«Галь, ты чай поставила?»
Галина стояла у окна и смотрела, как воробей прыгает по подоконнику. Маленький, серый, с черным пятнышком на горле. Он что-то клевал, потом замирал и снова клевал. Галина смотрела на него уже минуты три и не могла отвести взгляд.
«Галь!»
— Сейчас, — сказала она в пространство.
Воробей улетел.
Она пошла на кухню, включила чайник, достала кружку. Его кружку, большую, с надписью «Босс», которую дочь привезла когда-то из Москвы в качестве шутки. Шутка давно перестала быть смешной, а кружка осталась.
— Ты долго? — Виктор вошел в кухню в тапочках, в трико с пузырями на коленях, с газетой в руке. — Я прошу чай, ты пропадаешь.
— Я у окна стояла.
— У окна. — Он посмотрел на нее так, словно она сказала что-то на незнакомом языке. — Зачем?
— Воробей был.
Виктор опустил газету.
— Галь, ты в порядке?
— В полном, — сказала она и налила кипяток в его кружку.
Он взял кружку, пошел в комнату, сел в кресло и развернул газету. Галина осталась стоять у чайника. Она тоже хотела чаю. Но почему-то не налила себе. Просто стояла и смотрела на чайник.
Им было по пятьдесят восемь лет. Обоим. Они познакомились в двадцать три на заводском вечере, поженились в двадцать пять, и вот уже тридцать три года Галина ставила чайник по первому требованию.
Она не сразу заметила, когда это началось. Скорее всего, это не начиналось никогда. Просто было всегда.
Подруга Люба говорила ей об этом года три назад, когда они сидели на Любиной кухне и пили вино из пластиковых стаканчиков, потому что Люба разбила все бокалы во время переезда.
— Галь, ты себя слышишь? Ты говоришь «он хочет», «ему нравится», «ему удобно». А ты? Ты хочешь что-нибудь?
— Я хочу, чтобы у нас все было хорошо.
— Это не желание. Это функция.
Галина тогда обиделась. Сказала, что Люба просто сама одна и завидует. Люба не обиделась. Только подлила вина.
Теперь, стоя у чайника, Галина думала о том слове. Функция. Как в математике. Икс зависит от игрека. Галина зависит от Виктора.
Она налила себе чаю. Села к столу. Взяла телефон и открыла сообщения от Любы. Последнее было три недели назад: «Галь, ты живая?» Галина тогда ответила смайликом с улыбкой. Люба прислала в ответ смайлик с поднятой бровью.
Галина написала: «Живая. Давно не виделись».
Люба ответила мгновенно, словно ждала. «Приходи в субботу. Я пирог сделаю».
В субботу Виктор обычно хотел борщ.
Галина написала: «Приду».
Убрала телефон. Допила чай. Встала. Пошла размораживать курицу для супа.
Люба жила в десяти минутах пешком, в старом доме с деревянными перилами на лестнице. Галина поднималась по этим перилам с двадцати пяти лет и знала каждую занозу. Она позвонила в дверь в половине третьего, с баночкой варенья из крыжовника.
— О, — сказала Люба, открывая дверь. — Ты постриглась.
— Три месяца назад.
— Ничего. Идет.
Они прошли на кухню. Пирог с яблоками остывал на решетке. Пахло корицей и чем-то еще, каким-то уютом, который у Любы был всегда, при любых обстоятельствах. Люба разводилась дважды, переезжала четыре раза, хоронила маму и папу с разницей в год, и при этом в ее доме всегда пахло чем-то хорошим.
— Рассказывай, — сказала Люба, разрезая пирог.
— Что рассказывать.
— Всё.
Галина взяла кусок пирога. Он был горячий, и яблоки внутри таяли. Она откусила и почувствовала, что у нее что-то сжалось в горле, не от вкуса, а от чего-то другого.
— Он вчера спросил меня, где пульт, — сказала она. — Пульт лежал у него на подлокотнике кресла. Я пошла, взяла, подала.
— И?
— И ничего. Он взял, переключил. Я пошла обратно на кухню гладить.
Люба смотрела на нее.
— Галь.
— Я знаю, что ты сейчас скажешь.
— Нет, не знаешь. Я хочу спросить: а тебе самой как было? В этот момент?
Галина задумалась. Странно, что она не думала об этом тогда. Она просто пошла. Встала. Взяла. Подала. Вернулась.
— Никак, — сказала она наконец. — Я не почувствовала ничего. Я даже не подумала ничего. Я просто сделала.
— Вот это и есть проблема, — тихо сказала Люба. — Не то, что ты подала пульт. А то, что тебе было никак.
