— Не слушай маму, Галя, это же просто слова, — Сергей не поднимал глаз от чашки, но Галина видела, как его указательный палец нервно постукивал по керамике. — Она старенькая, ей кажется, что она знает, как лучше.
Галина молчала. Она смотрела на засохшую кисточку для побелки, которую он обещал вымыть еще в прошлые выходные, и понимала, что сейчас решится все.
Нина Павловна сидела в кресле напротив, прямая, как доска. Семьдесят шесть лет, а спина ровная, взгляд острый. Она приехала сегодня утром, без звонка, что само по себе уже было заявлением. Поезд в шесть сорок семь, электричка до Солнечногорска, потом такси. Для женщины ее возраста это был целый поход. Значит, решимость имелась серьезная.
— Галина, я скажу тебе прямо, — произнесла свекровь, и в голосе ее не было ни вопроса, ни просьбы, только констатация факта, как у человека, который давно привык, что его слушают. — Мужчине нужна земля. Это не мои фантазии, это природа вещей. Сережа восемь лет живет в твоем доме, как квартирант. Это унижает его.
— Мама, — начал Сергей.
— Помолчи, — Нина Павловна не повернула к нему голову. — Я говорю с Галиной.
Галина переложила кисточку с подоконника на газету. Движение получилось медленным, почти торжественным. Октябрьский вечер за окном был серым и тихим, листья на яблоне уже облетели почти все, и ветки стояли голые, четкие на фоне неба.
— Переписать дом на Сергея. Я правильно понимаю вашу мысль, Нина Павловна?
— Именно. Тогда он будет чувствовать себя хозяином. А не гостем.
Галина убрала руки со стола. Положила их на колени. Сергей наконец поднял глаза. В них было что-то такое, что Галина хорошо знала, просительное и одновременно ускользающее. Он всегда смотрел вот так, когда хотел, чтобы она сделала то, что сам попросить не решался.
— Я купила этот дом в две тысячи восьмом году, — сказала Галина. — До того, как мы с Сережей познакомились.
— Это я знаю, — Нина Павловна чуть качнула головой, как будто речь шла о несущественном. — Потому и говорю тебе, а не требую. Ты умная женщина, Галина. Ты понимаешь, что семья это общее.
— Понимаю, — согласилась Галина.
— Ну вот.
— Но общее, Нина Павловна, это когда двое вкладывают. А когда один вкладывает, а второй живет, это не семья. Это пансионат.
Тишина в комнате стала плотной. Сергей поставил чашку, и фарфор звякнул о деревянный стол.
— Галя, ты не имеешь права так говорить, — произнес он медленно, с обидой, которая уже была готова стать упреком. — Я столько сделал для этого дома.
Галина посмотрела на него. Ровно и без злости, потому что злость к этому моменту давно перегорела и превратилась во что-то другое, во что-то похожее на очень холодное и очень спокойное понимание.
— Что ты сделал, Сережа?
— Я красил веранду.
— Один раз. Три года назад.
— Я возил тебя по объектам, когда машина была в ремонте.
— Четыре раза. За восемь лет. — Она помолчала. — Я не веду счет из мелочности. Просто ты сам начал про «столько сделал», и я уточняю.
Нина Павловна поджала губы. Это была ее коронная гримаса, означавшая, что она считает разговор неприличным и слишком откровенным. Она предпочитала, чтобы неудобная правда произносилась в обертке из уважения к мужчине, к сыну, к семье как институту. Голая правда ее раздражала.
— Ты ведешь себя неженственно, — сказала она наконец.
— Вероятно, — согласилась Галина.
— Сережа чуткий человек. Он художник по натуре. Его нельзя нагружать бытом, он от этого ломается.
— Я знаю. Восемь лет знаю. Поэтому я нагружена бытом вместо него.
Сергей встал из-за стола. Это тоже был его прием, уйти от разговора физически, переместиться к окну или к холодильнику, сделать вид, что он занят чем-то важным, пока на него давят. Галина много лет позволяла ему это. Сегодня она смотрела на его спину и чувствовала, что ей это совершенно не мешает.
