— Мам, дай двести рублей. На кино.
— Ещё чего.
Алина стояла в дверях кухни. Мать сидела за столом с чашкой кофе и телефоном. Не смотрела на неё. Листала что-то в экране, и свет оттуда падал ей на щёку.
— Просто двести рублей. Один билет.
— Алина, я сказала нет.
— Почему?
Мать подняла глаза. Посмотрела так, как смотрят на что-то надоевшее.
— Потому что деньги не растут на деревьях. Ты хоть понимаешь, сколько у нас расходов?
— Двести рублей. Это расход?
— Не груби.
Алина не грубила. Она просто спрашивала. Но мать всегда переводила вопросы в грубость, когда ей было неудобно отвечать.
— Мам, ты вчера купила крем за восемьсот.
— Это другое.
— Чем другое?
— Тем. Иди делать уроки.
Алина стояла ещё секунду. Смотрела на мать. На чашку. На телефон в её руке. Потом развернулась и ушла в свою комнату.
Комната была маленькая. Диван, стол, полка. Обои в мелкий цветочек, давно пожелтевшие по углам. За окном шёл дождь. Не сильный, но упрямый. Такой, который идёт с утра и не собирается останавливаться. Ноябрь в их городе всегда был вот таким. Серым, сырым, бесконечным.
Алина села на диван и уставилась в окно.
Двести рублей.
Она не просила новый телефон. Не просила кроссовки, как у Вики. Не просила ничего такого, чего нельзя было бы купить. Просто кино. Просто один раз куда-то выйти с подругой, как нормальный человек.
Вика позвонила через полчаса.
— Ну что, идёшь?
— Нет.
— Почему?
Алина помолчала.
— Денег не дала.
— Опять?
— Опять.
В трубке было тихо. Вика не спрашивала больше. Она уже знала. Они дружили три года, и Вика давно перестала удивляться.
— Я могу одолжить, — сказала Вика.
— Не надо.
— Алин.
— Не надо, говорю. Иди с Катей.
— Без тебя неохота.
— Ик, иди. Мне всё равно настроения нет.
Она положила телефон на диван рядом с собой и снова посмотрела в окно. По стеклу текли капли. Одна. Другая. Встречались, сливались, бежали вниз быстрее.
Из кухни доносился звук телевизора. Мать включила какое-то шоу. Смеялись. Хлопали.
Алина легла на бок и закрыла глаза.
Она думала про крем за восемьсот рублей. Про абонемент на фитнес, который мать продлила в прошлом месяце. Про пакет с обувной коробкой, который мать принесла в среду и сунула в шкаф, думая, что Алина не видит.
А сама при этом говорила: денег нет. Денег не хватает. Ты уже большая, должна понимать.
Алина понимала. Всё она понимала.
Куртка у неё была прошлогодняя. Уже короткая в рукавах. Она говорила об этом в сентябре. Мать сказала: подожди до зарплаты. Зарплата прошла. Куртка осталась та же.
Джинсы ещё с восьмого класса. Уже на два размера не то. Носила, потому что других не было.
А мать приходила с новой помадой и говорила, что это необходимость. Уход за собой — это важно. Женщина должна следить за собой.
Может быть. Наверное, да.
Но двести рублей на кино.
Один раз.
Алина открыла глаза. Дождь не прекращался. На подоконнике стоял горшок с засохшим цветком. Она давно хотела его выбросить, но всё забывала.
Она думала, как это устроено. Почему так. Мать говорила, что отец их бросил. Ушёл ещё до рождения Алины. Не захотел ребёнка, не платил, не звонил, не искал. Мать поднимала её одна, тянула, как могла. Это Алина знала с детства. Это объясняло всё: и бедность, и усталость матери, и то, что иногда та бывала резкой.
Алина никогда не видела отца. Даже фотографии не было. Мать убрала всё. Говорила: незачем. Человека нет, и разговора нет.
Алина не спрашивала. Научилась не спрашивать.
Но иногда думала. Вот как сейчас.
Думала: если бы он был. Если бы был рядом. Может, всё было бы по-другому. Может, не пришлось бы просить двести рублей и получать «ещё чего».
Она перевернулась на спину. Смотрела в потолок. Потолок был белый, в углу небольшое пятно от старого протекания.
Из кухни пришёл запах поджаренного хлеба. Мать что-то ела. Телевизор смеялся.
Алина лежала и молчала.
Утром, когда мать ушла на работу, Алина долго сидела за столом и пила чай. Школа начиналась в восемь сорок. Было ещё только восемь. Дождь за ночь не прекратился, просто стал тише.
Она не знала, почему в то утро пошла в кладовку.
Просто пошла. Зашла за коробками, которые стояли там с переезда. Мать никогда их не разбирала. Говорила: потом. Потом так и не наступало.
Алина сдвинула верхнюю коробку. Под ней была другая, плоская, из-под обуви. Внутри лежали бумаги.
Она не собиралась копаться. Просто взяла верхний лист. Посмотрела.
Это было свидетельство о разводе.
Она прочитала медленно. Раз. Потом ещё раз.
Имя матери. Другое имя. Мужское. Павел Андреевич Северов. Дата развода. Она смотрела на дату долго. Потом посчитала.
Развод был в феврале. Она, Алина, родилась в августе того же года.
Она стояла в кладовке и держала бумагу в руках. За окном шёл дождь. В квартире было тихо. Только холодильник гудел на кухне.