Они помолчали. За окном у Любы росла старая груша, и в субботний день на ней сидела синица, раскачивалась на ветке.
— У тебя синица, — сказала Галина.
— Каждую субботу прилетает, — кивнула Люба. — Я ее Машей зову.
— Ты даешь имена птицам?
— Я даю имена всему, что мне важно.
Галина посмотрела на синицу. Потом на Любу. Потом снова на синицу.
— Мне пятьдесят восемь лет, Люб.
— Я знаю. Мне тоже.
— Это же не тот возраст, когда что-то меняют.
Люба налила чай. Придвинула Галине чашку. Хорошую чашку, с синим узором, без никаких надписей. Галина взяла ее двумя руками.
— Знаешь, что я думаю? — сказала Люба. — Это ровно тот возраст. Потому что до этого ты думала, что успеешь. А теперь ты знаешь, что нет.
Домой Галина шла медленно. Октябрь в их городе был мягким, листья лежали ровным слоем, и под ногами было что-то похожее на ковер. Она шла и думала о том, что не знает, когда последний раз шла вот так, просто. Без сумки из магазина. Без мысли о том, что надо успеть приготовить до его прихода.
Виктор работал в автосервисе, не руками, уже давно, а администратором. Он приходил в половине седьмого, садился в кресло, включал телевизор и ждал ужина. Это не было требованием. Это было просто так устроено.
Когда она вошла, он поднял голову от телевизора.
— Ты где была?
— У Любы.
— А борщ?
Галина остановилась в прихожей.
— Борщ я не сварила. Я была у подруги.
— Ну и что мне теперь есть?
Она стояла и смотрела на него. На его лицо, которое она знала тридцать три года. На морщины вокруг глаз, которые появились в сорок и с тех пор только углубились. На его руки, которые лежали на подлокотниках кресла, как у хозяина кабинета.
— В холодильнике котлеты вчерашние, — сказала она. — И хлеб есть.
Она разулась, прошла в комнату, взяла книгу с тумбочки и легла на кровать читать.
Виктор пришел через десять минут с тарелкой котлет.
— Холодные, — сказал он.
— Разогрей в микроволновке.
Он посмотрел на нее долгим взглядом. Она не подняла глаз от книги.
Он ушел. Она слышала, как хлопнула дверца микроволновки. Потом звук разогрева. Потом тишина.
Она читала. Это был роман о женщине, которая в пятьдесят лет открыла свою гончарную мастерскую. Галина купила эту книгу полгода назад и все не могла начать. Все было некогда.
Сейчас она читала и ловила себя на мысли, что не понимает, как эта женщина в романе знала, чего хочет. Вот так просто знала: хочу лепить из глины. А Галина не знала, чего хочет. Она вообще не была уверена, что у нее есть что-то, чего она хочет, отдельно от «чтобы все было нормально».
Ее звали Галина Петровна Соловьева, в девичестве Крылова. Она выросла в маленьком городе Кореновске, приехала в Краснодар учиться на бухгалтера, осталась, потому что вышла замуж. Работала в бухгалтерии строительной компании двадцать лет, потом компания закрылась, и она несколько лет работала в школе, вела кружок по рукоделию. Потом Виктор сказал, что незачем мотаться через весь город за копейки, и она перешла на полставки в маленькую контору рядом с домом. Сейчас она уже не работала совсем. Год назад вышла на пенсию.
Она думала, что будет рада. Отдохнет. Займется собой.
Но оказалось, что пенсия, это просто больше времени делать то же самое. Готовить, убирать, ходить в магазин, гладить, ставить чайник.
Утром следующего воскресенья она проснулась в шесть, как всегда. Виктор спал. Она лежала и смотрела в потолок. Потолок был тот же, что и тридцать лет назад. Они делали ремонт в девяносто седьмом и больше не делали. Трещина над окном стала длиннее. Вот и все изменения.
Она встала, оделась, взяла пальто и вышла.
Город в шесть утра воскресенья был почти пустой. Дворник мел листья у подъезда соседнего дома. Кот шел вдоль забора с видом занятого человека. Галина пошла в сторону парка, просто потому что туда вела привычная дорога.
Парк был пустой и мокрый. Скамейки блестели от ночного дождя. Она села на одну, вытерла рукой спинку, не скамейку, а спинку, и просто сидела.
Она думала о Любе. Люба говорила: «Ты даешь имена всему, что тебе важно». А Галина не давала имен ничему. Потому что не было ничего, что было бы только ее.
Была квартира. Но квартира была их, общая. Был сервиз, который она хотела купить три года назад и не купила, потому что Виктор сказал: «На кой нам новый сервиз, старый не бит не ломан». Был абонемент в бассейн, который она купила себе на день рождения, сходила три раза и перестала, потому что неудобно было уходить из дома, когда он выходной.
