— Мама, я не понимаю, чего ты добиваешься.
Она не ответила. Стояла у окна и смотрела на двор, где дети гоняли мяч между гаражами. Руки держала сложенными перед собой, как держат, когда не знают, куда их деть.
— Ты слышишь меня?
— Слышу, Костя.
— Тогда почему молчишь?
Она обернулась. Посмотрела на него, на его кроссовки с грязными шнурками, на кожаную куртку нараспашку, под которой была мятая клетчатая рубашка.
— Потому что мне нужно время, чтобы собраться с мыслями.
— Времени нет. Николай Петрович уже звонит мне каждый день. Он хочет деньги обратно в двойном размере, понимаешь? В двойном. Это закон о задатке, мама. Я не придумал.
— Я знаю закон.
— Тогда помоги мне. Подпиши бумагу, и всё. Я сам разберусь с остальным.
Она отошла от окна и медленно прошла к столу. Опустилась на стул, нашарила под столешницей краешек скатерти и стала его разглаживать пальцами. Таблетница стояла рядом с солонкой, ячейки на сегодня были уже пустые.
— Садись, — сказала она.
— Я не буду садиться. Мне некогда.
— Костя, садись.
Он шумно выдохнул и сел напротив. Сложил руки на столе. Большие руки, в трещинках, с тёмными каёмками под ногтями, которые никогда до конца не отмывались. Она смотрела на эти руки и думала, что они очень похожи на руки его отца.
За стеной у соседей работал телевизор. Что-то новостное, бубнящее, невнятное.
— Расскажи мне сам, — сказала она. — Как это вышло.
— Что рассказывать? Ты же всё знаешь.
— Я хочу услышать от тебя.
Он поморщился. Потёр переносицу.
— Ну… Нашёлся покупатель. Николай Петрович. Он давно искал участок в «Берёзке», там его знакомые. Я поговорил с ним, объяснил ситуацию.
— Какую ситуацию?
— Мама…
— Какую ситуацию ты ему объяснил, Костя?
Он замолчал. Смотрел в стол. Потом поднял глаза.
— Что ты серьёзно больна. Что участок скоро перейдёт ко мне. Что я готов продать его быстро, без лишней волокиты.
Она кивнула. Медленно, один раз.
— Ты взял у него задаток.
— Да.
— Сколько?
— Сто двадцать тысяч.
— И куда они делись?
Он снова отвёл взгляд.
— Я закрыл долг по кредиту на машину. Там была просрочка, уже штрафы шли.
— Всё сто двадцать?
— Восемьдесят на машину. Остальное… там по мелочи. Коммуналка. Кое-что Тамаре.
Она встала. Он дёрнулся было, но она просто подошла к плите, включила под чайником огонь и вернулась на своё место.
— А я лежала в реанимации, — сказала она.
— Мама, я понимаю.
— Нет. Ты не понимаешь. Я лежала в реанимации с трубкой в руке и думала: хорошо, что Костя есть. Хоть кто-то знает, что я здесь. Хоть кто-то придёт.
— Я приезжал.
— Два раза. За полтора месяца.
— У меня работа, ты знаешь. Там план, клиенты…
— Знаю. Окна пластиковые.
Она сказала это без злобы. Просто назвала то, что есть. Он покраснел и снова уставился в стол.
— И пока я лежала сначала в реанимации, потом в санатории, ты нашёл покупателя на мою дачу, взял у него деньги, потратил их, и сказал ему, что мать при смерти, — проговорила она.
— Я не думал, что ты так быстро поправишься.
Тишина упала между ними. Где-то за окном дети закричали: кто-то забил гол или что-то разбил.
— Что ты сейчас сказал? — тихо спросила она.
— Я имею в виду… Ну, всё так быстро получилось. Я не успел…
— Нет. Ты сказал «не думал, что так быстро поправишься». Это и есть твой ответ, Костя.
