— Галина Николаевна, вы опять пересолили. Это невозможно есть.
Она стояла у плиты, держа полотенце в руках. Полотенце было влажное. Она только что вытерла руки после того, как промыла кастрюлю, и теперь не знала, куда его деть.
— Я пробовала. По-моему, нормально.
— По-вашему. — Антон не смотрел на неё. Он смотрел в экран телефона, и это было хуже, чем если бы смотрел. — По-вашему, всё нормально. Борщ нормальный, в прихожей нормально всё сложено, в ванной нормально пахнет вашими кремами. Только мне в этой квартире нормально почему-то не бывает.
— Антоша, — это Катя, дочь, она вышла из комнаты в халате, — ну хватит уже.
— Что хватит? Я не могу прийти домой и поесть нормально?
— Я приготовлю что-нибудь другое, — сказала Галина Николаевна. Голос у неё вышел ровный. Она сама удивилась.
— Не надо ничего другого. Я просто хочу объяснить. — Антон наконец поднял взгляд. У него было лицо человека, который устал от всего сразу. — Вы живёте здесь бесплатно. Вы готовите. Это нормально. Но можно же готовить хорошо? Или это слишком много просить?
Катя поёжилась. Повязала потуже пояс халата. Галина Николаевна заметила, что дочь смотрит куда-то в сторону, на холодильник, на магнитики с морями, которые они никогда не видели.
— Я постараюсь, — сказала Галина Николаевна.
Это было в среду.
В пятницу она сварила другой борщ. Другой — значит с кислой капустой, как делала её мать. Она долго тушила её на сковородке с луком, потом добавила томат, потом ждала, пока картошка станет мягкой. Квартира пахла едой, как пахнет только тогда, когда за плитой стоят долго и без спешки.
Антон пришёл в половине восьмого. Бросил куртку на вешалку, прошёл мимо неё на кухню. Взял ложку. Попробовал.
Потом встал, взял тарелку двумя руками и швырнул её в раковину.
Не в неё. В раковину. Но тарелка разлетелась, борщ попал на кафель, на фартук, на её руку. Рука была мокрая, красная, пахла свёклой.
— Кислятина, — сказал он. — Вы вообще понимаете, что я не ем кислое?
Катя стояла в дверях. Молчала.
Галина Николаевна смотрела на осколки. Один был большой, белый, с синей каёмкой. Это была Катина тарелка, из набора, который они купили, когда дочь выходила замуж. Галина Николаевна сама возила их с рынка, три сумки, семь лет назад.
— Мама, ты порезалась? — спросила Катя.
— Нет.
— Ну и хорошо. — Катя посмотрела на мужа. — Антоша, я тебе яичницу пожарю.
Галина Николаевна взяла веник. Начала подметать.
Никто не сказал ей «извини». Никто не сказал вообще ничего. Антон ушёл в комнату. Катя загремела сковородой. Галина Николаевна подметала осколки и думала: вот это странно. Обычно в такие минуты что-то сжимается внутри, или, наоборот, хочется плакать. А сейчас ничего. Просто тихо. Как будто кто-то убавил звук в телевизоре, и вдруг стало слышно, как тикают часы.
Часы у них на кухне не тикали. Электронные.
Она убрала осколки в пакет. Вытерла кафель. Сполоснула руку под краном. Потом пошла в свою комнату. Сказать «своя» было неточно. Это была кладовка, которую переделали под жильё. Там стояла раскладушка, которую она привезла из своей квартиры, и комод, и её книги на подоконнике. В окно было видно соседний дом и кусок неба. Сейчас небо было серое, как несвежая тряпка.
Она сидела на раскладушке и думала про деревенский дом.
Дом достался ей от бабушки. Бабушка умерла за много лет до того, и дом просто стоял, зарастал, оседал. Галина Николаевна платила какие-то копейки за электричество, которого там давно не было, и ни разу не ездила туда после похорон. Тогда ей было сорок три. Сейчас шестьдесят один.