Она сидела в парке и думала, что, кажется, она исчезла. Не сразу, постепенно, по маленькому кусочку. Отдала один кусок под борщ, другой под глажку рубашек, третий под «ты где была», четвертый под «что мне теперь есть».
Рядом остановилась женщина с собакой. Маленькая рыжая такса смотрела на Галину с профессиональным интересом.
— Не укусит? — спросила Галина.
— Что вы, она всех любит, — улыбнулась хозяйка. — Гуляете?
— Да, вот так вышла.
— Хорошее дело, — сказала женщина. — Я каждое утро. Сначала через Марата ходила, вот собаку взяла, так теперь сама хожу. Марат давно умер, а я хожу.
Она сказала это просто, без надрыва. Галина посмотрела на нее, на ее лицо, спокойное, даже чуть веселое.
— Вы не скучаете?
— По Марату? — Женщина задумалась. — Скучаю. Но и по себе тоже. Я когда за ним ухаживала, последние три года, совсем себя потеряла. Потом он умер, и я сижу и думаю: а я кто? Ела что попало, ходила как попало. Вот взяла Рыжика, — она кивнула на таксу, — и начала заново учиться жить.
Рыжик между тем обнюхал Галинин сапог и пошел к следующей скамейке.
— А сколько вам лет? — спросила Галина.
— Шестьдесят три. А что?
— Ничего. Просто спросила.
Женщина улыбнулась и пошла за Рыжиком. Галина смотрела ей вслед.
Вернувшись домой, она обнаружила, что Виктор уже встал и сидит на кухне с кислым лицом.
— Ты где была?
— В парке.
— В парке. — Он посмотрел на часы. — В восемь утра в парке.
— Да.
— И что там делать в восемь утра?
— Сидеть, — сказала Галина. — Думать.
Он опустил взгляд на стол. Она поняла, что он ждет завтрака.
Она поставила чайник. Достала яйца. Сделала яичницу. Нарезала хлеб. Поставила перед ним.
Он ел молча. Она сидела напротив с чашкой чая и смотрела на него.
— Вить, — сказала она.
— М?
— Ты помнишь, почему мы поженились?
Он поднял голову. Посмотрел на нее с некоторым удивлением.
— Что за вопрос?
— Просто вопрос. Почему мы поженились?
— Ну… любили друг друга.
— Любили, — повторила она. — А сейчас?
Он отложил вилку.
— Галь, ты чего?
— Я спрашиваю.
— Ну что сейчас. Живем. Семья.
— Семья, — сказала она. И замолчала.
Он доел яичницу, встал, поставил тарелку в раковину и ушел в комнату. Она сидела и смотрела на его недоеденный хлеб.
В понедельник она позвонила в бассейн и возобновила абонемент. Решила ходить в среду и пятницу.
В среду она собрала сумку и сказала Виктору, уходя:
— Я в бассейн. Ужин в холодильнике, разогрей.
Он посмотрел на нее поверх очков.
— В какой бассейн?
— В «Дельфин».
— Это же далеко.
— Двадцать минут на троллейбусе.
— А зачем тебе?
Она натянула пальто.
— Хочу плавать.
Он молчал. Она вышла.
В троллейбусе было мало народу, только пожилая пара у окна и женщина с ребенком впереди. Галина сидела и смотрела в окно на осенний Краснодар, на пожелтевшие платаны, на кофейни с вывесками, на людей, которые шли куда-то по своим делам.
Она поняла, что ей нравится ехать в троллейбусе.
Бассейн назывался «Дельфин», хотя никаких дельфинов в нем не было, только голубые дорожки и запах хлорки. Она переоделась, зашла в воду и поплыла. Медленно, брассом, как умела. Вода была прохладная и плотная. Галина плыла и думала ни о чем конкретном. Просто плыла.
Когда вышла, почувствовала что-то странное. Что-то, чего давно не было. Оказалось, это была усталость от правильного дела, а не от чужого.
На обратном пути она зашла в кафе и выпила кофе. Просто так. Одна. За столиком у окна, глядя на улицу. Официантка принесла маленькое печенье к кофе. Галина съела его и подумала, что это, наверное, и есть жизнь. Не что-то большое. Просто кофе. Просто печенье. Просто окно.
Дома Виктор сидел в кресле и смотрел телевизор. На столике рядом стояла пустая тарелка.
— Разогрел? — спросила она.
— Разогрел. Пересолено.
Галина промолчала. Пошла в ванную, потом переоделась и легла с книгой.