Чайник начал шуметь. Она встала, засыпала в кружку заварку, залила кипятком. Ему не предложила. Поставила кружку перед собой, обхватила ладонями. Горячо было, но она не убирала рук.
Месяц назад она не знала, что будет жить. Там, в реанимации, всё было белое и очень тихое. Тихее, чем бывает в жизни. Она лежала и слушала, как пищат приборы, и думала не о Косте, не о даче, не о квартире. Она думала о бархатцах, которые посадила в мае у забора. Успели ли взойти. Не вытоптал ли кто.
Потом был санаторий. Там она научилась ходить медленно и не торопиться. Там она лежала на кровати с жёстким матрасом и читала книги из тумбочки, которые оставили до неё другие люди. Детективы, один роман про деревню, потрёпанный сборник стихов. Костя звонил редко. Она не обижалась. Думала: занят, работа, Тамара.
Вернулась домой три недели назад. Соседка снизу, Клавдия Андреевна, принесла суп и помогла разобрать сумку. Потом ушла, и она осталась одна в квартире, которая пахла пылью и закрытыми окнами.
А на следующей неделе позвонил Николай Петрович.
— Валентина Николаевна? Добрый день. Мы с вашим сыном договорились насчёт участка в «Берёзке». Я хотел бы подъехать, посмотреть.
Она тогда очень долго молчала в трубку. Он решил, что связь пропала, и уже сказал «алло?», когда она ответила.
— Подъезжайте.
И вот она сидела за своим столом, пила чай, а Костя напротив тёр пальцами столешницу и придумывал, что говорить дальше.
— Мама, я понимаю, что это… неправильно получилось. Но сейчас надо думать, как исправить. Если ты не подпишешь дарственную, Николай Петрович подаст в суд. Он уже говорил об этом. И суд заставит вернуть деньги в двойном размере. Двести сорок тысяч, понимаешь? Где я их возьму?
— Не знаю.
— Мама.
— Костя, я не знаю, где ты их возьмёшь. Это твой вопрос.
— Ты что, хочешь, чтобы меня засудили?
Она наконец убрала руки от кружки. Потёрла пальцы.
— Расскажи мне про Николая Петровича.
— Что про него рассказывать.
— Он пришёл смотреть участок. Расскажи.
Костя поднялся со стула, прошёлся по кухне, встал у холодильника.
— Он приехал в пятницу. Я его встретил у калитки. Думал, ты ещё в санатории. А ты уже была там, внутри.
— Я была там внутри, — подтвердила она.
Она тогда сидела на крыльце со стаканом воды. Первый раз приехала на дачу после больницы. Хотела посмотреть на бархатцы. Они выжили, поднялись, немного вытянулись без полива, но стояли живые, оранжевые, растрёпанные. Она смотрела на них и думала, что это хороший знак.
А потом открылась калитка, и вошли двое. Костя и незнакомый мужчина в светло-серой куртке. Мужчина осматривался, смотрел на дом, на забор, на деревья. Спокойно так смотрел. По-хозяйски.
— Мама? — Костя остановился. — Ты что тут делаешь?
— Живу, — сказала она.
Мужчина посмотрел на неё. Потом на Костю.
— Это ваша мама?
— Да, — сказал Костя. — Мама, это Николай Петрович. Мы договаривались посмотреть участок.
— Я слышу.
Николай Петрович подошёл. Пожал ей руку. Рукопожатие было крепким, не нарочито, а просто по привычке.
— Николай Петрович Волков. Я думал, вы ещё…
— Поправляюсь? Поправилась уже. Три недели дома.
Он посмотрел на Костю. Костя смотрел в землю.
— Значит, — сказал Николай Петрович, и в голосе его что-то изменилось, стало другим, аккуратным, — ваш сын не совсем точно мне рассказал о ситуации.
— Совсем неточно, — сказала она.
Пауза.
— Я взял задаток, — сказал он. — Сто двадцать тысяч.
— Знаю.
— Они потрачены?
— Это вы у Кости спросите.
Николай Петрович посмотрел на Костю. Тот поднял голову.
