— Твой отец привез к нам на балкон четыре комплекта старой резины и сломанный холодильник, потому что у него в гараже нет места?! Он выбросил мои цветы, чтобы сложить этот хлам! Это моя квартира, а не свалка для твоей родни! Пусть забирает свой мусор сейчас же, или я вызову грузчиков и вывезу это на помойку! — ругалась Татьяна, пробираясь через завалы.
Её голос звучал не визгливо, а глухо и жестко, с металлическими нотками, от которых у Дмитрия обычно начинала болеть голова. Татьяна с силой пнула черный, лоснящийся от старого машинного масла мешок, преграждавший путь к окну. Мешок отозвался тяжелым, чавкающим звуком, и в воздух поднялось облачко едкой пыли.
Дмитрий сидел на кухне, ссутулившись над остывшей чашкой чая. Он старательно изучал узор на скатерти, лишь бы не встречаться глазами с женой. Его поза выражала желание исчезнуть, раствориться в воздухе или, на худой конец, стать таким же незаметным, как плинтус.
— Тань, ну чего ты сразу «свалка»? — наконец выдавил он, нервно теребя край футболки. — Папа просто гараж продает. Срочно. Покупатель нашелся, деньги хорошие дают, но условие — освободить помещение до понедельника. Куда ему это всё девать? На улицу?
— Да хоть в космос, Дима! — Татьяна вышла с лоджии, плотно прикрыв за собой дверь, но тошнотворный запах старой резины и затхлого металла уже успел просочиться в гостиную. — Ты посмотри, во что превратилась зона отдыха! Я три года собирала эти растения. Три года! А теперь мой фикус стоит зажатый между ржавым холодильником и стопкой лысых покрышек, как заключенный в карцере!
Она прошла к кухонному столу и оперлась на него ладонями, нависая над мужем. От неё пахло дорогими духами и офисной свежестью, что создавало дикий контраст с тем амбре, которое теперь царило в их квартире.
— Это временно, Танюш, честное слово, — зачастил Дмитрий, почувствовав, что буря только набирает обороты. — Отец сказал, что переберет всё. Резина там еще нормальная, на сезон хватит, он её на «Авито» выставит. А холодильник — это же «ЗиЛ»! Советское качество, там металл — броня! Он хочет из него коптильню на даче сделать. Или шкаф для инструментов. Просто сейчас на дачу дороги нет, развезло всё. Подсохнет — и увезем. Недельку-другую постоит, никому же не мешает.
— Недельку-другую? — Татьяна медленно выпрямилась, и в её глазах появился опасный холод. — Ты серьезно думаешь, что я буду две недели дышать канцерогенами? Ты хоть представляешь, что выделяют старые шины в теплом помещении? У нас лоджия утепленная, там сейчас плюс двадцать пять. Это газовая камера, Дима!
Она брезгливо отряхнула руки, словно коснулась чего-то грязного.
— И потом, ты видел пол? — продолжила она, понизив голос до зловещего шепота. — Твой отец закатывал эти колеса прямо по светлому ламинату. Там черные полосы, Дима. Жирные, черные следы от протектора через всю гостиную. Кто это отмывать будет? Борис Иваныч? Или, может быть, ты?
Дмитрий виновато шмыгнул носом. Он видел следы. Он даже попытался затереть их влажной салфеткой до прихода жены, но только размазал грязь, превратив четкие отпечатки в серые, неопрятные пятна.
— Я отмою, Тань. Завтра же возьму спецсредство и отмою. Ну не заметил он, торопился. Грузчики дорогие, каждая минута на счету была. Он же пожилой человек, у него давление, спина больная. Не мог же я ему сказать: «Папа, разувай колеса перед порогом»?
— Ты мог сказать ему: «Папа, вези свой хлам на помойку», — отрезала Татьяна. — Но ты же у нас сын года. Тебе проще превратить жизнь жены в ад, чем расстроить папочку отказом.
Она вернулась в комнату и снова посмотрела на застекленную дверь лоджии. Раньше сквозь стекло пробивался мягкий закатный свет, играя на листьях монстеры и лепестках орхидей. Теперь же свет был перекрыт грязно-белой, облупленной громадиной холодильника, который стоял боком, прижатый к стеклу. Его задняя стенка, покрытая черной решеткой и слоями вековой пыли, смотрела прямо в комнату, как уродливый памятник советской промышленности.