Она встала, открыла комод и вытащила папку. Там лежали документы. Свидетельство о праве на наследство. Бабушкин адрес. Маленькая фотография дома, чёрно-белая, сделанная ещё плёночным фотоаппаратом в восьмидесятом году. На фото была молодая женщина у крыльца. Галина Николаевна не сразу вспомнила, что это её мать.
Она положила документы на комод. Потом достала чемодан.
Утром, пока Антон был на работе, а Катя ещё спала, она уложила вещи. Это заняло меньше времени, чем она думала. Книги, несколько платьев, зимнее пальто, кухонный нож, который был её собственный, хорошей стали. Стопка блокнотов. Таблетки от давления. Фотографию мужа, Николая. Он умер пять лет назад, и с тех пор она жила у Кати, потому что Катя сама попросила: «Мам, не надо тебе одной, переезжай к нам». Она переехала.
Катя вышла на кухню, когда Галина Николаевна уже пила чай.
— Ты куда-то собралась?
— Да.
— Куда?
— В деревню. К бабушкиному дому.
Катя посмотрела на чемодан у двери. Потом на мать.
— Мам, ну это… Ты из-за вчера? Он просто устал. У него на работе сложно сейчас.
— Я знаю, что у него сложно.
— Он не хотел тебя обидеть.
— Катя. — Галина Николаевна поставила кружку. — Я тебе оставила борщ в холодильнике. Там ещё котлеты, заморозила. Их только разогреть.
— Мама, ты серьёзно сейчас?
— Вполне.
Катя присела напротив. Вид у неё был растерянный, как у ребёнка, которому объяснили что-то непонятное.
— Но ведь там же ничего нет. Там развалина. Ты же сама говорила.
— Говорила.
— И что ты там будешь делать одна?
— Разберусь.
— Мама, это неразумно.
— Может быть.
Катя помолчала. Потом сказала тихо, почти просяще:
— Не уходи. Я поговорю с ним.
Галина Николаевна смотрела на дочь. Катя была похожа на неё в молодости. Те же скулы, те же чуть опущенные углы губ, которые делали лицо серьёзным даже в покое. Но что-то в дочери было другое, что-то, что появилось за годы этого брака и теперь казалось частью лица. Привычка не договаривать. Привычка смотреть на мужа раньше, чем ответить самой.
— Не надо с ним говорить, — сказала Галина Николаевна. — Я сама поговорю с собой.
Она встала, взяла чемодан и сумку с ножом и книгами. На пороге обернулась.
— Катя, там в морозилке ещё пельмени. Не покупные, я лепила. Поешь.
Дочь не ответила. Она сидела за столом и смотрела на кружку с чаем, который никто не заваривал.
Дорога до деревни Ольховка заняла почти четыре часа. Сначала электричка, потом автобус, потом ещё двадцать минут пешком по грунтовой дороге с чемоданом на колёсиках, которые сразу же забились землёй. Галина Николаевна тащила чемодан, как тачку. Дорога шла вдоль поля, потом вдоль леса, потом вниз к реке, и там, за мостом, начиналась деревня.
Она помнила эту дорогу, хотя не была здесь восемнадцать лет. Тело само помнило. Вот здесь надо держаться правее, потому что тут яма. Вот здесь летом пахнет луговым горошком. Сейчас был апрель, горошком не пахло, пахло сырой землёй и чем-то горелым из трубы соседнего дома.
Бабушкин дом стоял в конце улицы. Краска на ставнях облупилась, крыльцо просело, одна ступенька была сломана. Огород зарос. Стекло в одном окне треснуло по диагонали.
Она постояла перед ним, держа чемодан. Потом достала ключ. Ключ не поворачивался. Она нажала плечом, потом ещё раз. Дверь открылась с таким звуком, будто жаловалась на что-то.
Внутри пахло сыростью, мышами и чем-то ещё. Чем-то, что осталось от бабушки. Может быть, это просто старое дерево. Может быть, что-то другое.
Первую ночь она спала в пальто, потому что не нашла нормальных одеял. Одно было, но мышь устроила в нём гнездо, и пришлось выкинуть. Она спала и не замёрзла. Окно не закрывалось плотно, и в комнату тянуло ночным воздухом.