— Я всё верну. Просто надо немного времени.
— Сколько?
— Ну…
— Сколько конкретно?
— Месяц.
Николай Петрович кивнул. Не злобно. Просто кивнул и сказал ровно:
— Значит, месяц. Если денег нет, я обращаюсь в суд. Задаток возвращается в двойном размере. Это не моя прихоть, это закон.
— Понимаю, — сказала она.
Он попрощался. Ушёл. А она позвонила в полицию. Приехал молодой участковый, Серёжа, почти мальчик, с тетрадкой и смущённым видом. Записал всё. Сказал, что это, по сути, гражданское дело, что ей надо к юристу. Она поблагодарила его и угостила чаем с печеньем. Он выпил одну кружку, смущённо съел два печенья и уехал.
— Зачем ты вызвала полицию? — спросил Костя сейчас, за столом на кухне.
— Чтобы был протокол.
— Это же я. Твой сын.
— Знаю, что сын.
— Мама, это дико. Ты вызвала полицию на собственного сына.
— Костя, ты взял у постороннего человека деньги за мою собственность. Которую не имел права продавать.
— Я думал…
— Что я умру.
Он замолчал. Встал у окна там, где она стояла раньше. Смотрел во двор.
Она подумала о муже. Виктор умер восемь лет назад. Второй инфаркт. Она тогда не успела, он был в саду, она в магазине, и когда вернулась, он уже лежал у грядки с огурцами. Она часто думала: хорошо, что он этого не видит. Хотя, может, если бы он был живой, этого бы и не было. Костя при отце держался. Не то чтобы боялся, но было какое-то уважение, что ли. А без отца всё пошло иначе.
— Ты помнишь ипотеку? — сказала она.
Он оглянулся.
— Причём тут ипотека?
— Мы с папой платили три года. Пока у тебя всё устаканилось на работе.
— Я помню.
— Тогда ты говорил: временно, мама, я скоро верну. Потом всё вернётся в норму. Ничего не вернулось.
— Это было давно.
— Потом бизнес. Папа отдал тебе пятьсот тысяч.
— Это было вложение. Бизнес прогорел, так бывает.
— Папа к тому времени сам уже не работал. Он откладывал эти деньги двадцать лет. На чёрный день. А ты взял их, и через год всё закончилось, и ты пришёл ни с чем. Извини, папа. Так получилось.
Костя сжал губы.
— Ты специально сейчас это поднимаешь.
— Не специально. Просто рассказываю, как было.
— Мама, всякое бывало. Мы же семья.
— Потом развод. Маша ушла, Витька остался с ней. Ты не давал ей деньги на ребёнка, она не требовала через суд, не хотела скандала. А я покупала Витьке всё. Куртки, кроссовки, рюкзак в школу. Не потому что богатая. Потому что внук.
— Мне тогда правда было тяжело.
— Тебе всегда тяжело, Костя.
Он отвернулся к окну. Она видела его плечи, как они немного подались вперёд, съехали. Он был усталый. Она это видела. И всё равно что-то в ней не двигалось навстречу этой усталости, как раньше всегда двигалось.
Раньше она смотрела на такие плечи и думала: ну всё, мальчик мой. Что-то случилось. Надо помочь. И помогала. И он это знал. Он всегда знал, что она поможет. Это было как закон природы.
— Дача моя, — сказала она.
— Я знаю.
— Папа её строил сам. Там каждая доска его руками. Я туда езжу каждое лето. Я там сажаю цветы. Там бархатцы у забора, которые я сажала в мае, перед больницей.
— Мама, я не говорю, что мы прямо сейчас продаём. Просто подпиши дарственную, а я договорюсь с Николаем Петровичем.
— Нет.
Он обернулся.
— Что?
— Нет. Не подпишу.
— Мама, ты понимаешь, что это значит? Он подаст в суд. Двести сорок тысяч. Ты хочешь, чтобы у меня всё отобрали?
— Это последствия твоих действий.
