Надежда открыла дверь и не сразу поняла, кого видит на пороге. За плечом стояла Галина Васильевна, свекровь, в дождевике до колен, с большим потрёпанным саквояжем в одной руке и зонтом в другой, с которого текли ручейки на коврик у порога.
— Наденька, пусти, а то я вся мокрая, — сказала Галина Васильевна вместо приветствия, уже переступая через порог. — У меня беда, соседи сверху трубу прорвали, вода лилась чуть не сутки, пока я на дачу к сестре ездила. Пришла, а у меня в коридоре лужа по щиколотку, обои отвалились, паркет вздулся. Ремонт теперь затевать надо, а пока жить негде совсем.
Надежда стояла в проходе, держась за ручку двери, и чувствовала, как внутри что то холодеет, хотя объяснить себе этого пока не могла.
— Галина Васильевна, вы… это… надолго? — спросила она осторожно, стараясь, чтобы голос звучал участливо, а не встревоженно.
— Да что ты, милая, какое надолго, — Галина Васильевна уже разувалась, аккуратно ставя мокрые туфли на газету, которую сама же и подстелила, будто заранее знала, что придётся объясняться. — На выходные всего, переночую у вас, а в понедельник мастера придут, оценят, что там с полами делать. Андрюша дома?
Из кухни вышел Андрей, вытирая руки полотенцем, и, увидев мать, расплылся в широкой, почти детской улыбке.
— Мам, ты чего в такую погоду по городу ходишь, ты бы позвонила, я бы за тобой на машине заехал!
— Да я уж как то сама, не старая ещё, — Галина Васильевна обняла сына, оставляя на его футболке мокрый след. — Вот, Наде рассказываю, беда у меня, соседи залили всю квартиру.
— Мам, живи у нас, о чём разговор, — сказал Андрей тем тоном, каким решают вопросы, не требующие обсуждения. — Правда, Надь?
Надежда кивнула, потому что другого ответа тут вроде бы и не предполагалось, а вслух добавила только одно.
— Конечно, Галина Васильевна, располагайтесь.
Саквояж поставили в угол прихожей, зонт повесили сушиться на крючок, где обычно висел Надеждин плащ, и плащ пришлось временно переложить на спинку стула. Это была первая маленькая перестановка, и тогда она ещё казалась совершенно естественной, даже незначительной, из тех вещей, на которые не обращаешь внимания, потому что впереди только выходные.
Ужинали в тот вечер втроём, Галина Васильевна рассказывала про соседей сверху, про вздувшийся паркет, про то, что теперь придётся выбирать новый линолеум, и всё это звучало устало и жалобно, и Надежда, разливая чай, думала о том, что вот бывает же в жизни такое невезение, и что хорошо, что есть куда прийти человеку в трудную минуту. Мысль эта была искренней, и Надежда сама удивилась потом, вспоминая тот вечер, как легко и не задумываясь она её тогда допустила.
Ночью, лёжа в темноте рядом с Андреем, Надежда спросила тихо, чтобы не показаться суетливой.
— Слушай, а надолго это вообще? Ну, пока ремонт там, пока всё утрясётся.
— Да ты что, пару недель максимум, — Андрей уже почти засыпал, голос его был сонным и ленивым. — Мать быстро всё решит, она у меня энергичная.
Надежда улыбнулась в темноте и уснула спокойной, а через два дня, в понедельник утром, обнаружила, что на кухне посуда стоит не так, как она привыкла её ставить. Кастрюли, которые всегда были на нижней полке, оказались на верхней, а сверху, наоборот, спустились вниз, туда, где раньше хранились специи.
— Галина Васильевна, вы посуду переставили? — спросила Надежда за завтраком, стараясь, чтобы вопрос прозвучал легко, почти шутливо.
