— Подачка. Обыкновенная, мерзкая подачка с барского плеча, чтобы мы не забывали свое место! — прорычал Андрей, с силой швырнув плотный подарочный конверт на кухонный стол.
Кусок дорогого дизайнерского картона с золотым тиснением скользнул по выцветшей, местами протертой до ниток клеенке и остановился у самой кромки алюминиевой хлебницы. Этот изящный предмет, скрывающий внутри два оплаченных ваучера в пятизвездочный отель на побережье Анталии, выглядел в их тесной, давно не видевшей ремонта кухне абсолютно инородным телом. Он словно насмехался над отклеивающимися углами старых обоев и желтым налетом на раковине, который невозможно было вывести никакими чистящими средствами.
Марина неспешно стянула с ног туфли на каблуках, аккуратно поставила их на полку в прихожей и прошла на кухню. Она не торопилась отвечать. Ее взгляд скользнул по раскрасневшемуся лицу мужа, по его напряженной шее и сжатым кулакам. Всего сорок минут назад этот человек сидел в мягком кресле престижного ресторана, излучая абсолютное благодушие и родственное тепло.
— Ты улыбался ей во все тридцать два зуба, Андрей, — ровным, лишенным всяких эмоций тоном произнесла Марина, прислонившись плечом к дверному косяку. — Ты поднимал тост за ее здоровье. Ты распинался о том, как нам повезло иметь такую заботливую родственницу. Ты с превеликим удовольствием уплетал стейк из мраморной говядины за чужой счет, а когда мы прощались у входа, ты наклонился и поцеловал Оксану в щечку. И ни один мускул на твоем лице не дрогнул от оскорбленной гордости. А теперь, оказавшись в своей хрущевке, ты резко решил, что это подачка?
— А как мне ещё это назвать?!
— Сестра подарила нам путевку в Турцию, а ты устроил истерику, что это «подачка»?! Ты улыбался и целовал её в щечку, а теперь говоришь, что она хочет нас унизить своим богатством?! Тебе стыдно, что женщина зарабатывает больше тебя?! Твои комплексы неполноценности душат меня! Живи один тогда в своей гордости и нищете!
— Это называется банальный этикет и воспитание! — огрызнулся муж, резко развернувшись к ней. Его глаза нехорошо блеснули в тусклом свете кухонной люстры. — Я находился в общественном месте. Я не собирался устраивать сцены при официантах и посторонних людях. Твоя драгоценная сестрица только этого и ждала! Она специально устроила весь этот пафосный ужин, собрала нас в этом вычурном месте, чтобы эффектно достать этот конверт и ткнуть нас носом в нашу нищету. Посмотрите все, какая я успешная и благородная, отправляю своих бедных, непутевых родственников на море, потому что они сами себе даже плацкарт до Анапы позволить не могут!
— Оксана сделала нам подарок на годовщину свадьбы, — холодно парировала Марина, скрестив руки на груди. — Она искренне хотела нас порадовать. Она знает, что мы четыре года никуда не выезжали дальше дачи твоих родителей, где мы все выходные горбатимся на грядках под палящим солнцем. В ее поступке нет ни капли высокомерия, это исключительно твои больные фантазии.
— Мои фантазии?! — Андрей сделал резкий выпад вперед, опираясь обеими руками о столешницу. Вены на его предплечьях вздулись от напряжения. — Ты слепая или просто притворяешься? Весь ее вид, ее снисходительный тон, то, как она смотрела на мой костюм — это всё сплошное унижение! Она прекрасно знает, сколько я зарабатываю. Она знает, что на моем заводе сейчас задержки с премиями. И вместо того, чтобы проявить деликатность, она швыряет нам в лицо эти путевки. Это чистая демонстрация власти, Марина. Она упивается своим превосходством над нами.