Внизу, у основания этой баррикады, жались несчастные горшки с цветами. Татьяна заметила, что один из керамических вазонов — её любимый, с ручной росписью — треснул. Видимо, когда втаскивали тяжелые колеса, его просто пнули ногой и даже не удосужились поправить. Земля высыпалась на белоснежную плитку, смешавшись с песком и уличной грязью.
— Он сломал горшок с драценой, — констатировала Татьяна, не оборачиваясь. Голос её стал сухим и безжизненным. — Просто сдвинул ногой и расколол. И даже не поднял.
— Купим новый, Тань, — донеслось с кухни. Дмитрий даже не встал, чтобы посмотреть. — Делов-то. Я тебе денег дам, выберешь какой хочешь. Самый лучший.
— Дело не в деньгах, идиот! — Татьяна резко развернулась. — Дело в отношении! Он пришел в мой дом и нагадил! А ты сидишь и пьешь чай, делая вид, что это норма! Что это просто «семейные обстоятельства»!
Она прошла в прихожую, скинула туфли и, не переодеваясь в домашнее, вернулась на кухню. Села напротив мужа, глядя на него в упор.
— Значит так. Я не собираюсь ждать, пока на даче высохнут дороги. Я не собираюсь ждать, пока он продаст эту резину. У тебя есть выходные. Если к вечеру воскресенья этот хламовник не исчезнет, я нанимаю контейнер. И мне плевать, сколько это будет стоить и как сильно обидится Борис Иваныч.
Дмитрий отставил чашку. Его лицо приняло то самое выражение мученической покорности, которое Татьяна ненавидела больше всего.
— Ты не понимаешь, — тихо сказал он. — Для него эти вещи — это… гарантия. Он всю жизнь копил, доставал, чинил. Он не может просто взять и выкинуть. У него сердце прихватит, если он узнает, что мы его «богатство» на помойку свезли. Тань, будь человеком. Потерпи. Он завтра заедет, сам посмотрит, может, что-то в багажник к себе кинет.
— Завтра? — Татьяна напряглась. — Он приедет завтра? Зачем?
— Ну… проверить, как всё встало. И он там, в холодильнике, кажется, забыл банку с какой-то смазкой. Или с салом. Я не понял точно. Сказал, надо забрать, а то испортится.
Татьяна закрыла глаза и глубоко вдохнула, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце. В нос снова ударил запах старой резины, который, казалось, уже въелся в обои, в шторы, в саму атмосферу квартиры.
— Отлично, — процедила она сквозь зубы. — Пусть приезжает. Я как раз скажу ему лично всё, что постеснялся сказать его бесхребетный сын. И предупреждаю сразу: если он начнет там копаться и разводить грязь, я за себя не ручаюсь.
Дмитрий лишь тяжело вздохнул, понимая, что выходные предстоят кошмарные, но всё еще надеясь, что как-нибудь само рассосется. Он не понимал одного: точка невозврата была пройдена в тот момент, когда первое грязное колесо перекатилось через порог их уютной квартиры.
Субботнее утро, которое Татьяна планировала посвятить восстановлению душевного равновесия и спасению остатков уюта, началось не с аромата кофе, а с требовательного, длинного звонка в дверь. На часах было всего девять утра.
Дмитрий, еще в пижамных штанах, поплелся открывать. Через минуту в прихожую ввалился Борис Иваныч — грузный, шумный, в выцветшей брезентовой куртке, от которой за версту несло дешевым табаком и застарелым потом. В руках он держал объемистую сумку, звякающую металлом, и пластиковую канистру с мутной желтоватой жидкостью.
— Принимай аппарат! — гаркнул он с порога, даже не поздоровавшись с невесткой, которая вышла из ванной в халате. — Дима, бери канистру, только аккуратно, там растворитель, пробка подтекает. А я инструменты принес. Надо же ревизию провести, а то скидали всё как попало, ни пройти, ни проехать.
Татьяна молча прислонилась к косяку двери, скрестив руки на груди. Она надеялась, что свекор просто заберет что-то и уедет, но вид инструментов и канистры не предвещал ничего хорошего.
— Борис Иваныч, — холодно произнесла она. — Мы договаривались, что вы приедете оценить масштаб бедствия и начнете вывозить вещи. Зачем здесь растворитель?