— Ой, да, Наденька, извини, я привыкла, чтобы тяжёлое внизу стояло, а лёгкое наверху, у меня так всю жизнь было заведено, так удобнее и для спины полезнее, поверь мне, я же дольше живу, знаю, что говорю, — Галина Васильевна произнесла это одной фразой, без остановки, и тут же перевела разговор на другое, спросив, не найдётся ли в доме йода, потому что она вчера палец обо что то зацепила.
Надежда хотела было сказать, что ей самой так удобнее, как было раньше, но слова почему то застряли, и она просто кивнула, достала йод из аптечки и подумала, что это всё же мелочь, недели через две всё вернётся на свои места.
Через неделю выяснилось, что мастера ещё не приходили оценивать паркет, потому что управляющая компания завалена заявками после того ненастья, которое прошло по всему городу, и очередь до Галины Васильевны дойдёт нескоро. Ещё через неделю Галина Васильевна привезла первую сумку с личными вещами, из тех, что называют предметами первой необходимости, а потом ещё одну, и в один из вечеров Надежда, вернувшись с работы, обнаружила, что горшки с её любимыми фиалками, которые всегда стояли на подоконнике в гостиной, теперь переехали на балкон.
— А фиалки почему на балконе? — спросила она у мужа, снимая пальто.
— Мама сказала, что от них пыльца летит и у неё аллергия начинается, — Андрей пожал плечами, глядя в телевизор, будто вопрос был совсем незначительным. — Ей там на подоконнике удобнее вязание держать, у окна свет лучше.
Надежда прошла на балкон, посмотрела на свои цветы, которые она выращивала три года, с рассады, которую ей когда то подарила подруга, и почувствовала укол досады, но вслух сказала только.
— Ладно, переживут и на балконе.
Прошёл месяц. Паркет у Галины Васильевны, по её словам, «ещё сохнет», хотя от воды прошло уже достаточно времени, чтобы высохнуть могло бы даже дерево в лесу. В квартире появился комод, массивный, тёмного дерева, с резными ручками, который перевезли на грузовой машине двое рабочих в один из выходных дней. Комод поставили в спальню, потому что, как объяснила Галина Васильевна, в её временной комнате, то есть в бывшем кабинете Андрея, места для него не хватало, а спальня достаточно просторная.
— Мам, ну зачем тебе в нашей спальне комод, у нас там и так шкаф есть, — попробовал возразить Андрей, но без особой настойчивости в голосе.
— Андрюша, там мои вещи, документы, фотографии твоего отца, я не могу это всё в чужом углу держать, — ответила Галина Васильевна тоном, не терпящим дальнейших обсуждений, и комод остался стоять в спальне, занимая половину стены и делая проход к окну узким и неудобным.
Надежда молчала, потому что каждый раз, когда она открывала рот, чтобы сказать что то против, слова Галины Васильевны звучали настолько разумно и по хозяйски убедительно, что спорить с ними казалось почти неприличным, будто споришь не с человеком, а с самой логикой быта.
Через два месяца после того дождливого вечера в квартире появился кот. Рыжий, крупный, с независимым выражением на морде, он появился однажды в субботу вместе с Галиной Васильевной, вернувшейся с рынка.
— Это Персик, — представила его Галина Васильевна так, будто речь шла о новом члене семьи, приехавшем погостить. — Соседка отдала, у неё их целых пять, а этот самый смирный, я решила, что нам как раз такого не хватает, для уюта.
Надежда, у которой на кота была лёгкая аллергия, о чём Галина Васильевна прекрасно знала, потому что Надежда упоминала об этом ещё на их первой встрече три года назад, стояла в дверях и смотрела, как Персик деловито обходит квартиру, обнюхивая углы, будто уже составляет план, где ему спать.
— Галина Васильевна, у меня же аллергия на кошачью шерсть, — сказала Надежда, стараясь говорить спокойно.
— Ой, да это временно, к шерсти привыкают, я слышала, у многих со временем проходит, — отмахнулась свекровь, уже насыпая коту корм в блюдце, которое почему то оказалось из Надеждиного любимого сервиза. — Ты просто попей антигистаминное первое время, а там организм адаптируется.