— Деликатность? — Марина усмехнулась, но в этой усмешке не было ни капли веселья, только жесткий, препарирующий холод. — То есть, по твоей логике, чтобы проявить к тебе деликатность, моя сестра должна была прийти в ресторан в рваных джинсах, заказать самую дешевую пиццу и пожаловаться на жизнь? Только тогда твое хрупкое мужское эго осталось бы в целости и сохранности? Ты полвечера с упоением дегустировал односолодовый виски, который она оплатила, и твоя гордость отлично с этим справлялась. Тебя ни разу не стошнило от унижения.
Андрей отшатнулся от стола, словно получил физический удар. Его лицо пошло неровными красными пятнами. Он ненавидел, когда жена начинала методично и безжалостно разбирать его поступки на атомы, лишая возможности прикрываться красивыми словами о чести и мужском достоинстве.
— Ты всегда будешь на ее стороне, да? — злобно процедил он, нервно меряя шагами тесное пространство кухни. Два шага до окна, два шага до гудящего старого холодильника. — Конечно, она же у нас бизнесвумен! Успешная женщина! Только мы оба прекрасно понимаем, как в нашей стране бабы получают такие должности и открывают свои салоны. Нашла богатенького спонсора, который влил бабки в ее проекты, а теперь строит из себя великого предпринимателя и мецената. Честным трудом такие деньги не делаются. Я работаю по десять часов в смену на производстве, и почему-то на Турцию не заработал!
— Ты не заработал на Турцию, потому что последние три года ты отказываешься от любых подработок, отклоняешь предложения о повышении квалификации и предпочитаешь вечерами пить дешевое пиво перед телевизором, проклиная начальника цеха и несправедливую судьбу, — отчеканила Марина, глядя прямо в его бегающие, злые глаза. — Оксана пахала без выходных пять лет, брала кредиты, рисковала всем, что у нее было, пока ты спал до обеда по выходным. И то, что ты сейчас пытаешься обесценить ее труд мерзкими сальными намеками, делает тебя не гордым мужчиной, а жалким, завистливым ничтожеством. Тебя выворачивает наизнанку не от путевок, Андрей. Тебя корчит от того, что женщина зарабатывает в десять раз больше тебя, а ты абсолютно ничего не можешь с этим сделать.
Андрей резко остановился. Его грудь тяжело вздымалась. Он понял, что привычные аргументы не работают, и решил пойти напролом, включив режим грубого, безапелляционного диктата, который раньше всегда безотказно действовал в их семье.
— Значит так, — он ткнул узловатым пальцем в сторону стола, где лежал злополучный конверт. — Завтра утром ты берешь эту бумажку, вызываешь курьера и отправляешь всё это обратно своей ненаглядной сестрице. Мы никуда не поедем. Я не позволю вытирать ноги о свою семью. Мы будем жить на то, что я зарабатываю, и точка.
Марина медленно отлепилась от косяка и сделала шаг навстречу мужу, не отводя своего тяжелого, пронизывающего насквозь взгляда. Конфликт, который зрел в этой квартире долгими душными вечерами, наконец-то прорвал тонкую оболочку фальшивого благополучия, выплескивая наружу всю накопившуюся, липкую грязь.
— Мы не нищие, чтобы подбирать крохи с ее стола! — закончил свою мысль Андрей на повышенных тонах, брызгая слюной. — Завтра же вызовешь курьера. И чтобы я больше не видел эту выскочку в нашем доме. Я вообще запрещаю тебе с ней общаться, пока она не научится уважать нас. Уважать меня!
Марина не отступила ни на миллиметр. Она стояла на выцветшем линолеуме своей тесной кухни, зажатая между желтоватой газовой плитой и скрипучим кухонным столом, и в упор смотрела на багровое лицо человека, с которым делила постель последние семь лет. Воздух вокруг них стал невероятно плотным, спертым. В тусклом свете единственной лампочки без плафона, свисающей с потолка на оголенном проводе, отчетливо выделялись глубокие морщины на лбу Андрея и мелкие капельки пота над его верхней губой.