Она аккуратно положила свидетельство обратно. Закрыла коробку. Поставила верхнюю на место. Вышла из кладовки.
Закрыла дверь.
Оделась. Взяла портфель. Пошла в школу.
На уроке по истории она сидела и смотрела в учебник, не читая. Думала про дату. Февраль. Август. Шесть месяцев.
Значит, мать была беременна, когда они разводились.
Значит, он знал. Или не знал? Или знал и ушёл?
Или.
Она остановила себя. Не надо сейчас. Не здесь.
На перемене Вика спросила:
— Ты чего такая?
— Нормальная.
— Не нормальная. У тебя лицо как вот это, — Вика показала на серое небо за окном.
— Всё хорошо, Вик.
— Врёшь.
Алина посмотрела на неё. Вика была круглощёкая, шумная, с рыжими хвостиками. Самый надёжный человек в Алинином мире.
— Потом расскажу, — сказала Алина.
— Обещаешь?
— Обещаю.
После школы они пошли к Вике домой. Сели на кухне. Вика налила чай, поставила печенье. Её мама работала до шести, брат Дима приходил ещё позже.
Алина рассказала.
Вика слушала молча. Не перебивала. Когда Алина замолчала, Вика взяла печенье, откусила и долго жевала.
— И что ты думаешь? — спросила она наконец.
— Не знаю, что думать.
— Ну, то есть, он мог не знать?
— Мог. А мог знать и уйти.
— А в свидетельстве о рождении что?
Алина открыла рот. Закрыла.
— Я не смотрела.
— Как ты не смотрела?
— Я не догадалась тогда. Мне надо домой.
Она нашла своё свидетельство о рождении в тот же вечер. Мать хранила документы в папке в ящике комода. Папка была не закрыта на замок. Зачем закрывать, если ребёнок маленький. А потом уже привыкли, и никто не думал.
Алина раскрыла свидетельство на развороте.
Мать. Всё верно.
Отец. Прочерк.
Она смотрела на этот прочерк долго. Просто линия. Горизонтальная линия вместо человека.
Он мог не знать.
Или мать не вписала его намеренно.
Это были два разных мира. Два разных ответа на один вопрос. И от того, какой из них правда, зависело всё.
Она положила свидетельство обратно. Закрыла ящик. Легла спать.
Не могла уснуть до двух ночи.
Следующие несколько дней она жила как обычно. Школа. Дом. Уроки. Мать приходила с работы, готовила ужин, смотрела телевизор, иногда говорила что-то про погоду или про соседку с третьего этажа. Алина отвечала коротко. Мать не замечала ничего особенного. Или делала вид, что не замечает. Трудно сказать.
Алина думала.
Она думала методично, как будто решала задачу. Что она знает. Что не знает. Что можно узнать.
Имя она уже знала. Павел Андреевич Северов. Это не так мало.
На следующей перемене она снова поговорила с Викой.
— Дима же в полиции работает?
Вика посмотрела на неё внимательно.
— Работает. Но он не будет пробивать людей просто так.
— А если я попрошу?
— Алин.
— Вик. Это мой отец, может быть. Мне надо знать, где он живёт.
Вика смотрела на неё долго. Потом вздохнула.
— Я поговорю с Димой.
— Не говори ему зачем. Скажи, что это для меня важно.
— Он спросит.
— Скажи правду тогда. Но только ему.
Дима был старше Вики на восемь лет. Большой, спокойный, с вечно усталым лицом. Алина видела его редко, но он всегда был с ней нормален. Не снисходил, не отмахивался.
Они поговорили с ним в пятницу вечером. Все трое сидели на кухне у Вики. Мама Вики куда-то ушла. Дима слушал Алину, не перебивая.
Потом помолчал.
— Ты понимаешь, что я не должен это делать? — сказал он.
— Понимаю.
— И что я делаю это исключительно потому, что считаю ситуацию нестандартной?
— Да.
— И что ты никому не говоришь, откуда информация?
— Никому. Никогда.
Он посмотрел на неё ещё раз. Кивнул.
— Имя, отчество, фамилию знаешь?
— Да. Северов Павел Андреевич.
— Год рождения примерно можешь назвать?
Она подумала. Матери было сорок один. Если они были ровесники, то.
— Наверное, около сорока лет ему сейчас.
— Хорошо. Подожди несколько дней.
Она ждала. Ходила в школу. Делала уроки. Ела ужины с матерью.
Однажды вечером мать купила новую тушь. Положила на стол, довольная.
— Смотри, хорошая. Долго искала такую.
— Угу, — сказала Алина.
— Ты чего такая безразличная?
— Устала.
Мать смотрела на неё.
— Ты в порядке?
— Да.
— Точно?
— Мам, я устала, говорю.
Мать кивнула и ушла к себе с тушью. Алина убрала со стола тарелки и вымыла посуду. Смотрела, как вода течёт по рукам, горячая, почти обжигающая.
Через четыре дня Дима дал ей бумажку.
На ней был адрес.
Улица Маяковского, дом семь, квартира тридцать два.
Это был их же город. Другой район. Не очень далеко.
Алина шла домой и смотрела на бумажку. Четырнадцать лет этот человек жил в том же городе. Может быть, они даже ехали в одном автобусе. Стояли на одном перекрёстке. Ходили в один магазин.
А она не знала, что он есть.
В субботу утром мать уехала на фитнес. Алина оделась, взяла деньги, которые откладывала из школьных завтраков уже три недели. На автобус хватало.
