Юная кошка слушала его, затаив дыхание. Это было так поэтично! Конечно, «дальние рубежи» были обычным пустырем за малинником, а «призраки» – соседскими котами, но любовь застит глаза даже самым глазастым…
В кулинарии, как известно, избыток сахара портит блюдо, превращая утонченный десерт в приторную массу.
В литературе избыток романтизма приводит к тому, что обыкновенный подмосковный забор начинает казаться крепостными стенами мрачного замка, а самые простые явления – удивительными чудесами…
На веранде дома №3 на Вишневой улице поселка «Заречный» царила та абсолютная гармония, какая встречается лишь между подругами, знакомыми неприлично долго.
Эти дамы являли собой восхитительный триумф контрастной геометрии.
Клавдия Андреевна была высокой, сухой и прямой, как карандаш, а ее крахмальный воротничок, казалось, никогда не гнулся.
А вот Зинаида Павловна напоминала триумф домашней выпечки – маленькая, пышная, в неизменной пуховой шали и с аккуратной челкой, из-под которой сияли круглые, как пуговицы, глаза.
Если бы подруг вздумал зарисовать карикатурист, у него получились бы напольные часы и каминный пуфик в человеческом обличии.
Однако на этой залитой солнцем веранде, среди запаха чая с малиной и мятных капель, они дышали в унисон.
— Нет, Зиночка, что бы ты ни говорила, а Хитклифф из «Грозового Перевала» – это чудовище! — Клавдия Андреевна решительно опустила чашку, и старый кузнецовский фарфор отозвался тонким, как писк пожилого комара, дребезжанием. — Но боже мой, какое это притягательное чудовище! Эта его мрачная гордыня, эта бесконечная скорбь…
Настоящий байронический герой. Не то что наши современные мужчины, у которых все страсти сводятся к покупке новых рыболовных снастей.
Она с сухим хрустом разломила миндальное печенье, словно это была кость ее личного врага.
Зинаида Павловна, прижав пухлые ладошки к мягкой груди, мечтательно вздохнула, отчего ее томик Эдмона Ростана едва не соскользнул с колен:
— Ах, Клавочка, ты права. Душа требует драмы! Посмотри на Печорина или графа Монте-Кристо. Какая глубина страданий, какое величественное одиночество!
Они презирают толпу, они живут на грани бездны… Конфетку возьми. Свежие, «Мишка Косолапый». Куда как хороши под драму.
Под столом, аккуратно обвив лапы пушистым трехцветным хвостом, сидела кошка Марианна. Она не любила конфет, но она обожала эти разговоры.
Настоящая романтическая душа, запертая в изящном кошачьем теле, она впитывала шуршание страниц и звон ложечек, как лучшую музыку. На подмосковный дачный поселок она смотрела исключительно сквозь туман винтажных страстей.
И, разумеется, у такой кошки был свой герой. И тоже байронический.
За дальней линией штакетника начиналась Неизвестность. И именно оттуда иногда являлся Он. Кот по имени Ночь.
Ночь был огромен и мрачен, как грозовая туча, чернее антрацита, и обладал таким пафосным выражением морды, словно он лично нес на своих плечах все грехи человечества и кошачьего рода в придачу.
Ночь никогда не приходил просто так – он возникал на заборе в лучах заходящего солнца, садился в позу скорбящего демона и смотрел вдаль, игнорируя земную суету.
Когда Марианна, трепеща, робко подходила к забору, Ночь опускал на нее свой тяжелый, полный вселенской тоски взгляд и произносил глухим, трагичным голосом, в котором слышался шелест палой листвы:
— О, дитя… Не спрашивай, откуда я пришел и какие раны покрывают мою истерзанную душу. Рок гонит меня сквозь бури и грозы…
Вчера на дальних рубежах… Я сошелся в смертельной схватке с тремя призраками старого дома. Мое сердце – выжженная пустыня, Марианна. И никто не может его исцелить.
Юная кошка слушала его, затаив дыхание. Это было так поэтично! Конечно, «дальние рубежи» были обычным пустырем за малинником, а «призраки» – соседскими котами, но любовь застит глаза даже самым глазастым.
Кому придет в голову сомневаться в достоверности слов возлюбленного? Никому. Вот и Марианна верила им безоглядно. Не будем винить ее за наивность.
*****
У Марианны был сосед – крупный, круглый, как спелый арбуз, кот Тимофей, принадлежавший долговязой Клавдии Андреевне.
Тимофей был полной противоположностью Ночи. Отличался флегматичностью, упитанностью. Пах он домашним супом и хорошим уходом.
К жизни Тимофей относился с мягкой иронией, предпочитая простую стратегию: вместо того, чтобы страдать на заборах, он выстраивал безупречные отношения с хозяйской кухней.
Да, Тимофей совсем не голодал. Кусочки говяжьей печени доставались ему с завидной регулярностью.
Тимофей питал к Марианне глубокие, ровные чувства, но, будучи джентльменом старой закалки, никогда их не навязывал. Он просто всегда был рядом – как верный товарищ.
— Марианна, — лениво щурился Тимофей, хрустя пойманным под кустом смородины жуком. — Твой красавчик снова поет про свои страдания? Тебе не кажется, что в его жизни как-то слишком много драмы?
— Ты ничего не понимаешь, Тимоша! — вздыхала Марианна, поправляя лапкой воображаемую вуаль. — У него мятущаяся душа. Он отвержен обществом, он скиталец! Ты просто не видел той боли, что мерцает в его зеленых глазах.