Утром она пошла по деревне. Деревня была живая, хотя и небольшая. Дворов тридцать, из них жилых может половина. В магазине, маленьком и пахнущем хлебом и моющим средством, за прилавком стояла женщина лет пятидесяти с рыжими крашеными волосами.
— Вы в Валентинин дом заехали? — спросила женщина. — Я вижу, там свет был.
— Валентина Степановна была моей бабушкой.
— А-а. — Женщина кивнула. — Ну понятно. Продавать будете или как?
— Жить буду.
— О как. — Женщина оглядела её. — Ну ладно. Я Тамара Ивановна. Если что надо, мастер у нас есть в деревне. Сергей. Он всё делает. Крышу, окна, печку. Я вам дам телефон.
Так она познакомилась с Сергеем.
Он пришёл на следующий день. Высокий, крепкий, лет шестидесяти или чуть меньше. Ходил медленно, смотрел внимательно. Он обошёл дом снаружи, потом внутри, потом постоял на крыльце и сказал:
— Дом хороший. Сруб крепкий. Крыша немного, окна надо, печь проверить. Три-четыре недели, если без спешки.
— А если со спешкой?
— Тогда плохо выйдет. Лучше без спешки.
— Договорились, — сказала Галина Николаевна.
— Насчёт денег. У меня есть смета. Посмотрите, если что не так, скажите.
Она посмотрела смету. Цифры были нормальные. Не дешёвые, но нормальные. У неё была пенсия и ещё кое-что с Николаевой страховки, она всегда откладывала. Этого должно было хватить.
— Хорошо.
Пока Сергей работал, она разбирала дом. Выносила старое, мыла, чинила то, что умела починить сама. Нашла бабушкины занавески в сундуке. Льняные, с красной вышивкой. Выстирала, повесила. В них запутался свет, и комната сразу стала другой.
По вечерам она готовила на временной плитке, которую купила в районном городе. Готовила для себя, но выходило всегда много. Она не умела готовить мало. Однажды позвала Сергея поужинать. Просто сказала:
— Там щи остались, если хотите.
Он посмотрел на неё, потом кивнул и остался. Она налила ему тарелку, нарезала хлеб. Он ел молча, методично, как едят люди, которые работают руками и знают, что еда нужна.
Потом поднял голову и сказал:
— Это настоящие щи.
— В смысле?
— Ну. Из кислой капусты. Долго варили?
— Часа три.
Он кивнул. Снова ел. Потом спросил:
— Вы давно готовите так?
— С детства. Бабушка учила.
— Бабушка правильно учила.
Это было всё. Но что-то в этих словах осело в ней. Не как похвала, а как точное наблюдение. Он не сказал «вкусно» или «спасибо». Он сказал «настоящие». Разница была, и она её почувствовала.
Через неделю она сварила уху из щуки, которую принёс Сергей. Он поставил рыбу у крыльца без слов, просто оставил. Она поняла, что это предложение. Сварила уху с пшеном и лавровым листом, как делают только в этих местах.
За столом он сказал:
— Вы знаете, что так уже никто не варит?
— Почему?
— Пшено добавляют только старые. Молодые не умеют. Думают, что это лишнее.
— А вы как думаете?
Он посмотрел в тарелку, потом на неё.
— Я думаю, что правильная еда требует времени. А у людей сейчас нет времени на правильное.
Она подумала об этом после, когда он ушёл. О том, что он сказал не про уху. Или про уху, но и про что-то другое сразу.
К маю дом был почти готов. Новые окна пустили в комнаты другой свет. Крыша не текла. Печь гудела ровно, без дыма. Крыльцо было новое, светлое, пахло деревом.
Тамара Ивановна из магазина заходила иногда. Пила чай, рассказывала про деревню. Однажды принесла сестру, та жила в соседнем селе.
— Галина Николаевна, угостите её вашим печеньем? Я ей рассказала.
— Каким печеньем?