— Значит, дом переписывать вы не будете, — подытожила Нина Павловна. В голосе не было вопроса. Только такой особый тон, который Галина научилась различать за годы знакомства с этой женщиной. Тон человека, который фиксирует предательство.
— Нет, — сказала Галина.
— Жаль. Ты умная женщина, Галина. Но иногда умные женщины делают очень глупые вещи.
— Что вы имеете в виду?
— Я имею в виду, что Сережа может уйти.
Вот оно. Галина почувствовала, как что-то внутри отпускается. Не со щелчком, а медленно, как застежка, которую долго не могли расстегнуть и наконец нашли правильный угол. Именно это она и ждала. Не осознавала, что ждет, но ждала. Это «может уйти» было угрозой, но Нина Павловна не понимала, что произносит ее вслух перед человеком, который уже принял решение. Просто еще не знал об этом сам.
— Пусть уходит, — сказала Галина.
Сергей резко обернулся от окна.
— Галя.
— Я серьезно, Сережа.
— Ты не понимаешь, что говоришь.
— Понимаю.
Нина Павловна смотрела на нее с выражением человека, который приготовился к скандалу и вдруг обнаружил, что скандала не будет. Это сбивало с толку. Свекровь умела работать с истерикой, с плачем, с мольбами, с логическими аргументами. С тихим спокойствием она не умела.
— Ты понимаешь, что это развод? — спросила она.
— Я понимаю, что это решение.
— После восьми лет?
— После восьми лет.
Октябрь за окном не изменился. Яблоня стояла голая. Фонарь у калитки уже зажегся, хотя было только около шести вечера. Галина заметила, что один из фонарных столбов слегка накренился после летнего ветра, и подумала, что надо будет вызвать человека выровнять его. Потом подумала, что теперь этот человек приедет, когда ей будет удобно, а не когда Сергей случайно окажется дома и решит, что присутствие посторонних мешает его работе.
Сергей начал ходить по комнате. Это тоже был знакомый ритуал. Он ходил, когда нервничал, когда не мог контролировать ситуацию. Шаги у него были мелкие и быстрые, он всегда напоминал Галине в такие моменты заведенную игрушку.
— Послушай, — сказал он, остановившись перед ней. — Мы можем спокойно поговорить. Мама уйдет, и мы спокойно поговорим, ладно? Как взрослые люди.
— Мы и сейчас разговариваем как взрослые люди.
— Ты злишься на маму и срываешься на мне.
— Нет. Я не злюсь на маму. Я устала.
— Все устают, Галя. Жизнь сложная.
Галина встала. Подошла к окну, встала рядом с ним, но не к нему, а просто туда, где можно было смотреть на яблоню и фонарь.
— Сережа, последний раз, когда ты работал, это было в апреле. Это семь месяцев. До этого ты работал три месяца в рекламном агентстве в Москве, потом ушел, потому что начальник тебя не ценил. До этого четыре месяца в типографии, ушел по той же причине. Последние восемь лет ты работал суммарно меньше, чем я работаю за один год. Я не злюсь. Я просто говорю, что произошло.
— У меня творческая профессия, ее нельзя мерить как бухгалтерию.
— Ты не занимаешься творчеством, Сережа. Последнюю картину ты писал в прошлом году, и она до сих пор стоит незаконченная в кладовке.
Он снова отвернулся.
Нина Павловна поднялась с кресла. Разогнулась медленно, с достоинством, как будто поднималась с трона, а не с тканевого кресла из икеи.
— Галина, я скажу тебе кое-что, и ты подумай на холодную голову, — произнесла она. — Ты одна. Тебе сорок восемь лет. Сережа это твоя семья. Что будет с тобой через десять лет?
— Мне будет пятьдесят восемь, — ответила Галина. — И у меня будет этот дом, и мое агентство, и мои клиенты. А что будет с вами, Нина Павловна, если я перепишу этот дом на Сережу, а через год он встретит кого-то другого и выставит меня? Вы об этом не думали?
Свекровь осеклась. Это был не ответный выпад, это была простая логика, и Нина Павловна, при всем своем уме, логику уважала, даже когда та работала против нее.
— Сережа тебя любит, — сказала она, но уже менее уверенно.