— Каких действий? Я хотел помочь семье!
— Ты хотел закрыть долг по машине.
— Это одно и то же!
Она посмотрела на него. Спокойно, без злобы. Он выглядел так же, как в детстве, когда что-то шло не по его. Такое же выражение лица. Обиженное и требовательное одновременно.
— Костя, — сказала она. — Ты взрослый человек. Тебе сорок четыре года.
— И что с того?
— Ничего. Просто сорок четыре года.
Он снова прошёлся по кухне. Остановился, взялся за спинку стула.
— Мама, я прошу тебя. Я не кричу, я прошу. Мне нужна помощь. Ты всегда помогала.
— Я помогала много раз.
— Вот именно.
— И это было неправильно. Не потому что жалко. Потому что тебе от этого не становилось лучше. Ты брал и шёл дальше. И через год снова приходил.
— Это несправедливо.
— Может быть.
— Ты моя мать.
— Да.
— Мать должна помогать детям.
Она поставила кружку. Встала медленно, придержалась за край стола. Одного раза не хватило, и она ухватилась снова, покрепче. Он это увидел.
— Мама, тебе плохо?
— Нет. Просто медленно встаю.
Она прошла к плите, поставила чайник снова. Хотелось ещё немного горячего. Не чая даже, а просто тепла в руках.
— Я лежала в реанимации, — сказала она, не оборачиваясь. — Сорок восемь часов. Первые сутки я не очень понимала, где я. Потом поняла, но не могла говорить нормально. Потом стало лучше. И я думала о разных вещах. О папе. О том, как мы познакомились, нам было по двадцать, в Краснодаре был парад, и он подошёл попросить закурить, а я не курила никогда. Я думала о тебе. О том, как ты родился, ты был маленький очень, красный, кричал. Папа первый раз взял тебя на руки и сказал: смотри, Валя, он на меня похож. А ты был ни на кого не похож ещё, просто маленький красный человек.
Чайник начинал снова нагреваться.
— Я много думала. А потом приехала домой и через неделю узнала про задаток.
— Мама…
— Дай мне договорить.
Он замолчал.
— Я не буду подписывать дарственную. Не сейчас и, наверное, не потом. Дача останется моей, пока я жива. Потом будет твоя, если захочешь. Но продавать я её не собираюсь. И тебя продавать не уполномочивала.
— Но мне нечем платить Николаю Петровичу.
— Я знаю.
— Ты хочешь, чтобы мне было плохо?
Она обернулась.
— Нет. Не хочу.
— Но ты ничего не делаешь.
— Я говорю с тобой. Это тоже кое-что.
Он стоял у стула, смотрел на неё. Во взгляде было что-то такое, что она узнавала с детства. Не злоба. Что-то похожее на растерянность. Он не понимал, почему привычный порядок вещей не работает. Почему она не делает то, что делала всегда.
— Я не могу поверить, — сказал он тихо. — Ты моя мать. Я твой сын.
— Всё верно.
— И ты отказываешь мне.
— Да.
— В такой ситуации.
— Да.
Он отпустил спинку стула. Выпрямился. И что-то в нём изменилось. Лицо стало другим. Злым, сжатым.
— Ладно, — сказал он. — Ладно, мама. Хорошо. Тогда скажи мне: ты вообще понимаешь, что случится? Что Николай Петрович пойдёт в суд, и тебя туда вызовут тоже. Ты будешь ходить в суд, писать объяснения, ты больная пожилая женщина, тебе это надо?
— Буду ходить.
— Издевательство.
— Нет. Это моя жизнь и моя собственность.
Он вдруг повысил голос. Не закричал, но голос поднялся, стал резким:
— Ты всегда была такой. Принципиальной. Папа терпел, я терпел. Ты всегда знаешь, как надо. Всегда права.
— Я не права и не виновата. Я просто говорю «нет».
— Ты говоришь «нет» своему сыну, которому нужна помощь!