Она поехала на улицу Маяковского.
Дом семь был обычной пятиэтажкой. Светло-жёлтая краска, облупившаяся местами. Железная дверь подъезда с домофоном. Тридцать вторая квартира, третий этаж.
Алина стояла перед дверью подъезда несколько минут. Смотрела на кнопки домофона.
Она могла уйти. Никто не видел. Никто не знал, что она здесь.
Она нажала тридцать два.
Долгие гудки. Раз. Два. Три.
— Слушаю.
Мужской голос. Немного хриплый, как будто только проснулся.
Алина открыла рот. Закрыла.
— Алло? — сказал голос.
— Здравствуйте, — сказала она. — Вы Павел Андреевич Северов?
Пауза.
— Да. Вы кто?
— Меня зовут Алина. Алина Громова. Мне нужно с вами поговорить.
— О чём?
— Лучше не по домофону.
Долгая тишина. Она слышала его дыхание через динамик.
— Вы из какой организации?
— Я не из организации. Я.
Она помолчала. Сказала:
— Я дочь Марины Громовой. Вашей бывшей жены.
Тишина стала другой. Плотной.
Потом пикнуло, и дверь открылась.
Она поднялась на третий этаж. Дверь в квартиру тридцать два была уже открыта. В дверях стоял мужчина.
Алина смотрела на него.
Среднего роста. Тёмные волосы с сединой на висках. Лет сорока, наверное. Светлые глаза. Джинсы и синий свитер.
Он смотрел на неё так, как будто его ударили.
— Заходите, — сказал он.
Квартира была чистая и почти пустая. Кухня, видная из прихожей, диван, стол, полки с книгами. Никакой лишней мебели. Никаких лишних вещей.
Она сняла ботинки. Прошла на кухню. Он пошёл за ней.
Они сели напротив друг друга за стол.
Он смотрел на неё. Она смотрела на него.
— Сколько вам лет? — спросил он.
— Четырнадцать.
Он закрыл глаза. Открыл.
— Как вы меня нашли?
— Через знакомых.
— Марина знает, что вы здесь?
— Нет.
Он встал. Прошёлся к окну. Постоял. Вернулся. Не сел. Стоял, держась за спинку стула.
— Вы понимаете, что вы мне говорите? — сказал он.
— Понимаю.
— Она сказала мне. Тогда. Она сказала, что беременности нет больше. Что она.
Он остановился.
— Она сказала, что сделала аборт. Четырнадцать лет назад.
Алина сидела прямо. Руки держала на коленях. Она решила перед приходом, что не будет плакать. И не плакала. Смотрела на него ровно.
— Она соврала, — сказала Алина.
Он снова закрыл глаза. Долго. Потом открыл. Посмотрел на неё.
— Подождите, — сказал он. — Подождите минуту.
Он вышел из кухни. Она слышала, как он ходит по комнате. Один конец. Другой конец. Потом тихо. Потом снова шаги.
Он вернулся. Сел.
— Почему вы решили прийти?
— Потому что хотела знать правду.
— Какую правду вы знаете уже?
— Я нашла свидетельство о разводе. Вы развелись в феврале. Я родилась в августе. В моём свидетельстве о рождении в графе «отец» прочерк.
Он смотрел на стол.
— Она не вписала меня.
— Нет.
— Она сказала мне, что ребёнка нет.
— Я знаю.
— А мне она говорила, что вы бросили нас и не хотели меня, — сказала Алина ровно. — Что вы ушли и не платили алиментов и не звонили никогда.
Он поднял голову.
— Я не знал, что вы есть.
— Я понимаю.
— Если бы я знал.
Он замолчал. Что-то в его лице изменилось. Алина смотрела и не отводила взгляд. Она видела, как он собирается. Как берёт себя в руки.
— Вам нужно что-то? — спросил он. — Вы пришли за чем-то конкретным?
— Нет. Я пришла познакомиться.
— Просто познакомиться.
— Да.
Он смотрел на неё долго.
— Хотите чай?
Она немного удивилась. Но сказала:
— Хочу.
Он встал. Налил воду в чайник. Поставил. Достал две кружки. Молча. Руки у него немного дрожали. Алина видела, но не сказала ничего.
— Вы живёте с мамой? — спросил он, не оборачиваясь.
— Да.
— Как живёте?
Она подумала, как ответить честно.
— Нормально. Небогато.
Он поставил кружки на стол.
— Она работает?
— Менеджером в офисе.
— Она.
Он опять замолчал. Чайник закипел. Он налил кипяток. Поставил перед ней кружку. Сел напротив.
— Как вас зовут полностью?
— Алина Юрьевна Громова. Отчество мне дали по имени дедушки по маминой линии.
— Юрьевна, — повторил он тихо.
Он смотрел на кружку.
— Я не знаю, что сказать.
— Не надо ничего говорить сейчас, — сказала Алина. — Я не ждала, что вы сразу что-то скажете.
— Вы очень взрослая для четырнадцати лет.
— Люди говорят.
Они сидели и пили чай. Дождь шёл и здесь. За его окном было то же серое небо, что и у неё из окна. Одинаковый ноябрь.
— Как вы себя чувствуете? — спросила она.
Он посмотрел на неё. Чуть не улыбнулся.
— Странный вопрос.
— Я хочу знать.
— Плохо, — сказал он честно. — Мне сейчас очень плохо. Не из-за вас. Из-за того, что я потерял четырнадцать лет.