— Я знаю, что он меня любит. Так, как умеет. По-своему. Это не значит, что мне с ним хорошо.
Сергей снова сел за стол. Он взял чашку обеими руками, как будто она была теплая и он хотел согреться. Галина заметила, что он не смотрит на мать. Он смотрел на чашку, и в лице его было что-то такое, что она видела редко, что-то похожее на растерянность, настоящую, а не показную.
— Мама, — сказал он, — поезжай домой. Я сам разберусь.
— Как разберешься? — Нина Павловна не двинулась с места.
— Поезжай, пожалуйста.
Она посмотрела на сына долгим взглядом. Потом на Галину. Потом снова на сына. Видимо, что-то в его тоне убедило ее, что сцену продолжать бессмысленно. Она взяла свою сумку, кожаную, старую, с металлическими застежками, которую, кажется, носила уже лет двадцать.
— Я позвоню завтра, — сказала она. Это тоже была угроза, но уже тихая, на выходе.
— Хорошо, — ответила Галина.
Свекровь ушла. Хлопнула дверь. Потом калитка. Потом тишина.
Галина убрала со стола чашки. Понесла к раковине, пустила воду. За окном уже совсем стемнело, фонарь отражался в стекле, и в этом отражении Галина видела собственное лицо, спокойное, немного усталое, с короткими волосами, которые она перестала красить два года назад и которые теперь были наполовину серыми. Она смотрела на это лицо и думала, что давно не видела его таким отчетливым.
— Галя, — Сергей говорил тихо, почти просительно. — Ты понимаешь, что она не со зла. Она просто привыкла думать по-своему.
— Я понимаю.
— Тогда давай не будем делать из этого драму. Забудем и все.
Галина вытерла чашки полотенцем. Повесила полотенце обратно на крючок.
— Сережа, я хочу, чтобы ты уехал.
Пауза была длиной в несколько секунд.
— Что?
— Уехал. К маме, к другу, куда угодно. Тебе нужно время, мне нужно время. Дальше так не получается.
— Ты серьезно?
— Серьезно.
— Из-за одного разговора?
— Не из-за одного разговора. Из-за восьми лет.
Он встал резко, стул отъехал назад и скрипнул по деревянному полу.
— Это нечестно, Галя. Это нечестно. Я живу здесь, это мой дом.
— Нет. Это мой дом. Тот, который я купила до тебя. И именно поэтому твоя мама и хотела переписать его. Потому что ты сам понимаешь, что прав на него у тебя нет.
— Я вложил в него душу.
Галина посмотрела на него ровно.
— Ты красил веранду. Один раз.
— Ты снова за свое.
— Я отвечаю на то, что ты говоришь.
Он прошел в коридор, и Галина слышала, как он открывает и закрывает дверь в спальню. Потом она пошла следом и остановилась в дверях. Сергей стоял посреди комнаты и смотрел куда-то в сторону шкафа-купе, не двигаясь.
— Ты не выгонишь меня, Галя, — сказал он. Голос у него был спокойным, почти холодным. Таким голосом он говорил редко. — Потому что ты не можешь без меня. Ты привыкла.
— Привыкла, — согласилась Галина. — К тому, что ты здесь. К твоим вещам. К тому, что ты спишь до десяти. К тому, что я объясняю тебе, почему молоко кончилось. Да, привыкла. Плохие привычки тоже привычки.
— Это жестоко.
— Это честно.
Он долго молчал. Потом сел на кровать, спиной к ней, согнувшись, уперев локти в колени.
— Галя, я не могу вот так. Куда я поеду?
— К маме. Она тебя ждет, ты же слышал.
— Мама живет в Твери. Я не собираюсь жить в Твери.
— Это уже не моя забота, Сережа.
— Не твоя забота? — он поднял голову, и в голосе появилась та острота, которая всегда возникала перед тем, как он начинал кричать. Раньше, в первые годы, она его боялась. Сейчас не боялась совсем. — Я твой муж!
— Пока, — сказала Галина. — Юридически пока.
— Ты разводишься со мной?
— Я прошу тебя уехать на два дня. Собери вещи и уедь. Дальше поговорим через юриста или как тебе удобно.