Через неделю она снова пошла к Любе. Рассказала про парк, про бассейн, про кофе.
— Хорошо, — сказала Люба. — Еще.
— Что еще?
— Что ты хочешь еще?
Галина думала.
— Я хочу выучить что-нибудь. Не знаю что. Может, рисование. Я в детстве рисовала.
— Так иди.
— Куда?
— Люди ходят в студии. Есть курсы. Посмотри в интернете.
— В моем возрасте, — начала Галина.
— Стоп, — сказала Люба. — Ты сейчас скажешь «в моем возрасте» и не пойдешь. Не надо.
Галина закрыла рот.
— Ладно, — сказала она.
Студию она нашла случайно. Шла мимо, увидела вывеску «Акварель для взрослых», зашла, спросила. Оказалось, занятия по вторникам и четвергам, группа небольшая, приходят разные люди. Преподавательница Анна Семеновна была лет шестидесяти, с короткой стрижкой и серебряными серьгами в виде капель.
— Опыт рисования есть? — спросила она.
— В детстве. Лет сорок назад.
— Прекрасно. Тогда вы без вредных привычек. Приходите в следующий вторник.
Галина пришла. В группе было семь человек: четыре женщины примерно ее возраста, одна моложе, мужчина лет пятидесяти и совсем молодая девочка, студентка.
Анна Семеновна поставила перед ними яблоко и сказала: «Смотрите».
Они смотрели на яблоко пять минут. Просто смотрели. Потом рисовали. Галина нарисовала что-то похожее на картошку, но ей было все равно. Ей было хорошо.
— У вас чувство объема, — сказала Анна Семеновна, глядя на ее картошку. — Это главное. Остальное придет.
Галина ехала домой в троллейбусе и держала в руках листок с яблоком-картошкой.
Дома Виктор смотрел новости.
— Где была? — спросил он.
— Рисовала.
Он обернулся.
— Что?
— Рисовала. Акварелью. Яблоко.
Он смотрел на нее. Потом на листок.
— Это яблоко?
— Начало яблока, — сказала Галина и пошла ставить чайник.
Вечером она позвонила дочери. Дочь, Катя, жила в Москве, работала менеджером в фармацевтической компании, была замужем, двое детей. Звонила раз в неделю, обычно в воскресенье.
— Мама, — сказала Катя. — Ты чего в среду? Я пропустила.
— Ничего страшного. Хотела рассказать. Я в студию записалась, рисую.
Пауза.
— Рисуешь?
— Акварелью. Хожу два раза в неделю.
— Здорово, — сказала Катя, и в ее голосе было что-то, что Галина не смогла расшифровать. Не удивление и не радость. Что-то среднее. — А папа знает?
— Знает.
— Что говорит?
— Спросил, не яблоко ли это на моем рисунке.
Катя засмеялась.
— Ну папа. Мам, ты как вообще? Хорошо?
— Лучше, чем раньше, — сказала Галина.
— Ну и хорошо. Мам, тут дети кричат, я побегу. Созвонимся в воскресенье?
— Созвонимся.
Она убрала телефон. Посидела. Потом встала и повесила рисунок на холодильник, на магнит с крымским пейзажем.
Виктор пришел на кухню за водой, увидел рисунок, покачал головой, но ничего не сказал.
Ноябрь пришел сырой и злой. Галина ходила в бассейн, ходила в студию, иногда заходила к Любе. В остальное время готовила, убирала и читала. Читала много, больше, чем за последние двадцать лет.
Однажды в студии к ней подсела женщина из группы, Нина. Ей было шестьдесят один, она работала раньше учительницей географии, теперь на пенсии. Волосы крашеные, в рыжий, немного неровно, но ей шло.
— Вы давно рисуете? — спросила Нина.
— Третий месяц.
— Видно, что прогресс. Я вот уже полгода, а у меня всё равно кривые линии.
— Анна Семеновна говорит, что линии это не главное.
— Анна Семеновна вообще философ, — засмеялась Нина. — Она мне однажды сказала, что рисование это не про то, как нарисовать. Это про то, как смотреть.
Галина подумала об этом.
— Наверное, это про жизнь тоже.
— Всё про жизнь тоже, — согласилась Нина. — Вы замужем?
— Тридцать три года.
— Ого. Я дважды разводилась. Сейчас одна, и вы знаете, мне хорошо.
— Не скучно?
— Бывает скучно. Но это лучше, чем то, что было. Первый пил. Второй не пил, но говорил со мной только по необходимости. Как с бытовым прибором. Нажал кнопку, получил результат.
Галина смотрела на нее.
— Как с бытовым прибором, — повторила она.