Надежда попила антигистаминное. Организм не адаптировался, но чихать она стала реже, потому что привыкла держаться подальше от кресла, где обычно располагался Персик, и коврика у батареи, который стал его любимым местом.
Так шли месяцы. Распорядок дня в квартире постепенно, но неуклонно перестроился под привычки Галины Васильевны. Завтрак теперь подавался в семь утра, потому что Галина Васильевна вставала рано и не любила есть в одиночестве, хотя раньше Надежда с Андреем завтракали в восемь, наспех, перед выходом на работу. Телевизор в гостиной по вечерам был занят программами, которые смотрела свекровь, потому что, как она говорила, ей нужно «быть в курсе новостей», а Надежда с Андреем пересели смотреть фильмы на маленький экран в спальне, где теперь наполовину закрывал вид массивный комод. Стирку Галина Васильевна взяла на себя, объяснив, что ей всё равно нечем заняться днём, но стирала она по своему усмотрению, и любимая блузка Надежды однажды села после неправильной температуры, а Галина Васильевна только развела руками, сказав, что «видимо, ткань такая, некачественная».
Надежда терпела. Она была из тех людей, кто прежде чем ссориться, семь раз подумает, и в её голове укладывалось простое рассуждение, свойственное многим женщинам, оказавшимся в подобной ситуации совместного проживания со свекровью, а именно, что конфликт с матерью мужа редко заканчивается победой невестки, зато почти всегда заканчивается испорченными отношениями в семье, обидами на годы вперёд и репутацией скандальной особы, которую сложно потом изменить. Поэтому Надежда выбрала путь дипломатии, путь маленьких уступок и молчаливого терпения, который, как ей казалось тогда, был самым разумным.
— Андрей, а тебе не кажется, что твоя мама у нас уже слишком, ну, обосновалась? — спросила она однажды вечером, когда Галина Васильевна уехала навестить подругу и в квартире наконец стало тихо.
— Надь, ну ты же понимаешь, ей просто некуда деваться, — Андрей смотрел в телефон, отвечая рассеянно. — Как только с квартирой разберётся, сразу съедет, ты же видишь, она сама переживает из за этого.
— Прошло уже почти полгода, Андрюш.
— Ну ремонт же, сама знаешь, как это долго тянется, у людей годами делают, — он наконец поднял глаза от телефона и посмотрел на жену с каким то беспомощным, извиняющимся выражением, которое Надежда уже начинала узнавать и которое означало, что дальше разговора не будет, потому что Андрей просто не хотел, не мог или не считал нужным вступать в конфронтацию с матерью.
Так повторялось из раза в раз. Надежда пыталась поднять тему, Андрей уходил от прямого ответа, ссылаясь то на занятость матери, то на её преклонный возраст, то на то, что «не будем же мы выгонять родного человека на улицу», и постепенно Надежда поняла одну важную вещь про своего мужа, а именно, что он привык быть в этой семье наблюдателем, а не участником, что мать его воспитала так, что любое её решение казалось ему естественным ходом вещей, и что просить его встать на сторону жены против матери значило просить его пойти против чего то, заложенного в нём с детства гораздо глубже, чем обычная семейная привычка.
Первый год прошёл в этом хрупком равновесии. Надежда работала в проектной компании, занималась документацией, и работа давала ей возможность проводить дома меньше времени, чем хотелось бы Галине Васильевне, что временами вызывало у свекрови лёгкое неодобрение, высказываемое, впрочем, в форме заботливых замечаний.
— Наденька, ты опять допоздна на работе, а Андрюша голодный сидит, — говорила она, когда невестка возвращалась в восьмом часу. — Я, конечно, покормила его, не переживай, но всё же семья это семья, надо бы пораньше приходить.