Свекор разулся, кряхтя и опираясь рукой о стену, оставив на светлых обоях едва заметный серый отпечаток ладони.
— Танюша, ты в технике не смыслишь, так не лезь, — отмахнулся он, проходя в квартиру по-хозяйски, словно в свой собственный сарай. — Прежде чем везти резину на продажу или на хранение, её надо подготовить. Отмыть, камешки из протектора выковырять, силиконом пройтись. Товарный вид — это половина цены. А холодильник? Там компрессор проверить надо. Если рабочий — сниму, остальное — в утиль. А если нет — так и возиться нечего. Не на помойке же мне это делать.
Он уверенно прошагал через гостиную, оставляя за собой шлейф запаха сырости и мазута, и распахнул дверь на лоджию. Татьяна увидела, как его широкая спина заслонила собой остатки солнечного света.
— Ну, мать честная… — прогудел он, оглядывая завалы. — Дима! Ты чего резину плашмя положил? Я же учил: без дисков — только стоя! Иначе геометрия нарушится! А ну давай, перекладывать будем.
Дмитрий, суетливо подбежавший к отцу, уже стягивал с себя футболку, готовясь к труду.
— Пап, так места же мало, — попытался оправдаться он. — Они стоя падали, вот я и положил.
— Места мало, потому что ерунды всякой понаставили, — Борис Иваныч пнул ногой тяжелый глиняный горшок с финиковой пальмой, который Татьяна выращивала из косточки пять лет. Горшок с глухим скрежетом проехал по плитке, упершись в стену. — Вот зачем вам эти джунгли? Кислорода от них — кот наплакал, а пыль собирают. Убери эту траву в комнату, мешает же работать.
Татьяна почувствовала, как внутри закипает бешенство, горячее и плотное. Она шагнула на лоджию.
— Не смейте трогать пальму, — произнесла она тихо, но так, что Дмитрий испуганно обернулся. — Вы не будете здесь ничего перекладывать. И тем более чистить резину растворителем. У меня здесь не автосервис.
Борис Иваныч наконец соизволил посмотреть на неё. В его выцветших голубых глазах читалось искреннее недоумение пополам с раздражением человека, которого отвлекают от важного дела пустой болтовней.
— Милочка, ты мне условия не ставь, — усмехнулся он, доставая из кармана промасленную тряпку. — Квартира эта — на сына записана, значит, и моя тоже отчасти. Мы с матерью на первый взнос давали? Давали. Так что имею полное моральное право углом воспользоваться. А вонять не будет, я форточку открою. Дима, не стой столбом, тащи газеты, пол застелить надо. Сейчас будем «ЗиЛ» вскрывать, там в морозилке, помнится, банка с солидолом была, надо глянуть, не потекла ли.
Дмитрий метнулся на кухню за газетами, стараясь не смотреть на жену. Татьяна стояла, как оплеванная. Аргумент про первый взнос, который составлял дай бог десять процентов от стоимости квартиры и был давно выплачен, прозвучал как пощечина.
Через десять минут лоджия превратилась в филиал ада. Борис Иваныч, кряхтя и отдуваясь, ворочал тяжелые покрышки, складывая их столбиком прямо у входа в комнату, перекрывая проход. В воздухе повисла тяжелая, удушливая вонь дешевого растворителя, от которой мгновенно запершило в горле. Он протирал каждую шину тряпкой, любовно оглаживая черный бок, и комментировал:
— Вот, гляди, Димыч! Шипы все на месте. «Хаккапелита»! Да за такой комплект сейчас тысяч двадцать с руками оторвут. А Танька твоя — «выкини, выкини». Расточители. Ничего не цените, всё бы вам новенькое да блестящее. А жизнь — она штука сложная, запас карман не тянет.
Татьяна ушла в спальню и закрыла дверь, но это не помогло. Звуки возни, шарканье, звон инструментов и этот невыносимый запах просачивались сквозь щели. Она слышала, как свекор что-то уронил — тяжелое, металлическое. Раздался звон разбитой керамики и сочное ругательство.
— Да чтоб тебя! — голос Бориса Иваныча. — Хлипкие какие горшки пошли. Дима, веник тащи, тут земля рассыпалась. И тряпку влажную, пятно на ковре будет.