— Я говорю «нет» взрослому мужчине, который взял чужие деньги за мою собственность без моего разрешения.
— Это одно и то же!
— Нет. Не одно и то же.
Он схватил куртку со спинки стула. Швырнул её не надевая.
— Знаешь что, мама? Ты эгоист. Ты всегда думала только о себе. О своих принципах, о своей даче, о своих цветочках. А о людях ты думала?
Она молчала.
— Я твой сын. У меня долги, у меня проблемы. Ты могла бы просто подписать одну бумажку. Одну. Ничего не изменилось бы.
— Всё изменилось бы.
— Что? Что изменилось бы?
— Ты снова получил бы то, что хотел, ничего не сделав.
Он замолчал. Смотрел на неё с таким выражением, будто она сказала что-то на чужом языке.
— Мама, ты не понимаешь…
— Понимаю.
— Ты не понимаешь, как сейчас всё работает. Кредиты, долги, это не просто так. Это система. Меня тянет вниз. Мне надо выбраться, и мне нужна помощь.
— Ты говоришь это правильно. Тебе нужна помощь. Но не то, что ты просишь.
— А что мне нужно, по-твоему?
Она немного помолчала.
— Не знаю. Это тебе надо думать. Но не дача. Дача тебе не поможет.
— Сто двадцать тысяч помогут!
— На месяц. Потом снова будут долги.
Он снова взял куртку. Натянул на плечи. Застёгивал неловко, пуговицы не попадали в петли.
— Ты пожалеешь, — сказал он, не глядя на неё.
— Возможно.
— Это не угроза. Просто… ты пожалеешь, что не помогла, когда могла.
— Я помогла тебе много раз. И не жалею. Но больше не буду.
Он наконец застегнул куртку. Взял телефон со стола, сунул в карман. Постоял секунду. Она думала, что он скажет что-то ещё, что-то важное, что-то, что изменит течение этого вечера. Но он молчал.
— Поговори с Николаем Петровичем сам, — сказала она. — Объясни. Может, он войдёт в положение. Или не войдёт. Но это твой разговор.
— Ясно.
— Костя.
Он поднял глаза.
— Я тебя люблю. Поэтому и говорю «нет».
Он ничего не ответил. Повернулся и вышел из кухни. Она слышала, как он прошёл по коридору. Остановился у двери. Она ждала, что хлопнет. Но он не хлопнул. Просто тихо щёлкнул замок.
И всё.
Она стояла на кухне и слушала тишину. За стеной всё ещё бубнил телевизор у соседей. Откуда-то из-за окна донёсся смех ребёнка. Чайник давно вскипел и замолчал.
Она налила себе чай, добавила одну ложку сахара, хотя врачи сказали поменьше. Отнесла кружку в комнату. Включила торшер, села в кресло. Коврик у двери был задран с одного угла, и она привычно поправила его носком тапки, не вставая.
Пила чай и смотрела в окно. Темнело. Фонари ещё не зажглись.
Она думала о Николае Петровиче. Он показался ей порядочным человеком. Прямым, без хитрости. Таким людям неприятно, когда их обманывают. Он не выглядел злым. Он выглядел человеком, у которого есть принципы.
Потом она думала о Тамаре. Сожительница Кости работала в аптеке «Добрый лекарь» на Садовой. Они виделись пару раз. Тамара была женщина тихая, немного напряжённая, с такими движениями, будто боится лишний раз задеть что-то случайно. Она, наверное, знала про задаток. Или не знала. Трудно сказать.
Потом она думала о бархатцах.
В прошлом году она купила семена двух сортов. Оранжевые высокие, которые у забора, и жёлтые, низкие, для бордюра. Жёлтые не очень пошли, чего-то им не хватало, то ли земли, то ли солнца. А оранжевые выросли хорошо. Она любила их за запах. Резкий, тёплый, чуть горький. Такой запах не нравится многим, но ей нравился всегда. Ещё с детства, у бабушки в огороде стояли такие же.
За окном наконец зажглись фонари.