Надежда однажды попробовала мягко напомнить, что зарабатывает наравне с мужем и что задержки на работе связаны с проектами, а не с нежеланием быть дома, но Галина Васильевна выслушала это с таким видом, будто речь шла о вещах, не заслуживающих серьёзного обсуждения, покивала и через минуту заговорила о чём то совершенно другом, о том, что видела на рынке хорошую скумбрию и надо бы её пожарить на ужин.
Второй год начался с того, что паркет в квартире Галины Васильевны, по её словам, «наконец высох», но ремонт, как оказалось, требовал полной замены полов, а на это нужны деньги, которых у пенсионерки не было в достаточном количестве, и она стала откладывать, копить, а заодно объяснять, что «жить в двух местах туда сюда просто нет никакого смысла, пока ремонт не закончится полностью». Надежда к тому моменту уже понимала, что фраза про ремонт стала своего рода постоянной декорацией, за которой скрывалось нечто иное, а именно нежелание возвращаться в свою квартиру, где, судя по редким обмолвкам, было тихо и одиноко, тогда как здесь, у сына, была живая семья, был человек, за которым можно ухаживать, распорядок, который можно устанавливать, и роль хозяйки дома, к которой Галина Васильевна, судя по всему, привыкла быстро и охотно.
Однажды, в разговоре с подругой Ольгой, с которой они дружили ещё со студенческих лет, Надежда призналась во всём, что накопилось.
— Понимаешь, я уже сама не знаю, чья это квартира, — говорила она, помешивая ложечкой кофе в кафе неподалёку от работы. — Она всё переставила по своему, кота завела, хотя знает, что у меня на него реакция, готовит то, что нравится ей, а не нам с Андреем, телевизор смотрит когда хочет, я уже забыла, когда мы с мужем вдвоём хотя бы фильм посмотрели без её комментариев из соседней комнаты.
— А ты Андрею говорила прямо, без экивоков, что так больше не может продолжаться? — спросила Ольга, глядя на подругу с сочувствием.
— Говорила, конечно, только он каждый раз находит причину, почему ещё не время, — Надежда вздохнула. — Знаешь, это как в той поговорке про лягушку в кастрюле, воду постепенно нагревают, и она не замечает, как свариться может. Вот у нас так же, каждый месяц по чуть чуть, и вроде каждая отдельная перемена не такая уж страшная, а вместе они уже превратились в целую другую жизнь, совсем не ту, которую мы себе представляли, когда женились.
— Может, тебе поговорить с ней самой, напрямую?
— Пробовала, один раз даже почти прямо сказала, что хотела бы, чтобы квартира вернулась к прежнему виду, — Надежда усмехнулась невесело. — А она мне в ответ такую длинную историю рассказала про то, как тяжело ей одной, как она всю жизнь положила на сыновей, как теперь на старости лет ей даже приткнуться некуда, что я после этого разговора чувствовала себя последней эгоисткой недели две. Она умеет так повернуть, что ты сама начинаешь извиняться, хотя вроде бы претензии были у тебя.
Эта беседа с психологией семьи, отношениями со свекровью и бытовыми конфликтами, знакомая многим женщинам, которые сталкивались с похожей ситуацией совместного проживания, оставила у Надежды ощущение, что выход надо искать не в лобовом столкновении, а в чём то более тонком, более обходном, но какой именно путь это должен быть, она пока не представляла.
Между тем в семье появилась ещё одна деталь, важная для всего дальнейшего хода событий, а именно постоянные упоминания Галиной Васильевной о старшем сыне, Игоре. Игорь был на четыре года старше Андрея, жил в отдельном доме на окраине города, был женат на женщине по имени Марина, которая работала дизайнером интерьеров и, по словам самой Галины Васильевны, зарабатывала очень достойно и вообще была особой самостоятельной, современной, вечно занятой своими проектами.