— Запрещаешь? — Марина слегка наклонила голову набок, изучая мужа с холодным, почти научным любопытством. — Ты, человек, который третий месяц не может купить новую обувь взамен прохудившихся осенних ботинок, стоишь здесь и рассуждаешь о гордости? Ты требуешь уважения к себе, опираясь исключительно на наличие штампа в паспорте. Уважение нужно заслужить, Андрей. А ты требуешь его авансом, просто по факту своего существования в этой квартире.
— Закрой свой рот! — прошипел он, резко выбрасывая вперед правую руку с вытянутым указательным пальцем. Палец остановился в нескольких сантиметрах от ее лица. — Ты берега попутала, защищая эту стерву? Я работаю! Я приношу деньги в дом! А то, что мы не шикуем, так это потому, что я честный человек, а не вор и не содержанка, как твоя Оксаночка!
Он резко отдернул руку и нервно провел широкой ладонью по своим редеющим волосам. Его движения стали дергаными, неуклюжими. Он заметался по тесному пятачку свободного пространства, с силой пнув металлическую ножку старой табуретки. Глухой лязг разнесся по кухне, но Марина даже не моргнула.
— Честный человек, — эхом повторила она, безжалостно препарируя его слова. — Ты обычный ленивый трус. Твоя хваленая честность — это просто удобная ширма для твоей абсолютной профессиональной несостоятельности. Тебе комфортно сидеть на своей низкооплачиваемой должности десятилетиями, получать копейки и винить в этом весь окружающий мир. Тебе жизненно необходимо верить, что все успешные люди — воры, мошенники и проститутки. Потому что если признать тот факт, что Оксана пашет по пятнадцать часов в сутки, что она училась ночами, что она рисковала всем своим имуществом ради открытия первого салона, то тебе придется посмотреть в зеркало. И увидеть там ничтожество.
Андрей тяжело задышал, с шумом втягивая воздух через нос. Его ноздри хищно расширились. Он схватился обеими руками за края кухонной раковины, побелев костяшками пальцев, словно пытаясь удержать равновесие на палубе тонущего корабля. Несколько грязных тарелок, составленных в раковине с самого утра, жалобно звякнули под его весом.
— Ты сейчас защищаешь бабу, которая спит с нужными людьми ради выгодных контрактов! — выплюнул он, с ненавистью глядя на жену исподлобья. Его лицо исказила уродливая, мстительная гримаса. — Вся ее империя построена на чужих деньгах! Думаешь, я не знаю, как делаются дела в этом городе? Она просто вовремя легла под правильного спонсора. И теперь пытается купить нас. Пытается показать, что она может купить нас за пару вонючих билетов в турецкий отель! Я не продаюсь. И моя жена тоже не будет продаваться за подачки.
Марина почувствовала легкий приступ физической тошноты от того потока грязи, который изливал ее муж. Его глубинные комплексы, словно застарелый гнойник, наконец-то вскрылись, заливая всё вокруг зловонной массой.
— Оксана никогда ни с кем не спала ради денег, и ты прекрасно это знаешь, — чеканя каждую букву, произнесла Марина. — Ты придумываешь эти омерзительные сказки, чтобы оправдать свою собственную нищету. Тебе физически больно от того, что женщина, которая на пять лет младше тебя, ездит на машине стоимостью в пять твоих квартир. Тебе до одури, до судорог стыдно, что она может позволить себе сделать нам такой подарок на годовщину, а ты не можешь сводить жену даже в дешевую пиццерию без повода. И вместо того, чтобы просто сказать спасибо, ты пытаешься втоптать ее в грязь.
— Да пошла она к черту со своим подарком! — взревел Андрей, с размаху ударив кулаком по столешнице. Золотистый конверт подпрыгнул и едва не свалился на пол. — Я сказал, путевки отправятся обратно! Я завтра же найду курьера. И если ты попробуешь с ней связаться, если ты хотя бы одно слово ей напишешь, ты очень сильно об этом пожалеешь! Я не потерплю предательства в собственном доме. Ты должна поддерживать мужа, а не пресмыкаться перед этой размалеванной выскочкой.