Он встал. Подошел к ней очень близко, и Галина почувствовала запах его кофе и что-то еще, очень знакомое, почти домашнее. Она много лет засыпала рядом с этим запахом. Это было почти больно, не очень, но чуть-чуть.
— Галя, — он перешел почему-то на это ударение, как будто иностранное звучание должно было смягчить. — Мы можем все починить. Я найду работу. Нормальную, постоянную. Клянусь.
— Ты обещал это в марте, в ноябре прошлого года и год назад в феврале.
— В этот раз по-другому.
— Нет, Сережа. Не по-другому.
Он долго смотрел на нее. У него были красивые глаза, это было правдой, карие, теплые, немного грустные, и в первый год Галина не могла на них насмотреться. Сейчас она смотрела в эти глаза и видела только то, что видела, усталого мужчину пятидесяти двух лет, который всю жизнь умел быть обаятельным и так и не научился быть надежным.
— Хорошо, — сказал он наконец. Очень тихо. — Два дня?
— Два дня.
Он отошел к шкафу. Открыл дверцу. Начал снимать с полки какие-то свитера. Галина вернулась на кухню.
Она поставила турку на плиту. Насыпала кофе, налила воды. Зажгла огонь. За окном шел мелкий октябрьский дождь, почти невидимый, но Галина слышала, как он шуршит по подоконнику. Кофе закипал медленно, и она смотрела на пенку, которая начинала подниматься к краям, и думала ни о чем конкретном. Просто смотрела.
Из спальни послышались звуки собирающегося чемодана. Сергей всегда укладывал вещи с грохотом, он не умел делать это тихо. Галина слышала, как хлопает крышка, как гремят замки. Потом тишина. Потом его шаги в коридоре.
Он остановился в дверях кухни с большой сумкой через плечо. Она купила ему эту сумку три года назад, синюю, дорогую, с широким ремнем.
— Я возьму кое-что из кладовки завтра, — сказал он. — Если ты позволишь.
— Приедешь, позвони заранее.
— Позвоню. — Он помолчал. — Галя.
— Да.
— Ты пожалеешь.
Галина сняла турку с огня. Перелила кофе в чашку. Поставила турку обратно на плиту.
— Возможно, — сказала она.
Это был не ответ на его упрек и не согласие с ним. Это была просто правда. Она, может быть, пожалеет. Люди жалеют о многих вещах. Это не значит, что нужно их не делать.
Сергей ушел. Калитка хлопнула второй раз за вечер. Галина слышала его шаги по дорожке, потом они стихли. Электричка в Москву с Солнечногорска ходила до полуночи, он успевал.
Она осталась стоять у плиты.
В доме было тихо. Не той тишиной, которая бывает поздней ночью, когда человек рядом просто спит. Это была другая тишина, объемная и немного непривычная. Галина обвела взглядом кухню. Шкафчики, которые она красила сама в две тысячи двенадцатом. Клеенка на столе с блекло-синим орнаментом, которую пора было менять. Полка с банками и крупами, аккуратная. Маленький горшок с геранью на подоконнике.
Герань она купила сама в этом сентябре на рынке. Просто потому что хотела. Сергей сказал, что она воняет. Галина поставила ее на кухонный подоконник и каждое утро, пока заваривала кофе, смотрела на ее оранжевые цветы.
Теперь никто не говорил ей, что герань воняет.
Она отпила кофе. Он был крепкий и чуть горький, именно так, как она любила. Сергей всегда просил добавить побольше воды, и Галина, когда варила на двоих, разбавляла. Сейчас она сварила себе.
В такой тишине были слышны все звуки дома. Холодильник гудел ровно и немного успокоительно. Труба в ванной чуть постукивала, как всегда в октябре, когда включали отопление. Ветер снаружи качал что-то на веранде, скорее всего, Галина оставила там горшок с засохшим базиликом, надо было занести внутрь.
Она не пошла сразу. Стояла и пила кофе.
Утром завтра у нее была встреча с заказчицей, Людмилой Борисовной, у которой в ноябре юбилей на шестьдесят пять лет и которая хотела «что-то стильное, но без пошлостей». Галина уже набросала концепцию, надо было только откорректировать смету. Еще звонил поставщик из-за скатертей, нужно было перезвонить. Еще не оплачена подписка на сервис для рассылок.