— Игорёк весь в отца пошёл, хозяйственный, деловой, — говорила Галина Васильевна почти каждый раз, когда речь заходила о старшем сыне, и в голосе её слышалась особая теплота, которой не было, когда она говорила об Андрее. — Дом себе построил, участок какой, две машины в гараже. Умница мальчик, всегда таким был, ещё в школе всё сам, всё своими руками.
Надежда заметила эту разницу в интонациях довольно быстро, ещё в первые месяцы совместного проживания, и сначала списывала это на естественную материнскую гордость успехами старшего, но со временем стала понимать, что дело тут не только в успехах. Галина Васильевна восхищалась Игорем той особой восхищённой манерой, с которой люди говорят о ком то недосягаемом, о ком то, кто редко бывает рядом, но чьё редкое присутствие ценится тем сильнее. Игорь с семьёй жил своей жизнью, приезжал к матери нечасто, звонил, судя по всему, тоже не каждую неделю, был человеком занятым, увлечённым собственным бизнесом, связанным с поставками строительных материалов, и матери доставалось от него внимания ровно столько, сколько хватало, чтобы поддерживать образ заботливого сына, но не настолько много, чтобы это внимание стало обременительным для него самого.
— Игорёк давно не заезжал, — вздыхала Галина Васильевна время от времени, глядя в окно. — Занятой очень, у него сейчас большой заказ, целый бизнес центр материалами обеспечивает.
Именно в один из таких вечеров, когда свекровь особенно тепло говорила про старшего сына, вспоминая, как он маленьким чинил ей утюг и как в юности защитил её честь в очереди в магазине, у Надежды впервые мелькнула мысль, которая потом станет основой всего плана. Мысль была простой и в то же время удивительно точной, будто щёлкнул выключатель, и в тёмной комнате наконец загорелся свет. Мысль звучала примерно так, что если Галина Васильевна так восхищается старшим сыном, если она считает его самым достойным, самым хозяйственным, самым похожим на покойного отца, то, возможно, где то в глубине её души живёт и особое желание быть рядом именно с ним, заботиться именно о нём, но это желание блокируется тем простым обстоятельством, что Игорь, занятый и самодостаточный, никогда прямо не приглашал мать пожить у него подольше, а сама Галина Васильевна, при всей своей напористости, всё же не решалась навязываться туда, где её не звали открыто, предпочитая более гостеприимный дом младшего сына, где её принимали без вопросов и где, что немаловажно, роль хозяйки досталась ей быстро и без всякого сопротивления.
Надежда не стала торопиться с этой мыслью, она носила её в себе несколько недель, обдумывая, взвешивая, примеряя к разным обстоятельствам их жизни, потому что понимала, что ошибка в таком деле может обойтись очень дорого, испортить отношения окончательно, а то и вовсе развалить брак, если Андрей узнает, что жена что то затевает против его матери. Житейская мудрость подсказывала Надежде, что действовать нужно медленно, аккуратно, без единого прямого слова, которое можно было бы потом припомнить, без единого действия, которое можно было бы назвать интригой.
Третий год начался как обычно, с тем же распорядком, с тем же комодом в спальне, с тем же Персиком, разлёгшимся на любимом кресле, с теми же завтраками в семь утра. Но именно этой весной Надежда начала аккуратно, слово за словом, выстраивать разговоры, которые должны были привести к нужному результату.
Начала она издалека, с как бы невинного интереса к жизни старшего сына.
— Галина Васильевна, а как там Игорь, Марина? Давно у них не были, — спросила она однажды за ужином, когда Андрей вышел на кухню за добавкой.
— Да что там, всё так же, — Галина Васильевна отложила вилку и вздохнула, как делала всегда, заводя речь о старшем. — Марина вечно в разъездах, у неё теперь какой то большой заказ в другом городе, чуть не каждую неделю летает. А Игорёк один дома остаётся, представляешь, в таком доме огромном совсем один.
— Ой, а как же он там, готовит сам, убирает? — Надежда постаралась вложить в голос ровно столько сочувствия, сколько нужно, не больше и не меньше.