Телефон молчал.
Она достала из шкафчика пакетик с таблетками, которые пила на ночь, и положила рядом с кружкой. Выпьет через полчаса. Так написано в листке из санатория: не раньше чем через час после еды.
Она не чувствовала себя победителем. Она вообще не думала об этом в таких словах. Победитель, проигравший. Это слова для другой жизни. Здесь была просто тишина, кружка чая, фонари за окном и что-то внутри, что она не умела назвать точно. Что-то твёрдое. Не злость и не гордость. Что-то, что просто стояло на месте и никуда не уходило.
Она закрыла глаза.
Виктор говорил ей как-то, давно, ещё когда Костя был подростком и наделал каких-то мелких глупостей: Валя, ты не можешь каждый раз спасать его от последствий. Иначе он так и не узнает, что последствия бывают. Она тогда обиделась. Сказала: он ещё ребёнок. Виктор пожал плечами и не стал спорить. Он редко спорил.
Она тогда не послушалась.
Потом было много всего. Ипотека, бизнес, развод, внук Витька, у которого она покупала кроссовки к первому сентября, потому что больше некому было. Пятьсот тысяч отцовских денег, которые ушли в никуда вместе со строительными материалами. Три года платежей по чужой ипотеке, которые она перечисляла молча, не напоминая.
Она не чувствовала себя жертвой. Это важно. Она делала то, что делала, потому что хотела. Потому что он был её сын, и она не могла иначе. Но сейчас что-то изменилось. Не снаружи. Внутри.
Может, это инфаркт. Может, когда лежишь сорок восемь часов в реанимации и слушаешь, как пищат приборы, и думаешь о бархатцах, что-то в тебе перестраивается. Что-то начинает занимать другое место.
Она взяла телефон. Посмотрела. Никаких звонков, никаких сообщений. Подумала и написала Косте: «Ты доехал?»
Прождала пять минут. Потом десять. Ответа не было.
Она поставила телефон на тумбочку экраном вниз. Взяла таблетки, проглотила, запила водой из стакана, который всегда стоял рядом. Встала, медленно, держась за подлокотник, и пошла в ванную.
Зеркало над раковиной было немного в известковом налёте с правого края. Она давно собиралась его оттереть. Посмотрела на своё лицо. Пожилое лицо, с морщинами у глаз и у рта. Волосы стрижены коротко, серые с рыжиной, которая осталась от молодости.
Она была бухгалтером в «Альфа-Снаб» двадцать лет. Там всегда всё сходилось. Она любила, когда всё сходилось. Когда каждая цифра на своём месте и баланс выходит верный. В жизни так не бывает. Но хотелось.
Она умылась. Зашла в спальню. Закрыла дверь.
Не заперла. Просто закрыла.
И легла.
Прошло немного времени, она не знала сколько, когда услышала. Дверь в квартиру не открывалась. Но снаружи, там, в подъезде, были шаги. Потом тишина. Потом снова шаги. Он стоял за дверью.
Она это знала. Так же, как знала всегда, что он в комнате, даже если не видела. Материнское, ничего не поделаешь.
Он стоял за дверью и, наверное, ждал, что она выйдет. Откроет. Скажет: ну хорошо, мальчик мой, давай разберёмся. Она это всегда говорила. Именно так: мальчик мой.
Дверь не открылась.
Она лежала, смотрела в потолок, где в углу была маленькая трещина, которая появилась после прошлой зимы. Надо бы зашпаклевать. Клавдия Андреевна снизу говорила, что у неё свёкр умеет. Надо спросить.
Шаги за дверью затихли.
Потом снизу, из-за входной двери подъезда, донёсся звук. Она не была уверена, что это он ушёл. Но, кажется, он.
Она повернулась на бок. Рука лежала под щекой. За окном шумел редкий транспорт. Обычный вечер в хрущёвке на втором этаже.