— Ну вы же печёте. Я видела. Вы в прошлый раз принесли в магазин, помните? Попробовать.
Она помнила. Она принесла тогда просто потому, что напекла много. Песочное, с грецким орехом. Куда-то надо было деть.
Сестра Тамары Ивановны, Нина Фёдоровна, съела три штуки и сказала:
— Вы продаёте?
— Нет.
— А зря. У нас в районе ничего такого нет. Из торговли одни пластиковые коробки, там даже запаха нет.
Галина Николаевна молчала и наливала чай. Но вечером достала блокнот и написала что-то. Просто так, для себя. Записала, что бывает, если хорошо сделать заварное тесто. Записала рецепт бабушкиных пирогов с луком и яйцом. Написала, что грецкий орех лучше немного обжарить перед тем, как добавлять в тесто. Потом остановилась и посмотрела на то, что написала. Две страницы убористым почерком.
Она никогда раньше этого не записывала. Просто знала. И готовила.
В июне Нина Фёдоровна позвонила и попросила испечь пироги на день рождения племянницы. Заплатила хорошо. Галина Николаевна купила на эти деньги хорошую муку и новый противень.
В июле уже было четыре заказа. В августе — восемь.
Сергей к тому времени закончил с домом, но всё равно заходил. Иногда что-то доделывал по мелочи. Иногда просто сидел на крыльце, пока она работала на огороде. Они разговаривали о разном. О сортах яблок, о том, как починить старую машину, о том, зачем деревне клуб, если его всё равно не открыть без денег. О его жене, которая умерла давно. О её Николае.
— Вы не скучаете в деревне? — спросил он однажды.
— По чему?
— По городу. По привычному.
— Я не знаю, что такое «привычное», — ответила она и сама удивилась этим словам. — Я привыкала к разному. Сначала привыкала быть женой. Потом матерью. Потом вдовой. Потом… — Она не закончила.
— Потом кем? — спросил он.
— Не знаю ещё.
Он кивнул и ничего не добавил. Это было хорошее свойство в нём. Он умел оставлять паузы, не заполняя их.
К сентябрю у неё было что-то вроде маленького дела. Не бизнеса, не фирмы. Просто дело. Она пекла и варила. Заказы приходили через Тамару Ивановну, через сарафанное радио. Из районного города стали приезжать люди. Одна женщина попросила научить её делать пироги с капустой. Галина Николаевна не планировала давать уроки, но согласилась. Потом согласилась ещё раз. Потом ещё.
В октябре Нина Фёдоровна сказала:
— Вам надо в интернете. Там можно страничку сделать. Люди ищут вот такое. Домашнее, настоящее.
— Я не умею.
— Я умею. Можно я сделаю?
Галина Николаевна подумала. Потом сказала:
— Делайте.
Страничку сделали простую. Фотографии пирогов, рецепты, контакт. Нина Фёдоровна написала: «Домашняя кулинария Галины, деревня Ольховка». Ничего лишнего.
Через месяц стали приходить заказы из города. Люди писали о доставке. Галина Николаевна не умела делать доставку, но это решилось само. Тамара Ивановна знала водителя, который ездил в город каждую пятницу.
Сергей узнал про страничку от Тамары Ивановны. Пришёл вечером, сел за стол. Смотрел на телефон, который ему показывала Нина Фёдоровна. Потом отдал телефон и посмотрел на Галину Николаевну.
— Вы этим занимаетесь серьёзно?
— Видимо, да.
Он помолчал.
— Хорошо, — сказал он. Просто «хорошо», без интонации. Но она поняла, что он имеет в виду.
Зимой он помог ей сделать ещё один стол на кухне. Широкий, рабочий, для теста. Принёс доски, обработал, поставил. Она предложила заплатить, он отказался. Они поспорили. Он сказал:
— Я не берусь за деньги за всё.
Она сказала:
— Тогда я сварю глинтвейн. Вишнёвый. И вы останетесь на ужин.
— Это другое дело, — сказал он.