— Да какой из него готовит, он же мужчина, у него руки совсем не для кухни созданы, у них там домработница приходящая, но ты же понимаешь, наёмный человек это не то, — Галина Васильевна покачала головой с видом человека, знающего истину, недоступную остальным. — Разве наёмная женщина будет так же заботиться, как родная мать? Она придёт, полы протрёт, пыль смахнёт, и всё, а душевного тепла в доме от этого не прибавится.
Эта фраза про душевное тепло стала для Надежды первым обнадёживающим знаком, и она решила развивать эту линию дальше, но не спеша, растягивая на недели, а то и месяцы, вплетая нужные детали в самые обычные разговоры так, чтобы Галина Васильевна сама постепенно пришла к нужным выводам, будто это были её собственные мысли, а не подсказанные кем то со стороны.
Через несколько недель Надежда, вернувшись с работы, как бы между прочим упомянула, что случайно встретила знакомую, которая живёт по соседству с Игорем.
— Она говорит, дом у них такой мрачноватый снаружи стал, шторы какие то тёмные повесили, — сказала Надежда, накрывая на стол. — Говорит, раньше светлее было, а теперь будто и не живёт там никто весёлый, всё как то уныло смотрится.
— Да ну, — Галина Васильевна вскинула брови, — я и не знала, что там со шторами что то поменяли. Марина, наверное, дизайн новый затеяла, она же по этой части профессионал, может, ей так нравится.
— Может, и так, — согласилась Надежда легко, не настаивая, но семя было брошено, и она видела, как в глазах свекрови мелькнуло что то похожее на беспокойство, тень сомнения в компетентности невестки, которую, по всей видимости, Галина Васильевна и без того недолюбливала, судя по прежним обрывочным замечаниям про то, что «Марина всё по каталогам живёт, а не по душе».
Дальше Надежда действовала ещё тоньше. Она завела привычку интересоваться здоровьем Игоря, спрашивая как бы невзначай, не простужен ли он, не похудел ли в последнее время, ведь холостяцкая жизнь, даже временная, редко бывает питательной. Она рассказывала придуманные, но правдоподобные истории про мужчин, которые остаются одни в доме, пока жёны в командировках, про то, как быстро запускается хозяйство, если рядом нет заботливой женской руки, про то, как в таких домах скапливается пыль, а в холодильнике заканчиваются нормальные продукты, остаются только полуфабрикаты. Она делала это без нажима, разбавляя такими же незначительными разговорами о погоде, о работе, о ценах в магазинах, так что ни один отдельный разговор не выглядел подозрительным, но вместе они складывались в определённую картину, которую Галина Васильевна начинала видеть всё яснее.
— Слушай, а может, съездить к Игорьку, проведать, пока Марина в разъездах, — сказала однажды сама Галина Васильевна, и в голосе её звучала уже настоящая тревога. — А то мало ли, вдруг он там совсем один, не ест толком.
— Так съездите, конечно, — с готовностью откликнулась Надежда. — Вы же так по нему соскучились, я же вижу, как вы про него говорите, у вас глаза сразу другими становятся. Заботливая мать не должна себя ограничивать, если сердце тянется к сыну.
Это была, пожалуй, самая рискованная фраза за всё время, потому что она напрямую апеллировала к материнским чувствам, но Надежда произнесла её с такой искренностью в голосе, что даже сама на мгновение поверила собственным словам, а Галина Васильевна восприняла их именно так, как и было задумано, то есть как проявление участия невестки, а не как подталкивание к отъезду.
Через два дня Галина Васильевна позвонила Игорю. Надежда, находясь в соседней комнате, слышала обрывки разговора, и хотя не могла разобрать всех слов, интонации матери, взволнованные, чуть встревоженные, говорили сами за себя.