— Именно. Кстати, вот это ваше дерево получилось живым. Смотрите, ствол дышит.
Галина посмотрела на свое дерево. Оно действительно немного дышало. Она не знала, как это получилось.
В ноябре что-то начало меняться между ней и Виктором. Не сразу. По чуть-чуть.
Он привык, что она уходит три раза в неделю. Перестал спрашивать «где была». Научился разогревать еду сам. Один раз, когда она пришла домой, обнаружила, что он сварил картошку. Просто так. Без просьбы.
— Ты картошку сварил, — сказала она.
— Ну да. Есть хотелось.
— Хорошо, — сказала она.
Это было странно. Не плохо. Просто странно.
Однажды вечером они сидели на кухне. Оба с чаем. Телевизор не работал, было тихо.
— Галь, — сказал он вдруг.
— М?
— Ты изменилась.
Она посмотрела на него.
— В хорошую или плохую сторону?
Он подумал.
— Не знаю. Другая стала.
— Да, — согласилась она.
— Я не привык.
— Я тоже не привыкла, — сказала она. — Но буду привыкать.
Он помолчал. Потом сказал:
— Покажи рисунки.
Она удивилась. Пошла, принесла папку. Он листал медленно, молча. Останавливался на некоторых.
— Это что?
— Кувшин. Мы учились свет и тень.
— А это?
— Рука. Своя рука.
Он смотрел на рисунок руки долго.
— Похоже.
— Спасибо.
— Ты умеешь, — сказал он просто, без украшений.
Она почувствовала что-то теплое. Не то, что раньше чувствовала от его похвалы, если она вообще была. Не облегчение и не радость от одобрения. Что-то другое. Спокойное.
— Я знаю, — сказала она.
Декабрь принес холода. Галина купила себе новые сапоги, теплые, на меху, темно-синие. Виктор посмотрел на чек и сказал «дорогие», но она ответила «зато теплые» и больше не обсуждала.
В студии они рисовали зимние пейзажи. Анна Семеновна принесла фотографии, старые, черно-белые, зимний лес, замерзшая река, деревня в снегу.
— Зима это не отсутствие цвета, — сказала она. — Зима это все цвета, только тихие. Ищите их.
Галина смотрела на черно-белую фотографию и искала цвета. Голубой в тени снега. Серо-розовый у горизонта. Желтый, почти незаметный, в стволе березы.
Рядом сопела Нина над своим листом.
— У меня все серое, — шепнула она.
— Смотри на тени, — шепнула Галина в ответ. — Они не серые.
Нина посмотрела. Потом взяла голубую краску и тронула тень у дерева.
— О, — сказала она.
— Вот, — сказала Галина.
После занятия они вместе пили кофе в маленьком кафе через дорогу. Нина рассказывала про свою дочь, которая живет в Ростове и зовет ее переехать.
— Вы поедете? — спросила Галина.
— Не знаю. Боюсь. Там чужое всё. А здесь вот вы, студия, мой кот Прохор.
— Прохор, — улыбнулась Галина.
— Ага. Толстый, рыжий, полный достоинства. Мы с ним хорошо живем.
— Люба, подруга моя, дает имена птицам, — сказала Галина. — Синицу Машей зовет.
— Правильно, — одобрила Нина. — Надо давать имена тому, что важно.
Галина посмотрела в окно. По улице шла женщина в красном пальто, быстро, деловито, волосы развевались.
— Нин, вы не жалеете, что разводились?
Нина помешала кофе.
— О чем именно? О потраченных годах? Жалею иногда. О самом решении? Нет. Знаете, как это было? Я проснулась однажды утром и поняла, что не помню, когда последний раз думала о чем-то своем. Просто своем. Не о его ужине, не о его настроении, не о том, как он воспримет. Просто о своем. И я поняла, что меня нет. Что я исчезла за эти годы.
Галина слушала.
— И что вы сделали?
— Сначала ничего. Испугалась. Потом попробовала поговорить. С ним, с первым мужем. Он сказал: «Ты придумываешь». Понимаете? Не «я слышу тебя», не «давай разберемся». Просто: «Ты придумываешь».
— И?
— И я поняла, что если он не видит меня, то меня для него нет. И никогда не будет. И ушла.
Они посидели в тишине. Потом Нина встряхнулась:
— Ладно. Это давно было. Сейчас у меня Прохор и акварель. Не так плохо.
Они расплатились и вышли. На улице было холодно и немного снежно. Первый снег, еще нерешительный. Галина подняла лицо и почувствовала, как снежинка тает на щеке.