Работы было достаточно. Работа была понятная.
Галина допила кофе. Поставила чашку в раковину.
Потом прошла в прихожую. Открыла ящик под зеркалом, нашла там старый блокнот, где раньше записывала хозяйственные дела. На первой странице было что-то написано рукой Сергея, она не стала читать. Открыла чистую страницу и написала: «Мастер. Фонарь у калитки. Замки поменять».
Замки.
Она подумала об этом секунду. Потом взяла телефон и нашла в контактах мастера, который несколько лет назад ставил замок на кладовку. Написала ему сообщение. «Можете завтра или послезавтра? Нужно поменять замки на входной двери».
Он ответил почти сразу. «Послезавтра в десять могу».
«Договорились», написала Галина.
Она положила телефон на тумбочку в прихожей. Посмотрела на себя в зеркало. В прихожей был один светильник, немного желтоватый, и в нем ее лицо выглядело не хуже и не лучше обычного. Просто лицо. Сорок восемь лет, короткие волосы с сединой, усталость в глазах, которую она сама давно перестала замечать, но которую иногда замечали другие.
Она выключила свет в прихожей.
Вернулась в кухню, зажгла там только маленькую лампу над столом. Взяла с полки ежедневник, открыла на завтрашнем дне. Встреча с Людмилой Борисовной в одиннадцать, звонок поставщику до двенадцати, правка сметы. Всё.
Галина записала после «правки сметы» маленькими буквами: «Позвонить юристу».
Она не знала ни одного юриста лично, но у ее подруги Ларисы был знакомый, который помогал с разводами. Лариса говорила об этом год назад, Галина тогда ответила «не нужно» и сменила тему. Завтра она позвонит Ларисе.
Поздно вечером, уже в десять, Галина прошла по дому. Это был ее ритуал, проверить окна и свет перед сном. Она ходила по комнатам и выключала то, что осталось включенным. Кабинет, она называла кабинетом маленькую комнату, где стоял ее стол с компьютером и стеллажи с папками. Спальня. Небольшая гостиная, где сегодня сидела Нина Павловна.
В гостиной она остановилась. Кресло, в котором сидела свекровь, стояло так же. Сдвинутое чуть вперед, потому что Нина Павловна всегда сидела прямо и немного наклонившись, это была ее поза. Галина смотрела на это кресло и думала о том, что Нина Павловна не позвонит завтра, это было очевидно. Она позвонит Сергею. Они долго будут разговаривать о том, какая Галина неблагодарная и непонимающая. Нина Павловна скажет, что предупреждала. Сергей скажет, что она сложная.
Может быть, она и правда сложная.
Галина задернула штору в гостиной. Плотную, зеленоватую, тяжелую. Она сама ее покупала и сама вешала. Они с Сергеем тогда поспорили о цвете, он хотел светло-бежевые, Галина взяла темно-зеленые, сказав, что бежевые неинтересные. Занавески висели уже четыре года и ей до сих пор нравились.
Она прошла в спальню. Там все было как обычно, кровать застелена, тумбочки по обе стороны. На его тумбочке осталась книга, он читал ее все лето и не дочитал. Галина взяла книгу, посмотрела на обложку. Биография какого-то художника-импрессиониста. Положила на стул у стены, подальше, чтобы она не мешала.
Она легла.
Лежала в темноте и смотрела в потолок.
Сон не шел сразу. Это было нормально. Галина не ждала, что сразу почувствует что-то определенное. Она была слишком практичным человеком, чтобы ждать от себя немедленных правильных эмоций. Внутри было что-то похожее на тот момент, когда долго несешь тяжелые сумки и наконец ставишь их на землю. Не радость. Просто руки пустые.
За окном дождь стал немного сильнее. Галина слышала, как он стучит по крыше. В этом доме крыша всегда немного звучала в дождь, она к этому привыкла давно, еще до Сергея. Этот звук был ее звуком, домашним и понятным.
Она думала о том, что завтра надо занести горшок с базиликом с веранды. Он засох, конечно, но горшок жалко оставлять на холоде.