Запах в комнате был немного от валерьянки. Она пила её в последние дни, капли в воду. Врач не запрещал. Запах был травянистый, резкий, неприятный для большинства. Ей он, как ни странно, не мешал. Напоминал что-то из детства, чего она точно не могла вспомнить.
Она не думала о том, что правильно и что нет.
Она думала о семенах.
В прошлом году она покупала семена в садовом павильоне рядом с рынком. Там стояли целые стенды с пакетиками. Бархатцы, ноготки, космея, флоксы. Она всегда брала много, больше чем нужно, потому что любила этот момент. Когда держишь в руках маленький пакетик с картинкой и думаешь: вот оно, будущее лето.
В этом году она ещё не ездила.
Надо будет съездить. Скоро, пока погода позволяет. Взять бархатцы, оранжевые и жёлтые, и ещё, может быть, календулу. Посмотреть, что новенького.
Она закрыла глаза.
И заснула раньше, чем ожидала.
Через неделю Николай Петрович позвонил ей снова. Сказал, что договор расторгнут. Что он обратился к юристу и будет взыскивать задаток в двойном размере через суд.
— Вы понимаете, что вас тоже вызовут? — сказал он.
— Понимаю, Николай Петрович.
— Вы не виноваты в этой ситуации. Но формально вы собственник.
— Я знаю. Пожалуйста, направляйте все бумаги по моему адресу. Я буду приходить.
Пауза.
— Вы не собираетесь решить это иначе?
— Нет. Не собираюсь.
Он помолчал ещё секунду. Потом сказал:
— Хорошо. Удачи вам.
— И вам.
Она положила трубку и долго смотрела на телефон. Потом встала, оделась и вышла из квартиры.
На лестнице её нагнала Клавдия Андреевна.
— Валентина, куда это вы?
— В магазин.
— Одна? А не рано? Вы же только-только…
— Клавдия Андреевна, я уже три недели дома.
— Всё равно осторожнее. Лестница крутая.
— Держусь за перила.
Она шла медленно. Держалась за перила на лестнице. На улице был хороший день, не жаркий, с лёгким ветром. Пахло тополями и немного бензином. Обычный запах её улицы.
До садового павильона было минут десять пешком. Она шла и думала о разном. О том, что надо позвонить Витьке. Внуку. Он уже большой, семнадцать лет, в прошлом году ходил на кружок по программированию. Она с ним почти не разговаривала последний год. Надо исправить.
О том, что у неё в кладовке лежат старые банки с вареньем, три штуки, с прошлого лета. Надо достать, проверить крышки.
О том, что коврик у двери совсем вытерся и надо купить новый.
Садовый павильон оказался закрыт на обед. Она подождала десять минут на скамейке у входа, смотрела на воробьёв, которые дрались за крошку.
Потом открылось, и она зашла.
Внутри пахло землёй, пакетами с торфом и чем-то пластиковым. Стояли ряды с семенами, с луковицами, с удобрениями. Она шла медленно, смотрела на пакетики. Нашла бархатцы. Оранжевые высокие, сорт был незнакомый, с картинкой, на которой они стояли ровным рядом, будто на параде.
Взяла пакетик. Посмотрела на картинку. Положила в корзину.
Потом ещё один, жёлтые низкие. И ещё ноготки, хотя ноготки у неё уже есть, но пусть.
Подошла к кассе. Женщина-кассир была немолодая, с усталым лицом, с покрашенными волосами, которые давно требовали подкраски.
— Всё? — спросила она.
— Всё.
— Восемьдесят семь рублей.
Она достала кошелёк. Отсчитала деньги. Взяла пакет с семенами.
— Вы на дачу? — спросила кассир, без особого интереса, просто так.
— На дачу. В «Берёзку».
— Далеко?
— Двадцать минут на автобусе.
— Уже сажаете?
— Планирую на той неделе.
Кассир кивнула. Она взяла пакет и вышла.
На улице был всё тот же хороший ветер. Она остановилась, раскрыла пакет и достала пакетики с семенами. Подержала в руке. Оранжевые. Жёлтые. Ноготки.