Дома она застала Виктора за телефоном. Он разговаривал с кем-то, смеялся. Когда она вошла, помахал рукой, не прерывая разговора. Она прошла на кухню, поставила чайник. Пока грелась вода, стояла у окна.
За окном было темно и снежно. Фонарь освещал кружок снега на асфальте. Красиво.
Она достала телефон, сфотографировала. Потом подумала и поставила картинку на заставку экрана. Раньше там был семейный снимок, сделанный на Катиной свадьбе семь лет назад. Хорошая фотография. Но снег с фонарем была ее.
В январе она сделала рисунок, который получился. По-настоящему получился. Это была улица в снегу, та самая улица из ее окна, с фонарем и кружком света. Анна Семеновна долго смотрела на него.
— Вот, — сказала она наконец. — Вот это и есть ваш голос.
— Что вы имеете в виду?
— В рисунке есть голос художника. Как в пении. Технику можно выучить, а голос или есть, или нет. У вас есть.
Галина смотрела на рисунок.
— Я просто нарисовала то, что вижу из окна.
— Именно. Вы нарисовали то, что важно вам. Не то, что красиво по правилам. А то, что вы видите.
Этот рисунок она тоже повесила на холодильник. Рядом с яблоком.
Виктор однажды утром стоял перед холодильником, смотрел на оба рисунка. Она вошла, застала его.
— Что? — спросила она.
— Смотрю, — сказал он. — Хорошие.
— Спасибо.
— Ты давно так умела?
— Не знаю, — сказала она честно. — Наверное, всегда умела. Просто не рисовала.
Он кивнул. Открыл холодильник. Достал сыр.
— Виктор, — сказала она.
— М?
— Я хочу съездить на море летом. Одна. Или с Нинкой, мы познакомились в студии. Просто на недельку.
Он обернулся с сыром в руке.
— Одна?
— Одна. Или с Ниной. Просто хочу побыть там.
Он молчал. Она ждала.
— Деньги есть? — спросил он наконец.
— У меня пенсия. Накопила немного.
— Ну, — сказал он. — Если хочешь.
Это было не «конечно, езди, дорогая». Это было «ну, если хочешь», с некоторой неловкостью, как будто он не знал точно, как реагировать на жену, которая хочет что-то сама. Но это было что-то.
Она написала Нине: «Не хотите летом на море? Я в Анапу думаю».
Нина ответила через пять минут: «Беру Прохора к дочери и еду. Когда?»
Февраль был долгим. Галина ходила в бассейн, в студию, к Любе. Читала. Один раз сходила в театр с Ниной на спектакль по Чехову. Виктор не пошел, сказал «не интересно», она взяла билет для себя одной, потом позвонила Нине.
Спектакль был хорошим, немного медленным, но хорошим. Галина сидела в темном зале и думала о том, что не была в театре лет пятнадцать. Пятнадцать лет.
После спектакля они с Ниной пошли в кафе.
— Ну как? — спросила Нина.
— Хорошо было. Я про Ирину думала.
— Это которая «в Москву, в Москву»?
— Да. Она все ждала, что жизнь начнется. А жизнь шла мимо.
— Чехов вообще жестокий, — сказала Нина. — В хорошем смысле. Он показывает, как люди теряют время, и так спокойно показывает, что становится невыносимо.
— Вот именно.
— Ты что-то решила?
Галина посмотрела на нее.
— Ты про что?
— Ну, про себя. Я вижу, что ты что-то думаешь. Уже несколько месяцев.
Галина помешала кофе.
— Я не знаю, что я решила. Я просто… начала жить. Немного. По-своему.
— Это уже много.
— Виктор не понимает.
— А ты ему объясняла?
— Пробовала. Он говорит: «Ты изменилась». Я говорю: «Да». Он говорит: «Не привык». Я говорю: «Привыкнешь».
— И что он?
— Молчит. Но картошку сам варит теперь.
Нина засмеялась.
— Это прогресс.
— Нина, вы счастливы сейчас?
Нина не ответила сразу. Думала.
— Я не знаю, правильно ли я понимаю это слово. Если счастье это когда всё хорошо и ничего не болит, то нет. У меня болит колено, с дочерью иногда сложно, денег не очень много. Но если счастье это когда ты сама, когда тебе не надо прятаться или терпеть, то да. Наверное, да.
Галина кивнула.
— Хороший ответ.
— Ты спрашиваешь, потому что думаешь уйти?
Галина посмотрела в окно. Февральская улица, темная, с фонарями.
— Я не знаю, — сказала она. — Честно, не знаю. Тридцать три года. Это не просто так. Он не плохой человек. Он просто… не видит меня. И я не знаю, можно ли это исправить. Можно ли человека научить видеть другого человека, если он всю жизнь видел только функцию.