— Поддерживать в чем? — холодно осведомилась Марина, не меняя позы. — В твоей прогрессирующей деградации? В твоей черной, разъедающей изнутри зависти? Ты сам превращаешь нашу жизнь в унылое болото. Ты ненавидишь всех, кто живет лучше тебя. Ты ненавидишь моего начальника отдела продаж, ты ненавидишь своих бывших одноклассников, которые открыли свой бизнес, а теперь ты ненавидишь мою сестру. Ты требуешь от меня абсолютной преданности, но взамен предлагаешь только совместное гниение в этой убогой кухне.
Андрей резко выпрямился, неестественно расправив плечи, пытаясь казаться больше, значительнее, опаснее. Он посмотрел на жену сверху вниз взглядом, полным ядовитого, ничем не прикрытого презрения.
— Ты просто меркантильная баба, — медленно процедил он сквозь плотно сжатые зубы. — Тебе показали красивую цветастую бумажку, поманили шведским столом, и ты готова продать родного мужа. Готова ползать на коленях, лишь бы погреть брюхо на чужом пляже. Я всегда подозревал, что в тебе нет ни грамма порядочности. Ты такая же пустая и гнилая внутри, как и твоя сестра. Вам обеим нужны только бабки и статус.
Марина не отвела взгляд. Она стояла неподвижно, впитывая каждое брошенное им слово, каждую интонацию. И с каждым его оскорблением, с каждым нелепым, высосанным из пальца обвинением невидимая нить привязанности, державшая их вместе все эти годы, стремительно истончалась, готовясь навсегда оборваться в этой пропитанной запахом старого жира кухне.
— Ты называешь меня меркантильной? — произнесла Марина, не повышая тона, отчего ее слова звучали словно удары хлыста в спертом воздухе тесной кухни. — Давай вспомним сегодняшний вечер, мой бессребреник. Когда подошел официант и положил на стол черный кожаный счетник, ты даже не дернулся в сторону своего внутреннего кармана, где лежит твой потертый кошелек. Ты сидел, вальяжно откинувшись на мягкую спинку кресла, и с абсолютно довольным видом ковырял зубочисткой во рту, наблюдая, как Оксана прикладывает свою платиновую карту к терминалу. Ты с огромным удовольствием сожрал этот ужин, который стоил как половина твоей месячной зарплаты, и ни разу не поперхнулся от ущемленной гордости.
— Это был ее праздник! Она сама пригласила нас в этот пафосный гадюшник! — огрызнулся Андрей, машинально одергивая помятый воротник рубашки. Его глаза лихорадочно бегали по стенам, старательно избегая прямого, уничтожающего взгляда жены. — Я не набивался к ней в гости и не собирался оплачивать ее дешевые понты. Если она хочет швыряться деньгами направо и налево перед официантами, это исключительно ее проблемы. Но одно дело — сожрать кусок прожаренного мяса, и совсем другое — принимать такие подачки, которые автоматически делают из нас ее пожизненных должников. Она специально это провернула, чтобы потом при каждом удобном случае помыкать нами!
— Кому ты нужен, чтобы тобой помыкать? — усмехнулась Марина, делая шаг от стены и опираясь ладонями о спинку старого стула. Дерево под ее пальцами было липким от въевшегося кухонного жира, который не отмывался годами никакими порошками. — Какой с тебя вообще толк, Андрей? Что ты можешь дать человеку, у которого есть всё? Ты возомнил себя центром вселенной, вокруг которого плетутся хитроумные коварные интриги. А суровая реальность заключается в том, что ты просто удобный статист в моей жизни, которого моя сестра из простой вежливости терпит на редких семейных праздниках.
