Будильник пробился сквозь сон — резкий, безжалостный. Наталья с трудом открыла глаза. В три часа ночи Дима проснулся и плакал, она качала его на руках почти до рассвета, напевая вполголоса что-то бессвязное. Теперь полседьмого, и голова тяжёлая, как камень.
— Ничего, маленький, — шептала она, склонившись над кроваткой. Сын спал, раскинув пухлые ручки. — Мы с тобой справимся.
Справляться приходилось самой. Алёшина мама после гибели сына уехала к родне в Краснодар — не могла оставаться в Екатеринбурге, где всё напоминало о нём. Родители Натальи жили в разных городах, каждый со своей новой жизнью. Подруги поначалу звонили, приходили с едой, предлагали посидеть с Димой. Но шли месяцы, и каждая постепенно растворилась в своих заботах — работа, дети, мужья. Наталья не обижалась. Просто привыкла справляться сама.
Алёша погиб восемь месяцев назад. Нелепо, как это всегда бывает с хорошими людьми, — на учениях, от случайного разряда при работе с техникой. Ему было двадцать девять. Наталья была на шестом месяце.
В то утро она впервые решилась выйти с коляской не просто до магазина и обратно, а в настоящий парк. Тот самый, куда они с Алёшей ходили гулять по воскресеньям.
— Смотри, Димочка, листья летят! — Наталья поймала кленовый лист и положила его сыну на одеяльце.
И тут увидела собаку.
Большой, гладкошерстный пёс черной масти с подпалинами сидел у старой берёзы и смотрел на них. Не с агрессией, не с просьбой — просто смотрел. Внимательно, как будто узнал.
— Только бродячих псов нам не хватало, — пробормотала Наталья и покрепче взялась за ручку коляски.
Но пёс не двинулся. Так и остался сидеть под берёзой, провожая их взглядом тёмно-карих, почти человеческих глаз.
На следующий день он снова был там. И послезавтра. К концу недели Наталья поняла — он не просто бродит по парку. Он ждёт их.
Держался в стороне, никогда не подходил вплотную, не попрошайничал. Но шёл рядом, метрах в пяти, чуть сбоку, и всё время посматривал по сторонам. Именно так, как ходят рядом с подопечным: собранно, с готовностью.
— Ты кто такой вообще? — спросила Наталья как-то вслух.
Пёс покосился на неё и отвернулся — мол, не мешай, работаю.
Соседка Зинаида Петровна, увидев их у подъезда, всплеснула руками:
— Наташенька, ты собаку завела? Когда успела?
— Никакую собаку я не заводила. Он сам увязался.
— Сам, говоришь… — Зинаида Петровна прищурилась. —А я смотрю, он вас охраняет. Вон как стоит: глазами так и шарит.
Наталья невольно обернулась. Пёс в самом деле стоял чуть поодаль — подтянутый, напряжённый, с поднятой головой.
Через несколько дней она проверила это случайно. У ворот парка рядом с коляской проходила пьяная компания — трое парней, смеющихся над чем-то своим. Один из них, покачнувшись, едва не задел коляску рукой. Пёс возник между ним и Натальей мгновенно — низкий, предупреждающий рык, взгляд в упор. Парни отпрянули.
— Ладно, ладно, — пробормотал один, и компания свернула в другую аллею.
Пёс проводил их взглядом. Убедился, что ушли. И только тогда вернулся на своё место — чуть сбоку и сзади.
— Ну ты и дружище, — сказала Наталья тихо. — Как же тебя звать?
Имя пришло само собой: Страж. За то, как он нёс свою непрошеную службу.
Она попыталась его покормить. Купила в ближайшем киоске сосиску, протянула. Пёс взял бережно, аккуратно, съел и снова смотрел по сторонам.
Наталья и сама не заметила, как привязалась.
По вечерам, укладывая Диму, иногда думала: вот странно — за восемь месяцев ни разу не плакала при людях, держалась. А сегодня шла по парку, пёс шёл рядом, солнце золотило листья, Дима тянулся ручкой к голубю — и что-то сжалось в груди так, что дышать стало трудно. Хорошо, что рядом был только Страж. С ним можно было молчать сколько угодно.
Всё изменилось в ноябре.