Она не совсем понимала, что происходит между ними. Это не было похоже на то, что она помнила с молодости. Там всё было быстрее, нетерпеливее, горячее. Здесь было иначе. Медленно. Как тесто, которое подходит само, без торопли. Она не называла это никак. Просто замечала, что когда он уходит, в доме становится тише. Не пусто, а тише.
В феврале, когда всё было занесено снегом и дорога из деревни превратилась в каток, позвонила Катя.
— Мама. Мне нужна помощь.
Голос был другой. Не тот, которым Катя обычно говорила. В нём не было раздражения, привычного и лёгкого, как фоновый шум.
— Что случилось?
— Антон… он попросил меня уйти. — Пауза. — Он сказал, что ему нужно пространство. Что мы давно не те. Мама, он сменил замки.
Галина Николаевна сидела у печки. Смотрела на огонь за стеклом дверцы.
— Ты где сейчас?
— У Лены. Подруги. Но я не могу там долго. У неё маленькая квартира, ребёнок.
— Хорошо. Приезжай.
— В деревню?
— Да.
Молчание.
— Мам, я не умею в деревне.
— Приезжай, Катя.
Катя приехала через три дня. Вошла в дом с одной сумкой и большим молчанием вокруг себя. Огляделась. Галина Николаевна увидела, как дочь смотрит на новые окна, на льняные занавески с вышивкой, на широкий стол, на полки с банками. Что-то в её лице слегка изменилось.
— Ты сама всё это сделала?
— Мастер помог. Сергей.
— Красиво.
— Садись. Чай будешь?
Катя села. Сложила руки на коленях, как ребёнок в кабинете у врача. У неё под глазами были тёмные круги, а ногти, всегда ухоженные, были обломаны.
— Мама, мне нужно разобраться с квартирой. Она записана на него, но я там прописана. И часть мебели моя. Я не знаю, что делать.
— Мы разберёмся.
— У меня нет денег на адвоката.
— Я узнаю, есть ли бесплатные консультации. В районе должны быть.
Катя кивнула. Потом помолчала и спросила тихо:
— Мам, можно я поживу здесь? Пока не разберусь?
— Можно.
— Я буду помогать. Убирать, готовить. Всё.
Галина Николаевна посмотрела на дочь. Потом сказала спокойно, без резкости:
— Убирать за собой, да. Готовить — учись, если хочешь. Но прислугой у меня в доме никто не будет. Ни ты у меня, ни я у тебя.
Катя подняла взгляд.
— Я не это имела в виду.
— Я знаю. Но я хочу, чтобы мы сразу понимали одинаково.
— Хорошо, — сказала Катя. И в этом слове было что-то непривычное. Не обида, не удивление. Что-то другое.
Первые дни Катя много спала. Это была не лень, Галина Николаевна понимала. Это было что-то другое. Усталость, которая копится долго, а потом требует своё. Она не беспокоила дочь лишний раз. Ставила еду на стол, говорила «готово» и уходила по своим делам.
Дел было много. Февраль, неожиданно, оказался хорошим месяцем для заказов. Люди готовились к праздникам, хотели домашнего. Галина Николаевна работала с утра до вечера, иногда пела что-то вполголоса. Это вышло само, она не заметила.
Однажды Катя зашла на кухню и остановилась у двери.
— Ты поёшь, — сказала она.
— Иногда.
— Я не помню, чтобы ты пела раньше.
— Раньше шумно было.
Катя помолчала, потом подошла к столу.
— Можно я посмотрю, как ты делаешь тесто?
— Смотри.
Она показала. Не объясняла много, просто делала. Катя смотрела внимательно. Потом сама попробовала. У неё вышло не так, но это было нормально.
— Ты не скажешь, что я неправильно?
— Я скажу, что тесто не любит спешки. Ты слишком сильно жмёшь. Легче.
Катя попробовала легче. Получилось чуть лучше.
— Ещё раз, — сказала Галина Николаевна.
В марте Катя нашла работу. Это оказалось неожиданно, и для неё, кажется, тоже. Она написала в районную газету, просто так, не надеясь. Там нужен был редактор для сайта. Катя раньше работала секретарём, но умела писать и умела разбираться в текстах. Её взяли.