— Игорёк, сынок, ты как там, не голодный, шторы правда тёмные повесили, я слышала… да не важно от кого, слышала и всё… а Марина когда возвращается… ну вот видишь, целую неделю ещё… а может, я приеду к тебе на выходные, посмотрю, как ты там устроился, приготовлю тебе чего нибудь нормального, а то домработницы эти разве понимают, как правильно суп варить…
Разговор длился долго, и когда Галина Васильевна вернулась в гостиную, лицо у неё было оживлённым, почти помолодевшим, каким Надежда его почти не видела за все три года.
— Игорёк сказал, приезжай, конечно, мам, — сообщила она с плохо скрываемым удовольствием. — Говорит, соскучился, говорит, действительно домработница у них так себе готовит, всё какое то пресное, диетическое, а он мужчина работающий, ему сытное нужно.
— Вот видите, а мы тут переживали зря, — сказала Надежда, стараясь, чтобы голос звучал ровно, без и тени торжества, хотя внутри у неё в этот момент разливалось нечто похожее на облегчение пополам с азартом, тем особым азартом, который знаком каждому, кто долго выстраивал сложную комбинацию и наконец увидел, что она начинает срабатывать.
В пятницу вечером Галина Васильевна начала собирать вещи. Собиралась она обстоятельно, будто в дальнюю дорогу, доставая из шкафов и из того самого массивного комода одну сумку за другой, укладывая в них не только одежду, но и кухонную утварь, которую, по её словам, «Игорьку пригодится, а то у них там всё современное, но не такое удобное, как моя старая ковшик и сковородка».
— Мам, ты как будто насовсем переезжаешь, — заметил Андрей, наблюдая за сборами с некоторым удивлением. — Ты же на выходные вроде.
— Ну а вдруг задержусь немного, посмотрю, как там дела у Игорька, может, и подольше побуду, если понадоблюсь, — ответила Галина Васильевна, не отрываясь от своего занятия. — Тем более скоро Марина опять в командировку собирается, я слышала, у неё ещё один проект намечается в другом городе, так что мужчина совсем один дома останется, ему поддержка нужна будет.
Надежда, услышав это, почувствовала, как внутри неё что то распрямляется, будто долго сжатая пружина наконец получила свободу, но постаралась не показывать этого чувства ни единым мускулом лица, продолжая помогать свекрови складывать вещи с деловитой и совершенно спокойной невозмутимостью.
— А кота куда денем, Персика? — спросила Надежда, укладывая в сумку кошачью миску.
— Персика придётся тоже забрать, он ко мне привык, — Галина Васильевна на секунду задумалась. — У Игорька дом большой, ему кот совсем не помешает, там даже приятнее будет, живность в доме.
Надежда мысленно возликовала при мысли о том, что и кот, вместе со своей шерстью и лотком, наконец покинет квартиру, но вслух сказала только.
— Конечно, ему там будет хорошо, простор какой.
Комод, впрочем, забрать сразу не получилось, потому что для его перевозки требовалась отдельная машина, и Галина Васильевна пообещала, что «заедет за ним позже, когда с Игорьком всё утрясётся», оставив тем самым тонкий, но заметный намёк на то, что переезд к старшему сыну не задумывался как краткосрочный визит.
В субботу утром за Галиной Васильевной приехал сам Игорь, крупный мужчина с уверенными манерами, очень похожий на мать чертами лица, но в отличие от неё немногословный. Он загрузил сумки в машину, поздоровался с Андреем крепким рукопожатием, вежливо кивнул Надежде, взял на руки Персика, который, надо отдать ему должное, воспринял эту перемену обстановки с философским спокойствием, свойственным котам, и уже через полчаса машина отъехала от дома, увозя Галину Васильевну навстречу новой заботе, а точнее, как понимала Надежда, навстречу новому дому, в котором её, как и здесь три года назад, впустили из добрых побуждений, а там уже как пойдёт.
Когда машина скрылась за поворотом, Андрей и Надежда некоторое время стояли молча в подъезде, будто не совсем веря, что это действительно произошло.