Шёл дождь. Мелкий, нудный, тот самый осенний дождь, от которого не спасает зонт. Наталья торопилась домой из районной поликлиники — Диме делали плановые прививки, и теперь он хныкал, не переставая, и никак не хотел успокаиваться.
— Всё, маленький, уже почти дома, — говорила она, ускоряя шаг.
Страж, как и всегда, двигался чуть сзади.
И вдруг рванулся вперёд.
Резко, без предупреждения — и толкнул коляску боком, изо всей силы. Коляска уехала в сторону. В ту же секунду сверху раздался треск, тяжёлый, и прямо туда, где только что стояла коляска, рухнул толстый сук старого тополя. Гнилой изнутри — такие не гнутся, а ломаются сразу.
Наталья стояла, прижав ладонь ко рту.
Дима молчал — он ничего не понял.
А Страж лежал у обочины и зализывал лапу. Сук задел его при падении.
— Господи, — Наталья опустилась на колени прямо в лужу. — Страж, хороший мой.
Пёс поднял на неё глаза. Хвост чуть качнулся.
В ветеринарную клинику она тащила его чуть ли не силой — он упирался, явно считая, что пустяки, незачем. Врач долго осматривал лапу, потом осматривал самого пса. Молчал. Потом снял очки и протёр их — жест, которым, видимо, выгадывал время.
— Я его знаю, — сказал он. — Это Буран. Служебная собака. Его хозяин был кинологом в нашем районе. Погиб при исполнении — год назад, чуть больше. С тех пор пёс живёт сам по себе. Никому не давался в руки.
Наталья не сразу поняла. Потом поняла.
— Погиб при исполнении… — повторила она. — Кинолог… Год назад…
— Да. Молодой парень. Жена ждала ребёнка.
В ушах зашумело. Она опустилась на стул у стены.
— Алёша, — выдохнула тихо. — Это был мой Алёша.
Ветеринар смотрел на неё. Потом на пса. Потом снова на неё.
— Погодите… Вы его жена?
Наталья не ответила. Просто сидела и смотрела на Бурана. А пёс встал, подошёл к ней вплотную и положил морду ей на колени.
Первый раз за все эти восемь месяцев.
Наталья обхватила его голову руками и долго не отпускала.
Домой они шли втроём.
Соседки у подъезда смотрели вслед, переговаривались вполголоса. Наталья их не слышала.
Вечером, когда Дима уснул, она сидела на кухне, а Буран лежал рядом с кроваткой — вытянувшись, положив голову на лапы, не отрывая взгляда от спящего малыша. Будто всю жизнь так лежал.
— Это он тебя попросил, да? — сказала Наталья тихо. — Найти нас и присмотреть?
Буран не пошевелился.
— Или сам нашёл. Почуял как-то.
Она долго смотрела на него.
— Спасибо тебе.
Прошла зима. Потом весна. Дима начал вставать в кроватке, держась за прутья, — Буран немедленно занимал позицию рядом, готовый подстраховать. Первые шаги Дима сделал, вцепившись пальцами в густую серую шерсть на загривке — Буран шёл медленно, бочком, чтобы мальчишка не упал.
— Бу! — начал говорить Дима. — Бу, Бу!
Полного имени он не осилил. Но пёс откликался на «Бу» так же охотно, как на что угодно другое.
Наталья вышла на работу в библиотеку, где прежде работала до декрета. Дима оставался с соседкой Зинаидой Петровной, которая сама напросилась помогать. И с Бураном, разумеется. Зинаида Петровна говорила, что с таким охранником ей самой спокойнее.
— У вас удивительная собака, — сказала как-то молодая женщина в парке, увидев, как Буран неотступно ходит рядом с ковыляющим Димой. — Такой серьёзный.
— Да, — согласилась Наталья. — Он очень серьёзный.
И улыбнулась.
Каждый поминальный день они ходят на кладбище втроём. Дима несёт цветы — маленький букетик, который сам выбирает у бабушки-цветочницы у ворот. Буран садится у памятника и замирает — прямо, с поднятой головой, как на посту.
Наталья стоит рядом и молчит. Потом говорит — тихо, как будто только ему:
— Не волнуйся. У нас надежный защитник.
Ветер шевелит листья на соседних берёзах. Дима прислоняется к Бурану боком. Буран не двигается.
Где-то там, говорят, всё видно и всё слышно.
Если так — значит, Алёша знает: его приказ выполнен. Его семья в порядке.