Думала о встрече с Людмилой Борисовной и о том, что розовые скатерти для юбилея на шестьдесят пять это перебор.
Думала о том, что позвонит Ларисе прямо с утра, до встречи.
Об одном она старалась не думать. О том, как Сергей едет сейчас в электричке с синей сумкой через плечо. Как он сидит у окна и смотрит на темноту за стеклом. Что у него в голове. Это не ее забота больше. Она это знала. Но знать что-то и не думать об этом это разные навыки, и второй у нее пока не очень получался.
Она повернулась на бок.
Утром будет светло. Будет кофе, который она сварит себе. Будет встреча, будет работа, будет звонок Ларисе. Будет мастер послезавтра, который поменяет замки.
Один замок на входную дверь. Новый ключ. Один.
Галина закрыла глаза.
Снаружи октябрь продолжал идти своим чередом, мелкий дождь, голые ветки, желтый фонарь у калитки. Дом стоял тихо, как стоял всегда. Он ждал ее, пока она работала и пока она была занята. Он ждал ее и сейчас.
Наутро она встала в семь. Поставила турку. Пока закипал кофе, вышла на веранду в свитере и тапочках, подняла засохший горшок с базиликом и занесла в кладовку. Земля в горшке была сухая и твердая, стебли почернели. Галина поставила его на полку рядом со старой краской и сломанным светильником, которые тоже давно надо было выбросить.
Вернулась на кухню. Налила кофе. Встала у окна.
Октябрьское утро было серым, но в нем уже что-то светлело. Яблоня стояла совсем голая, и сквозь нее было видно дальнее поле и полосу леса. Галина смотрела на этот пейзаж и пила кофе, горький и крепкий.
Она не думала ни о чем большом. Просто пила кофе и смотрела на яблоню.
В восемь позвонила Лариса.
— Ты как? — спросила она. Лариса всегда звонила в восемь утра, она была жаворонком.
— Нормально, — сказала Галина. — Слушай, ты говорила про юриста по семейным делам. Тот, знакомый. Он еще практикует?
Пауза была короткой.
— Да, — сказала Лариса. — Сброшу тебе контакт.
— Спасибо.
— Галя.
— Да.
— Всё правильно, — сказала Лариса. Просто так, без объяснений и без уточнений.
Галина ничего не ответила. Просто допила кофе.
Контакт пришел через минуту. Галина сохранила его в телефоне и открыла ежедневник. Вписала напоминание между звонком поставщику и правкой сметы.
Потом она закрыла ежедневник, убрала со стола чашку, надела пальто, темно-синее, купленное два года назад, которое Сергей считал слишком строгим. Взяла сумку с папками.
Вышла из дома.
Заперла дверь.
Ключ повернулся привычно и щелкнул. Послезавтра этого ключа не будет. Будет другой.
Галина прошла по дорожке к калитке. Открыла ее. Обернулась на дом. Он стоял так же, как всегда, невысокий, с зеленоватыми ставнями, с голой яблоней сбоку. С фонарем у калитки, который чуть накренился и который надо было выровнять.
Она написала мастеру второе сообщение. «И еще столб у калитки, если несложно».
«Посмотрю», ответил он.
Галина убрала телефон в карман. Пошла к остановке. Ее машина стояла в гараже, но до электрички было пятнадцать минут пешком, и утром она иногда ходила пешком, просто так, потому что любила этот маршрут вдоль деревьев, которые сейчас стояли рыжими и почти облетевшими.
Шла и ни о чем особенно не думала.
Или почти ни о чем.
Где-то в голове, самым краем, она видела синюю сумку в вагоне электрички. Видела кресло в гостиной, сдвинутое вперед. Видела незаконченную картину в кладовке, которую она будет видеть каждый раз, когда полезет за краской или за сломанным светильником.
Но дорога была под ногами, воздух был октябрьский и острый, и в одиннадцать ее ждала Людмила Борисовна с розовыми скатертями, которые нужно было вежливо, но решительно отговорить.
Галина шла.
Дом оставался за спиной и молчал.
Он умел молчать. Она умела тоже.