Татьяна выскочила в коридор. На пороге лоджии лежали осколки её любимого кашпо с азалией. Черная, влажная земля была втоптана в светлый ворс прикроватного коврика, который зачем-то вытащили на балкон «чтобы коленям мягче было». Азалия с переломанным стволом валялась рядом с грязным, ржавым поддоном от холодильника.
— Вы… вы разбили цветок, — выдохнула она, глядя на это варварство.
— Да не ной ты, — отмахнулся свекор, даже не поднимая головы. Он ковырялся отверткой в недрах холодильника, откуда пахло чем-то кислым и затхлым. — Купишь новый, велик убыток. Лучше глянь, что я нашел! Мотор-то, похоже, заклинило. Придется маслом пролить. Дима, неси масло машинное, у меня в сумке банка. И воронку из пластиковой бутылки вырежь. Сейчас реанимировать будем.
Дмитрий покорно полез в сумку отца, доставая литровую банку с отработкой.
— Дима, — сказала Татьяна голосом, лишенным эмоций. — Если ты сейчас дашь ему масло, и он начнет лить его здесь, на лоджии…
— Тань, ну не начинай, — взмолился муж, держа банку как гранату. — Сейчас быстренько смажем, проверим и всё уберем. Ну правда, дело пяти минут. Папа говорит, если запустится — завтра же увезем на дачу. Потерпи часик.
Борис Иваныч выхватил банку из рук сына.
— Не слушай ты её, подкаблучник, — буркнул он, свинчивая крышку. — Бабам лишь бы красоту наводить, а о хозяйстве думать некому. Отойди, Танька, не мешай мужикам делом заниматься. И форточку закрой, сквозняк по ногам тянет.
Он плеснул маслом прямо в нутро старого компрессора. Черная, густая жижа перелилась через край и капнула на белоснежную затирку между плитками пола. Пятно мгновенно расползлось, впитываясь в пористый материал. Борис Иваныч этого даже не заметил. Он был увлечен процессом, чувствуя себя главным инженером в собственной мастерской, совершенно не заботясь о том, что эта мастерская — чужой дом.
К среде квартира стала напоминать филиал городской свалки, где к тому же кто-то умер. Запах, который сначала был просто неприятной смесью резины и пыли, трансформировался в тошнотворное амбре. Солнце, нагревающее застекленную лоджию с утра до вечера, сделало свое дело: «стратегический запас» сала, забытый Борисом Иванычем в недрах отключенного «ЗиЛа», потек.
Татьяна вернулась с работы и еще в прихожей поняла: случилось непоправимое. Воздух был тяжелым, липким, с отчетливым сладковатым душком гниения, который перебивал даже химическую вонь от покрышек. Она, не разуваясь, бросилась к балкону.
Картина, представшая перед ней, была достойна полотна художника-апокалиптика. Из-под массивной дверцы холодильника на пол сочилась бурая, маслянистая жижа. Она медленно, но верно подбиралась к плинтусу, впитываясь в светлую затирку, которую Татьяна выбирала лично. Но это было не самое страшное.
Её любимый фикус Бенджамина, гордость коллекции, лежал на боку. Видимо, кто-то из мужчин, протискиваясь мимо пирамиды колес, зацепил тяжелый горшок. Керамика раскололась, обнажив корневую систему, а массивный, ржавый корпус компрессора, который Борис Иваныч выкрутил, но так и не убрал, теперь лежал прямо на кроне дерева, ломая хрупкие ветки. Листья пожухли и осыпались на грязный пол.
Звук открывающегося замка входной двери заставил её вздрогнуть. В коридоре послышались тяжелые шаги и бодрый голос свекра:
— …ну и что, что банки мятые? Краска-то финская, девяносто восьмого года! Сейчас такой не делают, сплошная химия. А эта — на века! Разбавим олифой, и хоть забор крась, хоть пол в гараже.
В комнату вошли Дмитрий и Борис Иваныч. Оба были нагружены пакетами, из которых торчали какие-то тряпки, куски проволоки и ржавые жестяные банки. Свекор сиял, как именинник, прижимая к груди трехлитровую банку с чем-то засохшим.