Потом убрала обратно и пошла домой.
В тот же день, к вечеру, ей написала Тамара. Просто сообщение, короткое:
«Валентина Николаевна, у Кости забирают машину. Он съезжает. Вы знали?»
Она подержала телефон. Написала в ответ:
«Не знала. Как он?»
Тамара ответила не сразу. Прошло минут пять. Потом пришло:
«Не очень. Злится. Но я думаю, разберётся».
Она не стала отвечать. Положила телефон.
Постояла у окна. Во дворе дети не гуляли уже. Темнело. Фонари зажглись.
Потом она зашла на кухню, достала из кладовки банки с прошлогодним вареньем. Проверила крышки. Одна была немного поддутая, эту выбросить. Две другие нормальные.
Поставила их на полку.
Вскипятила чайник.
Позвонила Витьке. Он взял трубку сразу.
— Баб, привет.
— Привет, Витя. Как ты?
— Нормально. А ты? Ты уже совсем здорова?
— Почти. Хожу, ем, таблетки пью.
— Хорошо. Бать говорил, что ты на дачу ездила.
— Ездила. Бархатцы выжили.
— Это те, оранжевые?
— Они самые.
Он засмеялся. Молодой, лёгкий смех.
— Слушай, баб, я хотел спросить. Можно я к тебе приеду на выходные? На дачу съездим?
Она помолчала.
— Конечно. Приезжай.
— Ладно. Я в воскресенье?
— В воскресенье.
— Окей. Я возьму что-нибудь. Что тебе привезти?
— Ничего не надо. Просто приезжай.
— Баб, ну хоть что-нибудь.
— Хлеб чёрный, если не лень.
— Не лень. Договорились.
Она повесила трубку. Улыбнулась немного. Не для кого, просто так.
Потом позвонил Костя. Она смотрела на экран. Имя светилось. Она подождала три звонка. Потом взяла.
— Да.
— Мама. — Голос у него был тихий. Не злой. Усталый. — Машину забрали.
— Я слышала.
— Хорошо, что хоть работа осталась. Хотя теперь добираться сложнее.
— На автобусе?
— Пересадка. Ничего.
Пауза.
— Я переезжаю, — сказал он. — На Северный посёлок. Там дешевле.
— С Тамарой?
— Нет. Один.
Она ничего не сказала.
— Мама, я не звоню, чтобы ты что-то сделала. Просто сообщаю.
— Хорошо.
— Я… — Он замолчал. Потом: — Я понял кое-что. Не сразу. Но понял.
— Что именно?
— Что ты не обязана. Что я привык… В общем. Неважно.
— Важно.
— Ну. Привык, что ты всегда выручаешь. Думал, что так и будет.
Она смотрела в окно. Фонари.
— Витька хочет приехать в воскресенье, — сказала она.
— Знаю. Он мне говорил.
— Ты не против?
— Мама. Это твой внук.
— Просто спрашиваю.
— Не против. — Пауза. — Мама.
— Что?
— Ты в порядке?
— В порядке.
— Таблетки пьёшь?
— Пью. Вон таблетница стоит, все ячейки на сегодня пустые.
— Хорошо.
Она услышала, как он выдохнул.
— Ладно, — сказал он. — Я пойду. Надо вещи паковать.
— Иди.
— Мама.
— Да.
— Прости.
Она подержала трубку. Посмотрела на таблетницу. На пакет с семенами, который лежал на краю стола.
— Паркуй вещи, — сказала она.
Он помолчал. Потом:
— Ладно.
И положил трубку.
Она встала. Медленно, держась за стол. Подошла к окну. Двор был тёмный, только фонари и в одном окне напротив синеватый свет телевизора.
Она взяла пакет с семенами. Достала пакетик с оранжевыми бархатцами. На картинке они стояли ровно, яркие, летние.
В воскресенье приедет Витька.
На следующей неделе она поедет на дачу.
Земля уже должна была прогреться.