— Я тоже потеряла.
— Да.
— Но мы не можем их вернуть.
— Нет.
— Поэтому я пришла сейчас.
Он смотрел на неё. Долго. Потом кивнул.
— Как вы хотите поступить дальше?
— Я хочу, чтобы мы встречались. Разговаривали. Узнали друг друга. Но мама об этом не знает. Пока.
— Вы собираетесь ей сказать?
— Я не знаю ещё. Мне нужно подумать.
— Это ваше право.
— Вы готовы встречаться со мной, не говоря ей?
Он немного помолчал.
— Я готов встречаться с вами. Но про «не говоря ей» мне нужно подумать тоже.
— Честно, — сказала Алина. — Хорошо.
Они договорились на следующую субботу. Он написал ей номер телефона. Она написала ему свой. Они стояли в прихожей, и она надевала ботинки.
— Алина, — сказал он.
Она подняла голову.
— Я рад, что вы пришли.
Она кивнула. Не сказала ничего. Вышла.
На лестнице она наконец выдохнула. Долго, медленно. Держалась за перила.
Руки у неё дрожали. Оказывается, всё это время.
На улице шёл дождь. Она шла к остановке и думала. Не о матери. Не о том, что будет. Просто шла и чувствовала что-то странное. Как будто что-то тяжёлое, что было внутри всегда, сдвинулось немного.
Не ушло. Просто сдвинулось.
Они встретились в следующую субботу. И через субботу. И ещё через одну.
Он предложил встречаться в кафе. Называлось «Орион», небольшое, тихое, в двух остановках от её школы. Они садились в угол, заказывали чай или горячий шоколад, и разговаривали.
Сначала осторожно. Почти официально.
Он рассказывал про себя. Работал инженером в строительной компании. Жил один. Был женат ещё раз, но недолго, разошлись. Детей не было. Точнее, он думал, что детей не было.
— Вы хотели детей? — спросила она однажды.
— Очень, — сказал он. — Это было одной из причин, почему мы расстались с мамой. Я хотел детей, а она.
Он остановился.
— Она говорила, что тоже хочет, — сказал он медленно. — Но отношения у нас были тяжёлые. Она очень ревновала. Следила за телефоном. Приходила на работу без предупреждения. Я устал. Попросил о разводе. Она была против. Мы поссорились плохо.
— Она сказала вам про ребёнка?
— Да. Уже после того, как я подал документы. Сказала, что беременна. Я просил не разводиться, хотел быть вместе, раз будет ребёнок. Она сказала: нет. Что ей не нужен такой муж. Что она сама справится.
Он смотрел на кружку.
— Потом сказала, что аборт. Что она так решила. Я не мог ничего сделать. Это было её решение. Я уехал. Работал в другом городе два года. Потом вернулся.
— Она знала, что вы вернулись?
— Наверное. Город небольшой.
— И не написала. Не позвонила.
— Нет.
Алина держала кружку обеими руками. Горячая. Почти обжигала ладони, но она не отпускала.
— Она очень злилась, — сказала Алина. — Наверное.
— Наверное.
— Это нехорошо. То, что она сделала. Со мной. С вами.
— Нет. Нехорошо.
— Но я понимаю, что вы тоже были не идеальны.
Он посмотрел на неё.
— Я не идеализирую вас, — сказала она. — Просто чтобы вы знали.
— Я не жду, что будете.
— Хорошо.
Они помолчали. За окном всё тот же дождь. В «Орионе» играла тихая музыка, что-то джазовое, неторопливое.
— Вы не злитесь на меня? — спросил он.
— За что?
— За то, что не искал вас.
— Вы не знали, что меня надо искать.
— Мог узнать. Мог проверить.
— Могли. Но не узнали. Жить с этим теперь вам, не мне.
Он немного выдохнул.
— Очень честная.
— Это хорошо или плохо?
— Хорошо. Очень хорошо.
В конце третьей встречи он спросил:
— Вам нужно что-нибудь? Практически, я имею в виду.
— Как это?
— Деньги. Одежда. Что-нибудь для школы.
Она немного помолчала.
— Куртка, — сказала она. — Моя уже маленькая.
— Поехали.
— Прямо сейчас?
— Почему нет.
Они поехали в торговый центр. Она выбрала тёмно-зелёную, плотную, до колена. Он заплатил, не спрашивая сколько. Она смотрела, как он достаёт карту, и чувствовала что-то странное. Не радость. Что-то сложнее.
— Спасибо, — сказала она.
— Не за что.
— Нет, правда. Спасибо.
На улице она надела куртку сразу. Дождь к тому дню немного утих. Было просто холодно и сухо.
— Хорошо сидит, — сказал он, смотря на неё.
— Да.
Она застегнула молнию. Засунула руки в карманы. Глубокие, правильные карманы.
Домой она пришла и прошла мимо матери в прихожей.
— Это новая? — спросила мать, глядя на куртку.
— Да.
— Откуда?
— Купила.
— На какие деньги?
— Накопила.
Мать смотрела на неё. Потом на куртку.
— Хорошая, — сказала она. — Сколько стоила?
— Не помню точно.
Она ушла в комнату. Закрыла дверь. Легла на диван в куртке. Потолок был тот же самый, с пятном в углу.
Она думала про мать.
Не со злостью. Просто думала.
