей коробку.
— Это… варенье. Из крыжовника. Сам варил.
Она взяла коробку. Она была тяжёлой.
— Спасибо. Пойдёмте в дом.
Они прошли на веранду. Борис Иванович остановился на пороге, огляделся. Занавески в синий цветочек колыхались от сквозняка. На столе стояли три чашки и блюдо с пирогом, который она испекла вчера вечером. В открытое окно тянуло яблоневым цветом.
— Здесь ничего не изменилось, — сказал он тихо.
— Изменилось, — ответила она. — Но не здесь. В нас.
Он кивнул. Сел за стол, положил руки на колени. Она налила чай, подвинула к нему чашку.
— Я помню, как покупал этот сервиз, — сказал он вдруг. — Мы с Валентиной были в универмаге, и она сказала: «Боря, смотри, какой красивый». А я сказал: «Бери, не раздумывай». Тогда трудно было достать хорошую посуду, а этот сервиз был чешский, редкий…
— Я знаю, — сказала Елена. — Андрей рассказывал. Вы подарили его нам на свадьбу.
— Да. Двадцать семь лет назад.
Они замолчали. Пили чай, смотрели в окно, где ветер играл с яблоневыми ветками. Елена не торопила разговор. Она понимала, что Борису Ивановичу нужно время, чтобы собраться с духом.
— Я должен сказать тебе кое-что, — начал он наконец. — Я не просто хотел продать дом. Я… я не хотел, чтобы он достался тебе.
Она поставила чашку на стол. Не пролила ни капли, хотя рука дрогнула.
— Почему?
— Потому что ты чужая. Всегда была чужой. Ты забрала моего сына, ты родила внука, который теперь тоже далеко, ты создала свой мир, в котором мне не было места. А когда умерла Валя, я остался совсем один. И дом, этот дом, был последним, что связывало меня с прошлым. Но он был твоим. Не моим. Твоим и Андрея. А я в нём — гость.
Он говорил с трудом, будто каждое слово давалось ему с болью.
— Я знал, что ты не согласишься на продажу. Знал. Поэтому решил… по-другому. Не потому что хотел навредить. Просто не видел другого пути.
Елена слушала и чувствовала, как внутри у неё что-то медленно разворачивается. Не гнев, не обида. Что-то другое, чему она пока не могла подобрать названия.
— Я не чужая, Борис Иванович, — сказала она спокойно. — Я жена вашего сына двадцать семь лет. Я мать вашего внука. Я та, кто хранит этот дом и ждёт вас в гости. Вы сами сделали меня чужой. Своими поступками, своими словами, своим молчанием. Я никогда не отталкивала вас.
— Я знаю, — он опустил голову. — Я понимаю это теперь. Когда уже поздно.
— Не поздно. Поздно — это когда человек умер и ничего не исправишь. А мы живы. Вы, я, Андрей, Серёжка. Мы все живы. И можем попробовать иначе.
— Ты говоришь так, будто готова простить.
— Я не готова. Я же сказала вчера: прощения пока нет. Но я готова попробовать понять. И готова дать вам шанс. Один. Только один.
Он поднял на неё глаза. В них стояли слёзы, и на этот раз он не пытался их скрыть.
— Спасибо, — сказал он. — Я не заслужил.
— Заслужите, — она взяла чайник, долила ему чаю. — Пейте. И расскажите, как вы варили варенье из крыжовника. У меня оно никогда не получалось таким прозрачным.
И он стал рассказывать. Сначала неуверенно, запинаясь, а потом всё свободнее. О том, как выбирал ягоды на рынке, как перебирал их, как добавлял сахар в три приёма, как снимал пенку. Елена слушала, и постепенно напряжение уходило из его голоса, из его плеч, из самого воздуха на веранде.
Так они просидели до полудня. Потом вышли в сад. Борис Иванович шёл по дорожке и трогал ветки яблонь, как старых знакомых.
— Эту я сажал в восемьдесят пятом, — сказал он, останавливаясь у дерева с толстым стволом. — Она тогда была прутиком. А теперь вон какая.
— Она хорошо плодоносит, — сказала Елена. — В прошлом году мы собрали с неё три ведра.
— Знаю. Андрей говорил.
Он пошёл дальше, к старой песочнице. Она всё ещё стояла у забора, покосившаяся, выцветшая. Краска облупилась, но доски держались.
— Надо бы починить, — сказал он задумчиво.
— Да. Серёжка обещал приехать летом, может, поможет.
— Пусть приезжает. Я тоже могу помочь. Если нужно.
— Нужно, — сказала она. — Всегда нужно.
Они обошли весь участок. Борис Иванович осмотрел забор, пообещал поправить расшатавшиеся доски. Заглянул в сарай, где лежали инструменты, и сказал, что лопаты пора затачивать. Он говорил о простых вещах, но Елена понимала: так он возвращается. Не в дом, а в семью. Медленно, осторожно, как заходят в холодную воду.
К вечеру она собралась в город. Борис Иванович решил остаться на даче.
— Я давно здесь не ночевал, — сказал он. — Хочу побыть один. Подумать. Ты не против?
— Не против. Только печку протопите, ночи ещё холодные.
— Протоплю. Не в первый раз.
Она уехала на последней электричке. В вагоне было пусто, она сидела у окна и смотрела, как закатное солнце золотит верхушки сосен. На душе было странно. Не легко, не тяжело. Скорее, спокойно. Как после долгой работы, когда всё сделано и можно наконец отдохнуть.
Дома её ждал Андрей. Он открыл дверь, едва услышав звук ключа.
— Ну как?
— Нормально. Он остался на даче. Будет там ночевать.
— Вы поговорили?
— Да. Долго говорили. Он рассказал, почему так поступил. Это не оправдание, но… теперь я хотя бы понимаю.
— И что теперь?
Она прошла в комнату, села на диван. Андрей сел рядом.
— Теперь будем жить дальше. Он приедет, когда захочет. Будет помогать с домом. Я не простила, но я открыла дверь. Дальше всё зависит от него.
— От нас, — поправил Андрей. — От нас всех.
— Да. От нас всех.
Он взял её за руку. Она не отняла руку, но и не сжала в ответ. Просто позволила ему держать её ладонь. Этого было достаточно. По крайней мере, сейчас.
Ночью она лежала без сна и думала о том, что жизнь никогда не будет прежней. Слишком много всего произошло. Слишком глубоко прошла трещина. Но трещина — это ещё не разлом. Можно жить с трещиной. Можно даже построить что-то новое на старом фундаменте. Важно только, чтобы фундамент был крепким. А он был крепким. Двадцать семь лет вместе, сын, дом, сад — это не рушится от одного удара. Гнётся, трещит, но стоит.
Она закрыла глаза и представила яблони в цвету. Белые лепестки падают на зелёную траву. Ветер несёт их через забор, на дорогу, в поле. И где-то там, в старом доме, сидит на веранде пожилой человек и смотрит в окно. И, может быть, впервые за три года не чувствует себя одиноким.
Она не знала, что будет дальше. Не знала, сможет ли когда-нибудь полностью простить свёкра. Не знала, вернутся ли её отношения с мужем к прежней теплоте. Но она знала, что утро наступит. Что она встанет, сварит кофе, пойдёт на работу. Что в выходные поедет на дачу сажать огурцы. Что летом приедет Серёжка, и они будут пить чай на веранде. И Борис Иванович, возможно, тоже будет с ними.
Жизнь продолжалась. Не идеальная, не простая. Но настоящая. И ради этого стоило вставать по утрам, заваривать чай в старых чашках с золотым ободком и смотреть, как за окном распускаются листья.