— О, Танюха уже дома! — обрадовался он, не замечая её остекленевшего взгляда. — Смотри, какой улов! Сосед гараж продавал, хотел всё на мусорку выкинуть. Варвар! Я еле успел перехватить. Тут ветоши килограмм пять, краска, гвозди советские. Всё в хозяйстве сгодится.
Татьяна медленно подняла руку и указала на лужу, вытекающую из холодильника.
— Это что? — спросила она тихо.
Борис Иваныч глянул на пол, цокнул языком, но ни капли смущения на его лице не отразилось.
— А, потекло всё-таки… Ну, бывает. Сало старое, прогоркло, видать. Ничего, Димка сейчас тряпкой подберет. Там линолеум или плитка? Плитка? Ну и отлично, отмоется. Не паркет же, не разбухнет.
Он шагнул на лоджию, перешагивая через убитый фикус, словно это был просто мусор, и водрузил банку с краской прямо на столик, где раньше Татьяна пила утренний кофе. Столик жалобно скрипнул.
— Вы убили мое дерево, — сказала Татьяна. В её голосе не было слез, только холодная констатация факта. — Вы залили пол тухлым жиром. Вы превратили мой дом в помойку. И сейчас вы притащили еще мусор?
— Какой мусор?! — возмутился Борис Иваныч, насупив седые брови. — Ты слова-то выбирай, дочка. Это материальные ценности. Гвозди сейчас в магазине знаешь сколько стоят? А тут — бесплатно! Ты бы спасибо сказала, что мы бюджет семейный экономим.
— Экономите? — Татьяна шагнула к столу, схватила банку с краской и с силой швырнула её в мусорный пакет, стоящий у входа. Банка гулко ударилась о дно. — Это не экономия. Это болезнь. Убирайте это отсюда. Всё убирайте. Немедленно.
Борис Иваныч побагровел. Он выпятил грудь, нависая над невесткой.
— Ты что творишь, транжира?! Ты эти гвозди ковала? Ты эту краску покупала? Ишь, барыня какая выискалась! Я жизнь прожил, я каждую копейку берег, чтобы сыну квартиру помочь купить, а она мои вещи швырять будет?! Дима! Ты чего молчишь?! Твоя баба на отца голос повышает, добром разбрасывается!
Дмитрий, который всё это время трусливо жался у дверного косяка, наконец подал голос. Он подошел к жене и попытался взять её за руку, но она отдернула локоть, как от раскаленного утюга.
— Тань, ну правда, зачем ты так резко? — заныл он, глядя на неё умоляющими глазами побитой собаки. — Папа старался, тащил. Ну краска и краска, постоит в уголке, каши не просит. Зачем скандал на ровном месте устраивать? Ну потек холодильник — я сейчас уберу, «Доместосом» залью, и запаха не будет. Дерево… ну жалко, да, но это же просто растение. Купим новое.
— Просто растение? — переспросила Татьяна, глядя на мужа, как на незнакомца. — А это — просто грязь? Просто вонь? Ты не видишь, Дима? Он захватил всё пространство. Он принес сюда старые тряпки! Ветошь! У нас что, своих тряпок нет? Мы нищие?
— Ветошь — это хлопок! — рявкнул Борис Иваныч, доставая банку из мусора и любовно обтирая её рукавом. — Ей машину полировать милое дело. А ты, небось, синтетикой своей всё трешь. Тьфу! Никакого уважения к труду и запасам. Я, может, для внуков храню!
— Для каких внуков? — Татьяна рассмеялась, и этот смех был страшнее крика. — Вы думаете, я буду рожать детей в этом свинарнике? Чтобы они ползали между грязными покрышками и играли ржавыми гвоздями?
— Не нагнетай! — Дмитрий повысил голос, впервые пытаясь проявить характер, но направил его не туда. — Хватит истерить, Таня! Отец прав, ты ведешь себя неадекватно. Это всего лишь вещи. Они лежат на балконе, в комнату никто не лезет. Потерпишь. Не сахарная, не растаешь.
Он встал между женой и отцом, закрывая собой груду хлама, словно защищая святыню от варвара.
— Значит, так, — сказал Дмитрий, и в его голосе зазвучали отцовские интонации. — Папа устал. Мы сейчас чай попьем, я всё уберу, пол помою. А ты иди, остынь. Ванну прими. А то приходишь с работы и сразу лаять начинаешь, как цепная. Никакого уюта с тобой.