Мать тоже была человеком. Живым, с обидами и страхами. Она ревновала, следила, потеряла мужа и решила наказать его самым жестоким, что могла придумать. Лишить его ребёнка. Лишить его права знать.
А заодно лишила Алину права знать отца.
Мать, наверное, не думала об этом так. Наверное, она думала о себе. О своей боли. О том, как он ушёл.
Люди так делают. Думают о своей боли.
Но это не значит, что так правильно.
Алина лежала и думала. Куртка была тёплой. Хорошей.
Она понимала, что скоро надо будет сказать матери. Это не могло тянуться бесконечно.
Она встречалась с Павлом Андреевичем уже месяц. Четыре субботы. Он один раз пришёл на школьный вечер. Она позвала его сама, потому что там было собрание родителей, и классная руководительница всегда спрашивала, почему у неё никто не приходит. Он пришёл. Сидел. Слушал. После познакомился с классной. Та не спрашивала лишних вопросов.
Вика знала всё. Вика держала язык за зубами.
Но рано или поздно. Город маленький. Кто-то увидит, скажет, расскажет.
Лучше сказать самой.
Вечером в пятницу мать жарила котлеты. Алина вошла на кухню и села за стол.
— Мам.
— Угу.
— Мне нужно с тобой поговорить.
Мать перевернула котлету. Посмотрела на Алину.
— Что случилось?
— Ничего плохого. Просто поговорить.
Мать убавила огонь. Вытерла руки о полотенце. Села напротив.
— Говори.
Алина смотрела на стол.
— Я нашла свидетельство о разводе. Твоё. В кладовке.
Мать молчала.
— Я посмотрела дату, — продолжала Алина. — Февраль. Я родилась в августе. Ты была беременна, когда разводилась.
Мать взяла полотенце. Скомкала в руках.
— Я нашла своё свидетельство о рождении. В графе «отец» прочерк. Ты не вписала его.
— Алина.
— Подожди. Я не закончила.
Мать смотрела на неё. Лицо у неё было неподвижным. Таким, каким бывало, когда она пыталась не показывать эмоций.
— Я нашла его. Павла Андреевича Северова. Я у него была. Мы разговаривали.
Мать поставила полотенце на стол. Очень аккуратно.
— Ты ходила к нему.
— Да.
— Одна.
— Да.
Тишина. Котлеты чуть шипели на сковороде.
— Он тебя не знал, — сказала Алина. — Он думал, что ребёнка нет. Что ты сделала аборт. Ты ему так сказала.
Мать не отвечала.
— Это правда? — спросила Алина.
— Алина, это было сложное время.
— Это правда?
— Да, — сказала мать тихо. — Правда.
Алина кивнула.
Она не кричала. Она решила не кричать. Крик ничего не изменит.
— Ты сказала ему, что ребёнка нет. И мне сказала, что он бросил нас. Оба раза ты соврала.
Мать молчала.
— Зачем?
— Он ушёл, — сказала мать. — Он просто взял и ушёл. После всего. После всех лет.
— Он говорит, что тебе было тяжело с ним. Что ты ревновала и следила.
— Он говорит, — повторила мать. Голос у неё стал другим. — Он много чего говорит.
— Мам.
— Что — мам? Ты была там один раз и уже знаешь всю правду?
— Я знаю, что мне соврали. Обо мне. О моём отце.
Мать встала. Отвернулась к плите. Убрала огонь ещё меньше.
— Я поступила плохо, — сказала она, глядя на сковороду. — Я понимаю.
— Мне этого мало.
— А что тебе нужно?
— Объяснение. Не оправдание. Объяснение.
Мать стояла и молчала. Долго.
— Я была злая, — сказала она наконец. — Я была очень злая и очень обиженная. Он ушёл, хотя я просила. И я решила, что он не получит ничего. Совсем ничего. Что я сделаю так, что его просто не будет. Нигде. Ни в документах, ни в твоей жизни, нигде.
— А я?
— Что — ты?
— Что со мной? Ты думала, что будет со мной? Что я буду расти и думать, что он меня бросил? Что я никому не нужна?
Голос у Алины дрогнул. Один раз. Она замолчала. Выровняла дыхание.
— Ты думала обо мне в этот момент? — спросила она ровно.
Мать обернулась. Лицо у неё было. Разное. Алина не могла назвать это одним словом.
— Нет, — сказала мать. — Честно. В тот момент нет. Я думала только о себе.
— Хорошо, что честно.
— Алина.
— Не надо сейчас извинений. Подожди.
Мать замолчала.
— Я встречаюсь с ним уже месяц, — сказала Алина. — По субботам. Мы разговариваем. Он пришёл на родительское собрание. Я хочу продолжать с ним общаться. Это моё решение, и оно не обсуждается.
— Алина, ты не.
— Мам. Я сказала: не обсуждается. Это моя жизнь. Мой отец. Я имею право его знать.
Мать смотрела на неё. Молчала.
— Я не буду выбирать между вами, — продолжала Алина. — Это не твои и его отношения, это мои. С каждым из вас по отдельности. Ты не будешь говорить мне плохое о нём, он не будет говорить плохое о тебе. Если кто-то нарушит это, я скажу. И мне не понравится.
— Ты выучила это? — спросила мать. Не злобно. Удивлённо.
— Нет. Просто знаю, что хочу.
Мать медленно кивнула.
— Хорошо.
— И ещё одно.
— Что?
— Он хочет оформить помощь официально. Юридически. Вписать себя. Или хотя бы оформить карту на моё имя.