— Иногда можно, — сказала Нина. — Иногда нет.
— Да, — сказала Галина. — Иногда да. Иногда нет.
В марте, на восьмое, Катя приехала из Москвы с детьми. Два дня шума, беготни, детского хохота. Виктор ожил, играл с внуками, смеялся. Галина смотрела на него и думала: вот, есть же. Есть же в нем что-то живое. Просто оно включается не часто.
В первый вечер, когда дети уснули, они сидели вчетвером, Галина, Виктор, Катя и Катин муж Андрей, и пили чай.
— Мама, ты как? — спросила Катя. — Расцвела прямо.
— Это рисование, — сказала Галина.
— Покажи!
Она принесла папку. Катя листала внимательно, останавливалась, рассматривала.
— Мама, это же красиво. По-настоящему.
— Анна Семеновна говорит, что у меня голос есть.
— Какой голос? — не понял Андрей.
— В рисунке. Как почерк. Свой.
— Надо же, — сказал Андрей. — Я не думал, что в этом есть что-то личное.
— Всё личное, — сказала Галина. — Если делать по-настоящему.
Виктор молчал. Смотрел в чашку. Потом поднял голову:
— Она всегда умела. Просто не делала.
Все посмотрели на него. Он сказал это без интонации, спокойно, как факт.
— Ты знал? — спросила Катя.
— Видел, что умеет. Рисовала когда-то, до тебя еще.
Галина смотрела на него. Он знал. Все эти годы знал, что она умеет рисовать. И ни разу не сказал «ты же умеешь, почему не рисуешь?». Ни разу.
Она не сказала этого вслух. Просто убрала папку.
После отъезда Кати стало тихо. Опять тихо. Виктор вернулся в кресло, в телевизор, в газету.
Однажды в середине марта Галина пришла домой из студии, разделась и прошла на кухню. На столе лежала записка. Виктор редко писал записки, он обычно просто кричал из комнаты. Она взяла листок.
«Уехал к Сашке на дачу. Буду послезавтра. Суп в холодильнике, сам сделал».
Она перечитала дважды. Сам сделал.
Она открыла холодильник. Там стояла кастрюля. Она открыла крышку. Внутри был суп, немного бледный, немного пересоленный на вид, но суп.
Она налила тарелку, разогрела, села есть.
Суп был пересоленный. Но она ела и думала о том, что что-то в нем, в этом супе, было важным. Не вкус. Что-то другое.
Эти два дня она провела одна. Ходила в бассейн утром, рисовала вечером. Готовила себе что хотела, не думая о чужих вкусах. Спала с книгой, не выключала свет до полуночи. По утрам пила кофе, стоя у окна, долго, столько, сколько хотела.
На третий день, когда он вернулся, она поняла, что немного привыкла. Что ей было хорошо одной.
Это был неудобный вывод.
В апреле случилось неожиданное. Анна Семеновна предложила Галине участвовать в маленькой выставке. Не большой, просто студийной, в местном культурном центре. Четыре стены, двадцать рисунков от разных учеников.
— Я? — переспросила Галина.
— Вы. У вас есть что показать.
— Я же только полгода рисую.
— Ваши работы живые. Остальное не важно.
Галина думала три дня. Потом согласилась.
Она выбрала пять рисунков. Улицу с фонарем. Руку. Дерево с дыханием. Кувшин в контровом свете. И последний, совсем недавний, чашку кофе на столе, рядом открытая книга, за окном снег.
Выставка открылась в последнюю пятницу апреля. Пришли студийные, Люба, Нина с Прохором в переноске, хотя кота, конечно, не пустили, Катя прислала голосовое сообщение «мама, я так горжусь». Виктор тоже пришел.
Она увидела его у входа, в пальто, чуть неловкого, явно не знающего, как себя вести на подобных мероприятиях. Он огляделся, увидел ее рисунки, подошел. Долго стоял перед улицей с фонарем.
— Это наше окно, — сказал он наконец.
— Да.
— Я и не думал, что там можно что-то нарисовать.
— А я думала.
Он обернулся к ней.
— Галь.
— М?
— Я… хотел сказать. Я понимаю, что что-то упустил. Не знаю что точно. Но что-то важное.
Галина смотрела на него.
— Да, — сказала она тихо.
— Я не умею об этом говорить.
— Я знаю.
— Ну вот.
Они стояли рядом перед рисунком. Фонарь освещал кружок света на снегу. Тихо, без пышных слов.
Потом пришла Люба и потащила Галину знакомиться с директором культурного центра, который хотел поговорить о следующей выставке.