Борис Иваныч одобрительно хмыкнул, похлопал сына по плечу и демонстративно повернулся к Татьяне спиной, начиная перебирать пакет с ржавыми болтами, позвякивая ими, как драгоценностями.
— Правильно, сынок. Бабу в строгости держать надо. А то распустились, ишь, цветы им подавай, чистоту стерильную. Жизнь — она грязная, привыкать надо.
Татьяна смотрела на две спины — широкую, сутулую спину свекра и узкую, напряженную спину мужа. Они стояли рядом, копошась в куче мусора, обсуждая, какой болт куда подойдет. Они были единым целым. Органичным симбиозом паразита и хозяина. И в этом замкнутом цикле для неё места не было.
Запах тухлого сала стал невыносимым. Он забил ноздри, осел привкусом горечи на языке. Татьяна поняла, что еще минута в этой комнате — и её просто вырвет.
Она не стала больше кричать. Не стала бить посуду или плакать. Внутри неё словно щелкнул выключатель, гася все эмоции — гнев, обиду, надежду. Осталась только звенящая, ледяная пустота и четкое понимание того, что нужно делать. Разговоры кончились. Время компромиссов истекло вместе с лужей жира на полу.
Она молча развернулась и вышла из комнаты. Мужчины даже не обернулись, увлеченно обсуждая достоинства финской краски двадцатилетней выдержки.
— Выносите всё. Абсолютно всё, до последнего гвоздя. Не спрашивайте, не сортируйте. Просто берите и несите в машину, — голос Татьяны был ровным, пугающе спокойным, словно она заказывала пиццу, а не уничтожала семейный мир.
Двое крепких парней в синих комбинезонах с надписью «Грузовичкоф», не задавая лишних вопросов, шагнули в квартиру. От них пахло потом и дешевым табаком, но этот запах казался Татьяне ароматом роз по сравнению с той тухлой вонью, что стояла в коридоре.
Первый грузчик, бородатый и широкий, как шкаф, с ходу ухватил стопку покрышек. Второй, пониже, но жилистый, потянул на себя тот самый злосчастный холодильник.
— Эй! Вы чего творите?! — Борис Иваныч выскочил из кухни с надкушенным бутербродом в руке. Крошки посыпались на пол. — А ну поставь! Это моё! Дима! Дима, грабят!
Дмитрий выбежал следом, чуть не споткнувшись о порог. Увидев, как чужие люди волокут по коридору «священные» колеса, он побледнел.
— Таня, ты что, с ума сошла? — взвизгнул он, хватая грузчика за рукав. — Останови их! Это папины вещи! Ты не имеешь права!
Грузчик лениво стряхнул руку Дмитрия, как назойливую муху, и продолжил движение к выходу.
— Я заплатила за вывоз мусора по двойному тарифу за срочность, — ледяным тоном ответила Татьяна, прижимаясь спиной к стене, чтобы пропустить процессию. — И я предупреждала. Время вышло.
— Какого мусора?! — заорал Борис Иваныч, багровея. Он бросился к холодильнику, вцепившись в ручку, пытаясь перетянуть агрегат на себя. — Это «ЗиЛ»! Там компрессор рабочий! Вы мне аппарат сломаете, ироды! Там краска финская внутри!
— Отец, отойди, придавит, — буркнул второй грузчик, и рывком дернул холодильник на себя.
Дверца старого агрегата распахнулась. Из недр вывалилась банка с той самой протухшей смазкой или жиром, ударилась об пол и разбилась. Вонючая, серо-бурая жижа брызнула во все стороны — на брюки Бориса Иваныча, на домашние тапочки Дмитрия, на обои. Запах ударил в нос такой силы, что у Татьяны перехватило дыхание, но она даже не поморщилась.
— Вот видишь? — она указала пальцем на лужу, растекающуюся по ламинату. — Это твое «богатство», Дима. Нюхай. Вдыхай полной грудью. Это запах твоей бесхребетности.
— Ты… ты чудовище! — задыхаясь от гнева и вони, прохрипел Дмитрий. Он стоял посреди коридора, жалкий, перепачканный, с трясущимися руками. — Ты из-за каких-то тряпок отца позоришь перед чужими людьми! Он к нам со всей душой, а ты…
— Со всей душой? — Татьяна перешагнула через лужу жира. — Он превратил мой дом в помойку, а ты ему помогал. Вы оба — два паразита, которые считают, что вам все должны. Убирайтесь.