Мать стиснула полотенце.
— Ты согласилась?
— Я сказала, что нужно поговорить с тобой.
— Это.
— Мам. Это правильно. Ты это знаешь. Пожалуйста, не делай из этого войну.
Долгая тишина.
Котлеты прожарились. Запах стоял на кухне плотный, домашний.
— Ладно, — сказала мать. Тихо. — Ладно.
Алина встала.
— Я накрою на стол.
— Не надо. Я сама.
— Мам. Я накрою.
Они поужинали молча. Не тяжело, не напряжённо. Просто молча. Иногда молчание бывает нужнее слов. Когда слова всё равно не дойдут, потому что всем нужно время.
Ночью Алина лежала в темноте и думала.
Она думала про мать. Про то, что ей было тогда двадцать семь лет. Молодая женщина, беременная, брошенная мужем, злая, испуганная. Сделала то, что сделала. Потом несла это в себе четырнадцать лет. Тоже нелегко.
Не оправдание. Но объяснение.
Она думала про Павла. Про его лицо, когда она сказала, сколько ей лет. Про то, как он ходил по комнате за стеной. Про то, как у него тряслись руки, когда он наливал чай.
Четырнадцать лет думал, что ребёнка нет. Четырнадцать лет жил с этим.
Она думала про себя. Про то, что было раньше. Ощущение что чего-то не хватает, которое она не могла назвать. Как будто в комнате постоянно нет одного предмета, и ты привыкаешь, но время от времени смотришь туда, где он должен быть.
Теперь он есть.
Не заполнил пустоту сразу. Но есть.
Она закрыла глаза. Дождь за окном шёл тише, чем в начале ноября. Может, заканчивался. Может, просто ветер сменился.
Следующие недели шли своим ходом.
Павел открыл карту. Положил деньги. Сказал: трать на нужное. Алина купила нормальные джинсы. Потом книги для школы, которые надо было купить ещё в сентябре. Потом позволила себе кино с Викой. Просто так. Сама. Не выпрашивая и не объясняя.
Вика вышла из кинотеатра и обняла её прямо на улице.
— Ты молодец, — сказала Вика. — Серьёзно. Ты очень молодец.
— Перестань.
— Нет, правда. Я бы так не смогла. Прийти к нему. Поговорить с мамой. Всё это. Я бы просто плакала в подушку.
— Ты не такая.
— Я именно такая, — засмеялась Вика. — Ты не такая. Ты другая.
— Не знаю, хорошо это или нет.
— Хорошо, — сказала Вика уверенно. — Точно хорошо.
Они пошли пить чай в маленькую кофейню на углу. Алина смотрела в окно. Небо в тот день было не таким серым. Не синим ещё, но уже немного светлее.
Ноябрь заканчивался.
Мать несколько дней ходила тихая. Не злая, не обиженная. Тихая. Алина видела, как она смотрит на неё иногда. Долго. С каким-то выражением, которое Алина не сразу поняла.
Стыд. Вот что это было.
Однажды вечером мать зашла к ней в комнату. Без стука. Потом остановилась в дверях.
— Прости, что без стука.
— Ничего.
Мать вошла. Осмотрелась. Как будто первый раз видела комнату. Или как будто что-то искала.
— Алина.
— Да.
— Я хочу сказать тебе, что мне жаль. По-настоящему. Не просто слова.
Алина посмотрела на неё. Мать стояла у стены. Руки по швам, почти как у школьницы.
— Я слышу, — сказала Алина.
— Ты мне веришь?
Алина помолчала.
— Верю, что тебе жаль. Верю. Но это не значит, что мне сразу лучше от этого.
— Я понимаю.
— Мне нужно время.
— Столько, сколько нужно, — сказала мать. Голос у неё был тихий. — Я не тороплю.
Алина кивнула.
Мать постояла ещё. Потом сказала:
— Куртка хорошая. Зелёная. Тебе идёт.
— Спасибо.
Мать ушла. Прикрыла дверь осторожно.
Алина вернулась к учебнику. Читала страницу. Не понимала. Читала ещё раз.
В субботу она встретилась с Павлом в «Орионе». Он пришёл чуть раньше. Сидел с газетой, смотрел в окно.
Она подошла. Он встал.
Это было странно каждый раз. Что он встаёт, когда она приходит. Как будто она взрослая.
— Привет, — сказала она.
— Привет.
Они сели. Заказали, как всегда. Ему кофе, ей горячий шоколад.
— Как мама? — спросил он.
— Тихая, — сказала Алина. — Просила прощения.
— Что ты ей ответила?
— Что мне нужно время.
Он кивнул.
— Ты злишься на неё?
— Иногда, — честно сказала Алина. — Не всегда. Устала злиться постоянно. Это тяжело.
— Тяжело, — согласился он.
— Вы злитесь на неё?
Он взял кружку. Повертел в руках.
— Злился. Сейчас скорее. Не знаю. Грустно. Много потеряно.
— Не всё, — сказала Алина.
Он посмотрел на неё.
— Не всё, — повторила она. — Мы сидим вот здесь. Значит, не всё.
Он смотрел на неё долго. Потом что-то в его лице изменилось. Не сильно. Чуть-чуть. Как будто что-то отпустило.
— Тебе четырнадцать лет, — сказал он.
— Да.
— Иногда кажется, что гораздо больше.
— Это плохо?