— Статист?! — взревел он, резко подавшись вперед. Лицо его пошло густыми багровыми пятнами, толстая вена на шее угрожающе вздулась. Он схватил стул, на который опиралась жена, и с силой рванул его на себя, отшвыривая в сторону коридора. Ножки с противным, царапающим скрежетом проехались по старому линолеуму, оставляя глубокие черные полосы. — Я твой муж! Я мужик, который содержит этот дом! Я каждый день терплю твои вечные недовольства, пока ты пускаешь слюни на чужие миллионы! Ты забыла, кто тебя подобрал пять лет назад, когда ты мыкалась по дешевым съемным углам?
— Подобрал? — ледяным, металлическим тоном переспросила она, глядя прямо на его раздувающиеся ноздри. — Мы сняли эту убитую квартиру напополам, Андрей. И косметический ремонт в ней мы делали исключительно на мои сбережения. Твое единственное грандиозное достижение — это то, что ты перевез сюда свой продавленный диван и плоский телевизор, купленный в кредит. За пять лет совместной жизни ты не сделал ровным счетом ничего, чтобы наша жизнь стала хоть немного лучше. Когда на твоем заводе предлагали оплачиваемые курсы повышения квалификации, ты отказался, потому что тебе нужно было вставать на час раньше. Когда мой брат предлагал тебе место начальника склада в своей фирме с зарплатой вдвое больше твоей нынешней, ты послал его матом, гордо заявив, что не будешь прислуживать родственникам. Тебе физически комфортно быть неудачником. В этой удобной позиции всегда можно найти виноватых вокруг.
— Я не собираюсь лизать задницы всяким мажорам, ясно тебе?! — процедил Андрей, сокращая дистанцию между ними до минимума. От него остро разило неконтролируемой агрессией, застарелым потом и дешевым одеколоном, запах которого сейчас казался Марине невыносимо удушливым. — Я живу по совести. А ты просто наглая завистница, которая спит и видит, как бы примазаться к чужому полному корыту. Тебе мало того, что у нас есть стабильность. Тебе подавай дорогие курорты, брендовые шмотки, рестораны. Ты готова с легкостью предать собственную семью ради красивой картинки на фоне пальм.
— Семью? Ту самую семью, где взрослый мужчина устраивает дикую истерику из-за того, что его жена получила возможность впервые за много лет отдохнуть как нормальный человек? — Марина не отступала ни на шаг, ее голос стал еще жестче, безжалостно лишая Андрея последних иллюзий контроля над ситуацией. — Ты прикрываешься словом «семья», чтобы насильно затащить меня на свой уровень социальной и моральной деградации. Ты до одури боишься, что если я поеду в эту Турцию, если я увижу нормальную жизнь, адекватный сервис, нормальное человеческое отношение, то я окончательно пойму, в каком беспросветном болоте я живу с тобой. Твой панический страх продиктован отнюдь не заботой о моем моральном облике. Твой страх — это паника ничтожества, которое боится потерять свою единственную бесплатную прислугу и зрителя для своего бесконечного нытья.
— Закрой свой поганый рот! — выплюнул Андрей, с перекошенным от ярости лицом замахиваясь правой рукой, но в последнюю секунду с силой опуская тяжелый кулак на дверцу навесного кухонного шкафчика. Дешевая панель из ДСП с хрустом проломилась внутрь. — Ты никуда не поедешь! Ты останешься здесь, и мы будем жить так, как я сказал! Если ты хоть на шаг приблизишься к этой путевке, я клянусь, я сделаю так, что твоя Оксаночка горько пожалеет о том дне, когда решила влезть в мою семью. Я всем ее партнерам расскажу, каким местом она заработала на свои элитные салоны. Я ославлю ее на весь город так, что ей придется навсегда закрыть свой бизнес!