Тимофей лишь тихо фыркал, аккуратно подвигая к ее лапам сушеную рыбку. Марианна рыбку принимала, но продолжала смотреть на забор, где таял закат цвета спелого абрикоса…
*****
Истина – дама неторопливая. Раскрывается она далеко не сразу. Но если уж раскрывается, то делает она это внезапно. В нашей истории эта ее особенность проявилась особенно ярко.
В один из тех звенящих, прозрачных августовских дней, когда воздух пахнет нагретой хвоей, а тишина нарушается только ленивым жужжанием шмелей, Тимофей и Марианна отправились на прогулку.
Они шли вдоль опушки леса, где тени оставались глубокими, а сухие веточки громко похрустывали под их лапами.
Чистая случайность привела их к дальнему концу соседнего, весьма респектабельного коттеджного поселка «Изумрудные просторы».
Пробираясь сквозь заросли лопухов, Марианна вдруг замерла. Ее розовый носик затрепетал.
За невысокой декоративной изгородью одного из участков, на шезлонге, обложенный шелковыми подушками с кисточками, лежал… Ночь.
И выглядел он совсем не трагично. Его черная шерсть блестела на солнце, как свежеполированный рояль.
Из дома вышла благообразная дама неопределенного возраста в розовом халате с невероятными рюшами, неся в руках звенящее фарфоровое блюдечко.
— Лапусик! Мой маленький, сладенький Лапусик! — засюсюкала дама на весь сад, и этот звук разрезал августовский полдень, как острый нож. — Кто это у нас соскучился? Кто хочет нежнейшего паштетика из кролика? Малыш, иди к мамочке, твое диетическое пюре готово!
Великий и ужасный Ночь, гроза дальних рубежей и борец с кошмарными призраками, издал тонкий, абсолютно младенческий, сиропный писк: «Мяу-у!», перевернулся на спину, поджав лапы, и принялся вожделенно облизывать пальцы хозяйки, громко урча.
Никакого рока. Только кролик на пару.
Марианна пошатнулась. Ее хрустальный замок романтизма дал глубокую трещину.
— Ну надо же, — философски заметил Тимофей, с интересом разглядывая эту пастораль сквозь щель в заборе. — Какая суровая, полная лишений жизнь у нашего скорбного скитальца. Кролик на пару – это, конечно, тяжелое испытание для мятущейся души.
Марианна ничего не ответила.
Не то чтобы она желала возлюбленному страданий. Кушает он кролика и на здоровье. Просто вранья она не переносила…
*****
Развязка этой драмы наступила через два дня во дворе Зинаиды Павловны.
Вечер казался тихим, сумерки медленно окутывали сад сиреневой вуалью, а цикады решили развлечься музыкой.
Кот по имени Ночь снова пришел. Он сидел на крышке старого колодца, пытаясь вернуть себе прежний пафосный вид, хотя Марианна теперь видела каждую складочку на его упитанном боку.
— Мои враги близко, Марианна, — мрачно вещал кот, глядя на восходящую луну и пытаясь сделать голос более хриплым. — Я чувствую их леденящее дыхание. Возможно, это наша последняя встреча…
И тут судьба решила дописать главу с истинно чеховским сочетанием драмы и юмора.
Из-за угла соседского забора, громко топая тяжелыми лапами, выкатился Чарли. Чарли был английским мастифом – огромным, размером с хорошего теленка.
Он просто вышел на вечернюю прогулку и, увидев кошек, решил познакомиться, издав радостное, оглушительное, басовитое: «Буф!». Звук отозвался эхом в пустом ведре у колодца.
Этого «буф» оказалось достаточно, чтобы сорвать все маски.
Роковой красавец и великий скиталец Ночь мгновенно утратил весь свой лоск. Он издал истошный, визгливый, абсолютно не благородный крик, перемахнул через голову опешившей Марианны и, цепляясь когтями за обшивку веранды со скрежетом, от которого сводило зубы, заорал:
— Спасайся, кто может! Мяу-у-у! Сожри ее, чудовище, только меня не трогай! Мяу!
И черная молния Лапусика растворилась в малиннике, оставив после себя лишь облачко пыли и шорох сухих листьев.
— Чегой-то он? — спросил удивленный Чарли.
— Ой, — пролепетала Марианна, с Чарли незнакомая.
Кот Тимофей спокойно подошел к псу, потерся боком о его массивную лапу, словно здороваясь со старым знакомым, и повернулся к Марианне.
— Все в порядке, — мягко сказал Тимофей, его голос был ровным и успокаивающим, как шум августовского дождя. — Чарли просто хотел поздороваться. Он добряк, хоть и выглядит великаном. Давай я провожу тебя домой, прохладно становится.
Чарли издал еще одно деликатное «буф» и потрусил дальше, шлепая лапами по дорожке.
Марианна сидела на примятой траве. Весь ее девятнадцатый век, все миражи рассыпались в прах под трусливый визг черного кота. Ей было невыносимо стыдно. Стыдно за свою доверчивость.
Тимофей не стал над ней смеяться. Он не произнес ни единого «я же говорил». Он просто пошел на кухню Клавдии Андреевны и через десять минут вернулся, аккуратно неся в зубах кусочек восхитительного куриного филе.
Положил угощение перед ней, сел рядом, прикрывая ее от вечерней прохлады своим теплым, круглым, пахнущим уютом боком, и тихо, монотонно заурчал. Это звучало надежнее всех клятв на свете.
Марианна посмотрела на подарок, потом на Тимофея. В его умных глазах не было пафоса, фальшивых страданий и придуманных врагов. В них мерцало спокойствие. И забота.
Настоящий рыцарь не обязан носить черное и страдать на заборах. Иногда он просто сер, упитан и умеет вовремя принести правильное угощение…
Августовская ночь пролила на поселок лунное серебро, а Марианна поняла, что ее личный, самый главный и настоящий роман только начинается.