Работа была небольшая, платили немного, но это были деньги. Свои. Катя получила первую зарплату, положила на стол конверт и сказала:
— Это за жильё.
Галина Николаевна посмотрела на конверт.
— Убери.
— Мама, я не хочу жить за так.
— Катя, убери конверт. Деньги тебе самой нужны. Потом, когда встанешь на ноги, отдашь, если захочешь. Пока не надо.
Катя убрала конверт. Но в её лице было что-то, чего Галина Николаевна раньше не видела в дочери. Что-то тихое и прямое.
В апреле Катя занялась огородом. Никто не просил. Она просто вышла с лопатой и начала копать. Галина Николаевна смотрела из окна. Думала: она не умеет копать. Потом подумала: но учится.
Сергей видел Катю несколько раз. Они познакомились коротко, по-деловому. Катя смотрела на него с неловкостью, которую не умела спрятать.
Однажды, когда Сергей ушёл, Катя спросила:
— Мам, он… ты с ним?
— Что значит «с ним»?
— Ну. Вы встречаетесь?
— Мы разговариваем. Ужинаем иногда.
— Но это же…
— Что?
Катя помолчала.
— Мне странно просто.
— Странно, что у твоей матери есть своя жизнь?
— Нет. Не в этом. Просто… я не привыкла думать о тебе как о… человеке, у которого это бывает.
Галина Николаевна не рассердилась. Она понимала, что Катя говорит честно.
— Я всегда была человеком, у которого это бывает, — сказала она. — Просто тебе не было надобности об этом думать.
Катя долго молчала. Потом сказала:
— Я, наверное, была ужасной.
— Нет. Ты была привычной.
— Это хуже.
— Иногда, — согласилась Галина Николаевна.
В мае деревня стала зеленеть. Огород Кати поднялся, неровно и местами слишком густо, но поднялся. Галина Николаевна научила её прореживать морковь. Они работали рядом, молча, и это молчание было другим, чем раньше. Не напряжённым, не заполненным несказанным. Просто тихим.
Однажды вечером Катя спросила:
— Мама, а как ты решилась? Тогда, в апреле. Взять чемодан и уйти?
— Я не решалась.
— Ну всё равно. Ты встала и ушла.
— Там была разбитая тарелка. — Галина Николаевна помолчала. — Понимаешь, я вдруг увидела, что мне не стыдно. Обычно, когда кричат или хлопают, чего-то стыдишься. Что ты не так сделала, что ты виновата. А тут я стояла и смотрела на осколки, и мне было просто… ничего. Никакого стыда. И тогда я поняла, что это важно.
— Что именно?
— Что если стыда нет, значит, ты уже знаешь, что не виновата.
Катя смотрела на огонь в печке. Потом сказала тихо:
— Я часто чувствовала стыд. За то, что недостаточно.
— Я знаю.
— Ты знала?
— Видела.
— И что ты думала?
— Я думала, что это пройдёт само. Что вы наладитесь. — Галина Николаевна взяла кружку. — Я ошибалась. Не в том, что это не наладилось. В том, что считала это вашим делом.
— Это и было наше дело.
— Было. Но ты же моя дочь.
Катя не сразу ответила.
— Я бы хотела, чтобы ты тогда, год назад, что-то сказала. Когда он кричал на тебя. Что ты не встала на мою сторону.
— Я не встала и на его.
— Ты не встала ни на чью. Ты ушла на кухню жарить ему яичницу.
Молчание было долгим.
— Да, — сказала Катя. — Так было.
— Что ты чувствовала тогда?
— Не знаю. Наверное, что если я буду очень тихой, всё остановится само.
— Не останавливается само.
— Я теперь понимаю.
Сергей пришёл в субботу. Принёс банку мёда от соседской пасеки и немного помолчал у крыльца, пока Катя убирала в доме. Потом сказал Галине Николаевне вполголоса:
— Как она?
— Приходит в себя.
— Долго.