— Ты не сделаешь ничего, — ровным, абсолютно безжизненным голосом констатировала Марина, брезгливо разглядывая проломленную дверцу шкафа, из-за которой посыпалась мелкая древесная стружка. — Потому что для того, чтобы что-то сделать, нужна реальная смелость и характер. А ты способен только воевать с дешевой кухонной мебелью и брызгать слюной на жену в закрытой квартире. Ты жалкий, Андрей. Жалкий, трусливый и абсолютно пустой внутри.
Слова повисли в спертом кухонном воздухе, смешавшись с запахом перегара, застарелой пыли и мелкой древесной стружки, которая продолжала бесшумно осыпаться на грязный линолеум. Андрей замер, тяжело дыша, сжимая саднящий кулак, на костяшках которого уже начали проступать красные ссадины. В его расширенных, налитых кровью глазах на секунду мелькнуло растерянное непонимание. Он ждал испуга. Он привык, что громкий крик, удар кулаком по мебели или стене, демонстрация грубой физической силы всегда работали безотказно, заставляя Марину сжиматься, замолкать и уходить в глухую оборону. Но сейчас перед ним стояла совершенно другая женщина — чужая, ледяная, смотрящая на него не снизу вверх, а словно сквозь него, как на пустое место.
Марина медленно, не делая резких движений, отвернулась от проломленного шкафчика. Она спокойно прошла мимо мужа, едва не задев плечом его тяжело вздымающуюся грудь, и подошла к кухонному столу. Тонкие пальцы уверенно легли на плотный дизайнерский картон конверта с золотым тиснением. Она взяла его, аккуратно смахнула невидимую пылинку и повернулась обратно к Андрею.
— Что ты делаешь? — хрипло, с едва заметной дрожью в голосе спросил он. Вся его напускная ярость вдруг куда-то испарилась, оставив после себя лишь липкое, тягучее чувство надвигающейся катастрофы. — Положи это на стол. Я сказал, завтра мы вызовем курьера.
— Никакого курьера не будет, — так же ровно и бесстрастно ответила Марина. Она смотрела на него так, будто препарировала лягушку на уроке биологии — без ненависти, без злобы, лишь с холодным осознанием неизбежного факта. — Я забираю этот конверт. И я еду в отпуск. Но самое главное, Андрей, — я уезжаю не от своей усталости. Я уезжаю от тебя. Насовсем.
— Что ты несешь? — он попытался выдавить из себя презрительную усмешку, но губы слушались плохо, и получилась лишь кривая, жалкая гримаса. Он сделал неуверенный шаг вперед, инстинктивно протягивая руку. — Из-за какой-то сраной путевки ты решила устроить дешевый спектакль? Остынь. Ты сейчас на эмоциях. Давай, положи бумажку, мы ляжем спать, а утром спокойно…
— Не трогай меня, — ее голос не стал громче, но в нем прозвучала такая звенящая сталь, что Андрей мгновенно отдернул руку, словно обжегшись. — Никакого «утром» больше не будет. Ты прав в одном, Андрей: эта путевка действительно стала катализатором. Но не потому, что я продалась за турецкий берег. А потому, что сегодня вечером, глядя, как ты давишься от зависти и злобы, как ты ломаешь мебель, пытаясь доказать свое ничтожное превосходство, я окончательно поняла: я живу с трупом. Наш брак сгнил, а я все эти годы пыталась освежить этот запах дешевыми освежителями воздуха.
Марина развернулась и твердым шагом вышла из тесной кухни, направившись в спальню. Щелкнул выключатель, комнату залил бледный свет. Андрей, спотыкаясь о собственные ноги, бросился за ней. Он остановился в дверном проеме, судорожно сжимая побелевшими пальцами дверной косяк, и с нарастающим ужасом наблюдал, как жена достает с верхней полки шкафа старую дорожную сумку.