— Нет. Это просто.
Он не закончил. Покачал головой. Улыбнулся немного. Первый раз за все встречи по-настоящему улыбнулся, не вежливо, а так.
За окном было почти сухо. Почти. Дождь моросил, но не шёл. Разница небольшая, но она есть.
— Можно спросить? — сказала Алина.
— Конечно.
— Вам страшно было, когда я пришла?
Он помолчал.
— Страшно — не то слово. Я не сразу поверил. Думал, что что-то не то. Что, может, ошибка.
— А потом?
— Потом посмотрел на тебя. И понял, что не ошибка.
— Потому что похожа?
— Немного, — сказал он. — Но не поэтому. Просто. Не знаю, как объяснить. Просто понял.
Алина держала кружку. Тёплая. Пахло шоколадом.
— Я рада, что пришла, — сказала она.
— Я тоже.
Декабрь начался неожиданно. В первые дни выпал снег. Немного, тонкий слой, но всё равно снег. Алина шла в школу и смотрела под ноги. Белое. После всего серого ноябрьского это было странно. Не плохо. Просто странно.
В школе на неё навалилось три контрольных. Она готовилась, сидела допоздна. Павел написал в воскресенье вечером, спросил, как дела. Она ответила: готовлюсь к контрольным. Он написал: удачи. Просто. Без лишнего.
Это было хорошо. Просто написал. Как пишут, когда человек есть.
Она написала ему результаты контрольных. Он ответил: молодец. И прислал смешной стикер с котом.
Она усмехнулась.
Потом подумала: вот так и бывает. Просто человек есть. И пишет. И это уже что-то.
Мать увидела как-то, что она переписывается и улыбается.
— С кем?
— С Павлом.
Мать молчала секунду. Потом сказала:
— Хорошо.
И ушла на кухню.
Это тоже что-то значило.
Не всё наладилось. Нельзя сказать, что наладилось. Мать иногда бывала резкой, как раньше. Алина иногда злилась. Между ними была та ложь. Огромная, четырнадцатилетняя. Её не уберёшь за несколько недель.
Но что-то изменилось. Мать не говорила плохого о Павле. Ни разу. Это был их молчаливый договор, и она его держала. Может, из стыда. Может, потому что понимала: иначе потеряет дочь.
А Павел ни разу не сказал ничего плохого о матери. Алина один раз спросила его напрямую, специально, проверяя.
— Вы злитесь на неё?
— Злюсь, — сказал он. — Но не тебе об этом знать от меня.
— Почему?
— Потому что она твоя мать. Это другое.
Алина кивнула. Это был правильный ответ.
Однажды в субботу они с Павлом пошли не в кафе, а просто гулять. Было холодно, он купил ей стакан горячего глинтвейна без алкоголя, детского, с корицей. Они ходили по набережной. Снег лежал на парапетах. Река была тёмная, почти чёрная.
— Ты любила читать в детстве? — спросил он.
— Да. Сейчас тоже.
— Что читаешь?
— Разное. Детективы люблю. И про путешествия.
— Я тоже детективы. Смирнова читала?
— Нет. Кто это?
— Писательница. Хорошая. Я принесу в следующий раз.
— Окей.
Они шли. Она допила глинтвейн. Он шёл рядом, засунув руки в карманы. Молчали. Не неловко. Просто шли.
Она думала: вот это и есть, наверное, как бывает с отцом. Не обязательно объяснять каждую минуту тишины. Просто идти рядом.
— Алина, — сказал он.
— Да.
— Я хочу тебя кое о чём спросить. Ты можешь не отвечать.
— Спрашивайте.
— Ты злишься на меня? За то, что я не знал. Не искал. Жил рядом четырнадцать лет и не искал.
Она думала. По-настоящему думала, не просто успокаивала.
— Нет, — сказала она наконец. — Не злюсь. Вы не знали, что надо искать. Она вам сказала, что ребёнка нет. Что вы должны были делать?
— Мог проверить.
— Как?
— Не знаю. Мог.
— Может. Но вы не знали, что она солгала. Нельзя проверять то, о чём не подозреваешь.
Он шёл и молчал.
— Я не снимаю с вас ответственность, — сказала Алина. — Но и не накидываю лишнего. Вы не виноваты в том, чего не знали.
— Хотелось бы верить.
— Верьте. Это правда.
Река текла тёмная и спокойная. Где-то далеко на другом берегу горели фонари. Снег скрипел под ногами.
— Книгу я принесу, — сказал он.
— Хорошо.
— И ещё. На новый год. Ты что хочешь?
— Павел Андреевич.
— Да?
— Вы не обязаны каждый раз что-то покупать.
— Я знаю, что не обязан. Я хочу.
— Тогда… Словарь по литературе. У нас в школе требуют, а нормального нет дома.
Он засмеялся. Тихо.
— Словарь.
— Что не так со словарём?
— Ничего. Просто. Другие бы попросили телефон.
— Телефон у меня есть.
— Хороший?
— Нормальный.
— Словарь так словарь. Будет словарь.
Они повернули обратно. Ветер был слабый. Снег не таял. Алина шла и думала, что месяц назад она стояла у подъезда с домофоном и не знала, нажимать или нет.
Хорошо, что нажала.
В один из декабрьских вечеров, когда мать мыла посуду, а Алина сидела за столом с учебником, мать вдруг сказала:
— Он хороший человек.
Алина подняла голову.
Мать стояла спиной, мыла тарелку.