— Ну вот, — сказал наконец Андрей с таким выражением, будто сам не до конца понимал, что чувствует, облегчение или лёгкую растерянность. — Тихо теперь будет.
— Пойдём домой, — ответила Надежда, беря его за руку, и в этом простом жесте было больше, чем в любых словах, которые она могла бы сказать в тот момент.
Дома первым делом Надежда открыла окна, впуская в квартиру воздух, будто хотела выветрить не только запах кошачьего наполнителя, который так и не успел до конца выветриться за три года, но и что то ещё, менее осязаемое, но не менее ощутимое. Потом она подошла к комоду, стоявшему в спальне тёмной глыбой посреди светлой комнаты, и провела рукой по резным ручкам.
— Андрей, а давай мы его на дачу отвезём, к твоему дяде Косте, он говорил, что ему для гаража нужна какая нибудь мебель для хранения инструментов, — предложила она. — Или вообще продадим, объявление дадим, всё равно места он занимает столько, что проходу нет.
Андрей посмотрел на комод, потом на жену, и в его глазах Надежда впервые за долгое время увидела что то похожее на понимание, настоящее, не показное.
— Давай продадим, — сказал он. — Мама всё равно теперь у Игоря, ей там комод точно не нужен, у них своя мебель шикарная стоит, дизайнерская же.
В воскресенье они вдвоём вынесли комод на лестничную площадку, чтобы через два дня его забрали покупатели, откликнувшиеся на объявление в интернете, а на освободившееся место в спальне Надежда сразу же поставила небольшое трюмо, которое давно присматривала в магазине, но которое всё это время негде было разместить.
Вечером того же дня они заказали пиццу, большую, с двойным сыром, ту самую, которую Галина Васильевна никогда не признавала, называя её «не едой, а химией», и, сидя на диване перед телевизором, включив первый попавшийся фильм, о котором никто заранее не спрашивал разрешения, Надежда чувствовала странное, почти забытое ощущение того, что квартира снова принадлежит именно им, ей и Андрею, что здесь снова можно расставлять посуду так, как удобно ей самой, держать цветы там, где они лучше растут, и смотреть кино, не дожидаясь, пока освободится телевизор от вечерних новостей.
Персик, впрочем, звонил о себе напоминанием ещё несколько дней, потому что то тут, то там в квартире обнаруживалась рыжая шерсть, застрявшая в ковре или в складках занавесок, и Надежда, находя очередной клочок, только усмехалась про себя, думая о том, как причудливо иногда устроена жизнь, а вслух ничего не говорила.
Прошло около двух недель. Галина Васильевна звонила пару раз, рассказывала, как обустраивается у Игоря, какая у них там прекрасная кухня, оборудованная по последнему слову техники, хотя, по её словам, «готовить там всё равно приходится мне, потому что Марина всё какие то полуфабрикаты из магазина покупает, разве это еда», и в этих словах Надежда слышала знакомые нотки, те самые, с которых когда то начиналось её собственное трёхлетнее испытание, только теперь эта история разворачивалась в другом доме, с другими действующими лицами, и о том, чем она закончится, Надежда старалась не думать, потому что это было уже не её дело, не её квартира, не её распорядок дня.
Однажды вечером, когда они с Андреем ужинали вдвоём, при свечах, которые Надежда зажгла просто потому, что могла себе это позволить без лишних комментариев, Андрей вдруг спросил, отодвигая тарелку.
— Слушай, а мама надолго туда уехала, как думаешь?
Надежда посмотрела на мужа долгим взглядом, в котором смешались и лёгкая ирония, и что то похожее на понимание того, как устроена жизнь вообще, и ответила спокойно, почти безмятежно.
— Знаешь, Андрюш, я думаю, что это, как говорится, дело житейское. Кто ж знает, сколько продлится ремонт у соседей сверху в её собственной квартире.