— Ты в своем уме?! — голос Андрея сорвался на визгливый фальцет. Страх потери контроля, потери своей удобной, безотказной жертвы накрыл его с головой, вытесняя остатки агрессии. — Куда ты пойдешь на ночь глядя? К своей сестрице побежишь жаловаться? Да кому ты там нужна! Она поиграет в спасительницу пару дней и вышвырнет тебя на улицу! Ты без меня ноль! Ты сама ничего не сможешь!
Марина методично, не обращая ни малейшего внимания на его истеричные выкрики, скидывала в сумку белье, несколько футболок, джинсы и косметичку. Ее движения были точными и выверенными. Каждый звук застегиваемой молнии звучал в тишине квартиры как выстрел, обрывающий очередную невидимую нить, связывающую их жизни.
— Я смогу всё, — спокойно ответила она, застегивая сумку и перекидывая ремень через плечо. Она повернулась к нему, и в ее глазах Андрей увидел то, чего боялся больше всего — абсолютное, бездонное равнодушие. — Я работаю, я зарабатываю. И если бы не приходилось тянуть на себе еще и взрослого, инфантильного мужика, который пропивает половину зарплаты на диване перед телевизором, я бы давно могла позволить себе этот чертов отпуск сама.
Она двинулась на него, и Андрею пришлось невольно отступить в коридор, освобождая дорогу. Он заметался, пытаясь загородить собой входную дверь. Его лицо исказилось в жалкой, умоляющей гримасе, которая еще минуту назад казалась невозможной на этом агрессивном лице.
— Марин, ну подожди! Ну прости, погорячился! — забормотал он, суетливо размахивая руками. — Ну выпил лишнего, с кем не бывает? Ты же знаешь, у меня на работе сейчас завал, нервы ни к черту! Оставь ты эту сумку. Хочешь ехать — да езжай! Езжай в свою Турцию, я слова больше не скажу! Только не уходи, пожалуйста! Ну мы же семья, мы же семь лет вместе!
— Семь лет, вычеркнутых из жизни, — произнесла Марина, останавливаясь у порога. Она наклонилась, вставила ноги в туфли, которые сняла всего час назад, и выпрямилась, глядя ему прямо в глаза. Золотистый конверт лежал в кармане ее плаща, приятно согревая бедро, словно билет в настоящую, живую жизнь. — Отойди от двери, Андрей. Не заставляй меня вызывать полицию и добавлять к твоему портрету еще и статью за удержание. Сохрани хотя бы жалкие остатки мужского достоинства.
Он смотрел на нее долгих несколько секунд, тяжело сглатывая. В его глазах боролись остатки слепой гордыни и животный страх одиночества. Но стена отчуждения, которую она воздвигла за эти полчаса, была слишком высокой. Он медленно, словно побитая собака, опустил плечи и сделал шаг в сторону, сливаясь с грязными обоями прихожей.
Марина щелкнула замком, нажимая на ручку. Холодный подъездный воздух ворвался в душную квартиру, мгновенно выветривая запах перегара и гнили.
— Я приеду за остальными вещами на выходных. С грузчиками. Постарайся в это время быть на своем любимом диване и не путаться под ногами, — бросила она через плечо.
— Ты пожалеешь, — слабо, почти неразборчиво прохрипел он ей в спину, пытаясь напоследок уколоть, оставить за собой последнее слово. — Ты приползешь обратно.
— Никогда, — ответила Марина.
Она шагнула за порог и с силой захлопнула дверь. Звук удара металла о металл гулким эхом разнесся по лестничной клетке, ставя жирную, невозвратную точку в истории, которая должна была закончиться много лет назад. Марина глубоко вдохнула прохладный ночной воздух, поправила ремень сумки на плече и начала спускаться по ступеням. Впервые за семь лет она чувствовала, как внутри нее разжимается тугая пружина, освобождая место для чего-то нового, пугающего, но невероятно прекрасного. В кармане шуршал конверт с путевками, но сейчас это было совершенно не важно. Самое главное путешествие в ее жизни началось прямо здесь, на грязных ступенях старой хрущевки…