— Он всегда был нормальным, — сказала мать. — Просто мы с ним не могли. Я слишком. Много требовала. Много боялась.
Алина молчала.
— Я не говорю это, чтобы оправдаться, — продолжала мать. — Просто хочу, чтобы ты знала. Он не плохой. Я сделала плохое. Не он.
— Я знаю, — сказала Алина.
— Знаешь?
— Мы разговариваем. Я вижу, какой он человек.
Мать кивнула. Молча.
— Мам.
— Что?
— Я не забуду то, что ты сделала. Сразу не смогу забыть. Это невозможно.
— Я понимаю.
— Но мы живём дальше. Ты моя мать. Это не изменится.
Мать стояла и молчала. Плечи у неё чуть опустились. Алина видела это со спины.
— Спасибо, — сказала мать тихо.
— Не благодари. Просто живи дальше. Вот и всё.
Мать выключила воду. Взяла полотенце. Вытерла руки. Обернулась. Лицо у неё было мокрое. Не только от воды.
Алина встала из-за стола.
— Иди сюда, — сказала она.
Мать подошла. Алина обняла её. Коротко, крепко. Не нежно. Просто так, как обнимают, когда человек рядом и надо.
Потом отпустила. Вернулась к учебнику.
Мать постояла. Потом ушла в комнату.
Алина открыла учебник на нужной странице. За окном было темно. Декабрь. Фонарь горел на столбе. Снег сверкал под ним маленькими точками.
Она читала параграф. Понимала каждое слово.
В следующую субботу Павел принёс книгу, как обещал. Тонкая, в синей обложке. Автор Смирнова. Детектив.
— Вам понравилось? — спросила Алина.
— Понравилось. Но ты можешь не соглашаться. У нас разные вкусы, может быть.
— Посмотрим.
Она убрала книгу в сумку. Он заказал кофе. Она горячий шоколад.
— Родительское собрание в январе будет, — сказала она.
— Я знаю. Классная мне написала.
— Она вам написала?
— Ты удивлена?
— Немного.
— Она записала меня в базе. Пишет про оценки, про мероприятия.
Алина смотрела на него.
— Я мог бы не ходить, если не хочешь, — сказал он. — Это твоё решение.
— Нет. Ходите. Мне нравится, что вы ходите.
— Хорошо.
— Только.
Она помолчала.
— Мама иногда тоже приходит. Если вдруг оба окажетесь.
— Я понял. Не будет сцен.
— Уверены?
— Уверен. Я взрослый человек. И у меня есть причины вести себя правильно.
Он смотрел на неё. Прямо. Это было похоже на обещание.
— Хорошо, — сказала Алина.
Они выпили чай. Говорили про книги, про школу, про его работу. Он рассказывал про стройку, про проект в соседнем районе. Она слушала. Не потому что надо, а потому что интересно было.
Это было хорошо. Просто разговаривать. Просто сидеть.
Когда выходили, он открыл дверь и придержал. Она вышла. Морозный воздух ударил сразу.
— Холодно, — сказала она.
— Зима, — сказал он.
— Ноябрь лучше.
— Правда?
— Ну. Хоть и дождь, но теплее.
— Ноябрь в этом году был тяжёлый, — сказал он. Смотрел прямо. — Но закончился нормально.
Она посмотрела на него.
— Да, — сказала она. — Закончился нормально.
Они попрощались. Она пошла к остановке. Он в другую сторону.
Она шла и не оглядывалась. Просто шла. Куртка тёмно-зелёная, тёплая. Снег скрипел под ногами. Фонари стояли вдоль дороги, каждый давал свой круг света, и она шла из одного круга в другой.
Дома мать уже ждала с ужином. Поставила тарелки. Алина разделась, повесила куртку, прошла на кухню.
— Как погуляла? — спросила мать.
— Нормально. Холодно.
— Садись, пока горячее.
Алина села. Мать налила суп. Хороший, с лапшой, Алина такой любила.
— Мам.
— Что?
— Спасибо за суп.
Мать посмотрела на неё. Чуть удивилась. Потом кивнула.
— Ешь.
Алина ела. Мать сидела напротив. Они молчали, но по-другому, чем раньше. Не тяжело. Просто молчали, как молчат люди, которым не нужно каждую минуту что-то объяснять друг другу.
Не всё починилось. Алина знала это точно.
Ложь была. Четырнадцать лет. Это не уходит быстро.
Но они сидели и ели суп. И за окном был декабрь, и снег, и фонарь. И в сумке лежала книга в синей обложке.
Телефон вибрировал на столе. Сообщение от Вики.
«Ну как?»
Алина написала ответ. Коротко.
«Нормально. Всё нормально.»
Вика прислала сердечко.
Алина убрала телефон. Доела суп. Мать убрала тарелки.
— Алина.
— Да.
— Ты сказала тогда, что не можешь сразу простить. Это честно.
— Да.
— Я не прошу сейчас. Просто хочу, чтобы ты знала: я буду стараться.
Алина смотрела на неё.
— Я знаю, мам.
— Откуда знаешь?
— Потому что ты не ушла в другую комнату. Осталась сидеть.
Мать помолчала. Потом чуть улыбнулась. Не широко. Немного.
— Умная ты.
— Иногда, — сказала Алина.
Она встала. Пошла к себе. Закрыла дверь. Легла на диван с книгой в синей обложке.
Открыла первую страницу.
Начала читать.