— Она восемь лет туда уходила. Обратно тоже не за день.
Он кивнул.
— Вы молодец, — сказал он.
— В каком смысле?
— Приняли её. Но не на прежних условиях.
Галина Николаевна посмотрела на него.
— Откуда вы знаете, на каких условиях?
— Я вижу, как она ведёт себя в доме. И как вы ведёте себя с ней. Это разные женщины, чем год назад. Обе.
Она не ответила. Но что-то тёплое, неловкое и настоящее поднялось в груди.
В конце мая, в субботу вечером, они сидели втроём за столом. Она сама, Катя и Сергей. Галина Николаевна поставила на стол тарелки с едой. Молодой картофель, запечённый с зеленью. Салат из первых огородных листьев. Домашний хлеб. И борщ. Тот самый, из кислой капусты, с тёмной свёклой, с кружочком жирной сметаны поверх.
Катя посмотрела на тарелку. Потом подняла взгляд на мать.
— Борщ?
— Борщ.
— Тот самый?
— Да.
Катя взяла ложку. Помешала. Попробовала.
— Он правда вкусный, — сказала она тихо.
— Я знаю.
Сергей налил в стаканы морс. Черничный, тёмный, немного кисловатый. Катя взяла свой стакан. Посмотрела на мать, потом на Сергея.
— Можно я скажу тост?
Они посмотрели на неё.
— За ту тарелку, — сказала Катя. — За разбитую. Потому что если бы она не разлетелась, ничего этого не было бы.
Галина Николаевна держала свой стакан и смотрела на дочь. Катя была похожа на себя год назад. Те же скулы, те же руки. Но глаза были другие. Не усталые, не бегающие. Просто прямые.
— За тарелку, — сказала Галина Николаевна.
Сергей коротко кивнул и выпил.
Они ели и разговаривали о том, какой будет лето. О том, что Катя думает попробовать продавать на местном рынке зелень с огорода. О том, что в районной газете хотят сделать страницу про деревенский быт, и Катя уже написала план. О том, что крыша над сараем снова ненадёжна, и Сергей обещал посмотреть на следующей неделе.
Ни слова об Антоне. Ни слова о квартире. Это всё существовало, никуда не делось. Квартира была записана на него, и что с ней дальше, никто не знал. Катя написала в юридический центр в городе, ждала ответа. Антон не звонил. Может, позвонит, может, нет.
Галина Николаевна думала об этом иногда. Как думают о старой боли в плече, которая то есть, то нет. Не мучительно. Просто знаешь, что она там.
За окном было светло, несмотря на вечер. Май в этих местах долго держит свет. Сирень под окном только начинала набухать бутонами. Завтра или послезавтра раскроется.
Катя убирала со стола. Галина Николаевна видела, как дочь двигается. Без той суетливой угодливости, с которой она убирала в своём городе, в своей квартире. Просто делала, потому что надо, и это было её дело тоже.
Сергей вышел на крыльцо с кружкой чая. Галина Николаевна вышла следом. Они стояли и смотрели на деревню. Слышно было, как в конце улицы кто-то чинит забор. Стучит молоток, ровно, через паузы.
— Вы думали, что будете здесь так жить? — спросил он.
— Я вообще ни о чём не думала, когда приехала.
— И как сейчас?
Она подумала.
— Не знаю, что будет дальше. С ней. С квартирой. С тем, что я затеяла с пирогами. Может, разрастётся, может, нет. — Она взяла кружку обеими руками. — Но сейчас хорошо.
Он смотрел вперёд.
— Сейчас хорошо, — повторил он, как будто проверял, правда ли это. Потом добавил: — Этого достаточно.
Из дома послышался голос Кати: она пела что-то вполголоса, разбирая посуду. Может быть, она не знала, что поёт. Может, не слышала себя.
Галина Николаевна слышала.
Сирень пахла уже сейчас, хотя ещё не раскрылась. Запах шёл от бутонов, плотных, зелёных с фиолетовым краем. Завтра они откроются. Или послезавтра.
Она не торопила.