— Что?! — Борис Иваныч выпрямился, вытирая руки о свои штаны, размазывая грязь еще сильнее. Его лицо перекосило от злобы. — Ты кого гонишь, пигалица? Это квартира моего сына! Мы на неё деньги давали! Ты здесь никто, приживалка бесплодная! Только и знаешь, что цветы свои поливать, а от самой толку — ноль! Ни детей, ни уюта, одна голая плитка да гонор!
— Папа прав! — подхватил Дмитрий, почувствовав поддержку. В его глазах не было любви, только страх перед отцом и желание сделать больно жене. — Ты эгоистка, Таня! Ты никогда не уважала мою семью. Тебе лишь бы красиво было, а то, что отец старался, тащил, экономил — тебе плевать! Ты пустая, как эта твоя квартира!
Грузчики, не обращая внимания на семейную драму, деловито выносили последние мешки с ветошью. Один из них, проходя мимо, случайно задел плечом Бориса Иваныча.
— Аккуратнее, дядя, не мешай работать.
— Вон пошли! — взревел свекор, пытаясь вырвать у парня пакет с ржавыми гвоздями. Пакет порвался. Гвозди, гайки и шурупы дождем посыпались на пол, звонко цокая и раскатываясь по всей прихожей.
Татьяна подошла к входной двери и распахнула её настежь.
— Грузчики закончили, — сказала она, глядя Дмитрию прямо в переносицу. — Теперь ваша очередь. Или вы уходите сами, или я запираю дверь и меняю замки через час. Документы на квартиру на моё имя, ипотеку плачу я. Ваш «взнос» я вернула три года назад, у меня все чеки сохранены. Вон.
— Да кому ты нужна такая! — сплюнул на пол Борис Иваныч, прямо на рассыпанные гвозди. — Димка, собирайся! Нечего с этой истеричкой разговаривать. Пусть сидит в своей стерильной камере и чахнет. Найдем тебе нормальную бабу, хозяйственную, которая мужа ценить будет!
Дмитрий заметался. Он посмотрел на жену, потом на отца, потом на кучу металлолома на полу. Ему нужно было выбрать: остаться и разгребать этот ад, пытаясь вымолить прощение у женщины, которая смотрела на него как на пустое место, или уйти с папой, который всегда знал, как надо.
— Ты пожалеешь, Таня, — бросил он, судорожно натягивая кроссовки прямо на грязные носки. — Ты приползешь еще. Сама этот холодильник назад потащишь, когда поймешь, что одна осталась.
— Никогда, — ответила она тихо.
Дмитрий схватил свою куртку с вешалки. Борис Иваныч, напоследок пнув дверь ногой, вышел на лестничную площадку, громко матерясь на грузчиков, которые уже грузили его «сокровища» в лифт.
— Поехали, сын! — крикнул он с лестницы. — Сейчас грузовик перехватим, я знаю, куда они повезли! Не дадим добру пропасть!
Дмитрий выскочил за ним, даже не оглянувшись.
Татьяна захлопнула тяжелую металлическую дверь. Щелкнул замок, отсекая вопли свекра и топот ног.
В квартире повисла тишина, нарушаемая лишь гудением далекого лифта. Вонь никуда не делась — запах тухлятины, машинного масла и пота стоял стеной. Пол был залит жирной грязью, усыпан гвоздями и осколками стекла. Обои в коридоре были безнадежно испорчены. Любимого фикуса больше не было.
Татьяна медленно сползла по стене на пол, прямо на чистый участок ламината. Она оглядела разруху. Это был конец. Полный, безоговорочный разгром её уютного мирка.
Но потом она сделала глубокий вдох. Сквозь вонь пробивался слабый, едва уловимый запах свежего уличного воздуха из открытой настежь балконной двери. Там, на лоджии, было пусто. Грязно, но пусто.
Она не плакала. Она достала телефон, открыла приложение клининговой службы и нажала кнопку «Генеральная уборка после ремонта». Потом зашла в контакты и заблокировала два номера: «Муж» и «Свекор».
Жизнь нужно было начинать с чистого листа. И первым делом — отмыть этот чертов жир…