В мае они с Ниной купили билеты в Анапу. Начало июля, на восемь дней. Гостиница маленькая, недорогая, две комнаты рядом.
Галина сказала Виктору в понедельник вечером.
— Купила билеты. Еду с Ниной в июле. На восемь дней.
Он посмотрел на нее поверх очков.
— На восемь?
— Да.
— Долго.
— Нет, — сказала она.
Пауза.
— Ну ладно, — сказал он. — Я, наверное, к Сашке съезжу на это время.
— Хорошо.
— Ты там осторожнее. Море, то-сё.
— Я плаваю, — напомнила она. — Бассейн полгода.
— Ну.
Она пошла на кухню. Потом вернулась.
— Вить.
— М?
— Я хочу спросить тебя кое-что. Честно.
Он отложил газету.
— Давай.
— Ты видишь меня?
— В смысле?
— Видишь меня. Меня. Не ужин, не чай, не борщ. Меня саму.
Он молчал долго. Она ждала.
— Я не понимаю вопрос, — сказал он наконец.
— Я знаю, — сказала она. — Вот в этом и дело.
Она вернулась на кухню. Налила себе чаю. Своего, в свою чашку с синим узором, которую купила в феврале в маленькой лавке рядом со студией. Хорошую чашку.
Июль пришел жарким. В день отъезда она собрала небольшой чемодан, взяла альбом для рисования и краски, новые кисти.
Виктор проводил ее до такси.
— Звони, — сказал он.
— Буду звонить.
— Там жарко, панаму возьми.
— Взяла.
— Ну.
Такси подъехало. Галина поставила чемодан. Обернулась.
Он стоял у подъезда, в своем трико с пузырями, немного растерянный. Большой, немолодой, не привыкший к тому, что она уезжает.
— Виктор, — сказала она.
— М?
— Если хочешь, чтобы что-то изменилось между нами, надо разговаривать. По-настоящему. Я готова. Но один я за двоих не могу.
Он смотрел на нее.
— Ты вернешься? — спросил он.
— Я еду на море на восемь дней, — сказала она.
Таксист нажал на клаксон тихонько. Она села в машину.
Виктор остался стоять у подъезда.
Машина тронулась. Галина смотрела в окно, как он удаляется, потом остается маленькой точкой, потом поворот, и нет его.
Она откинулась на спинку сиденья.
За окном летел Краснодар, ее город, ее улицы, ее жизнь. Платаны, кофейни, перекрестки, знакомые с детства места. Солнце лупило в стекло.
Она достала телефон. Написала Нине: «Еду. Ты где?»
Нина ответила: «Уже на вокзале! Прохора отдала, рыдала. Жду тебя!»
Галина улыбнулась.
Потом открыла новую вкладку в телефоне и набрала: «курсы акварели для взрослых онлайн». Просто посмотреть. Просто интересно.
Потом закрыла. Потом снова открыла.
Через четыре часа поезд выйдет к морю. Она будет сидеть у окна, смотреть, как меняется пейзаж, как степь становится холмами, как холмы становятся синей полосой у горизонта.
Она возьмет альбом и начнет рисовать то, что видит.
Не то, что надо. Не то, что красиво по правилам. А то, что видит.
Нина встретила ее на перроне, маленькая, рыжеволосая, с рюкзаком на спине.
— Ну что, — сказала Нина, — едем?
— Едем, — сказала Галина.
И они пошли к поезду.
Вот что странно: она не знала, вернется ли к нему в том смысле, в каком возвращаются к чему-то законченному и понятному. Она знала только, что вернется к себе. И уже не отдаст.
Перрон был шумный и солнечный. Где-то кричал ребенок. Где-то продавали мороженое. Пахло железом, летом, чем-то далеким.
Она шла, и у нее было чувство, что земля под ногами твердая.
Просто твердая. Своя.
Вагон тронулся мягко, почти незаметно, как это бывает, когда уезжаешь по-настоящему, а не просто меняешь место.
За окном поплыл перрон, потом крыши, потом город, потом поле.
Нина задремала, прислонившись к стеклу.
Галина открыла альбом. Взяла карандаш.
За окном бежала степь, плоская, бесконечная, выжженная летним солнцем.
Она стала рисовать.
Горизонт, прямой, как мысль.
Небо над ним, чуть темнее у края.
Дорога, уходящая вдаль.
Никаких людей на рисунке не было.
Только простор.
— Что рисуешь? — сонно спросила Нина, не открывая глаз.
— Горизонт.
— Красиво?
Галина посмотрела на лист.
— Пока не знаю, — сказала она. — Но похоже.
Нина что-то пробормотала и снова задремала.
Поезд шел вперед.
Галина рисовала.
