— Антонина Петровна, это Алиса. Слышите меня. Алле.
— Слышу, слышу. Алиса, здравствуй. Голос у тебя какой-то… случилось что.
— Случилось. Я вашего сына выгнала. Собрала его шмотки, все пакеты и сумки, выставила на обочину у подъезда. Девятиэтажка на Строителей, дом пятнадцать. Пусть забирает и катится.
— Как выгнала. За что. Денис, он же…
— Он мне полтора года лапшу на уши вешал. Безработный, долгов набрал, по алиментам задолженность, справки подделывал. Я больше с ним жить не намерена. Забирайте. Всё, я на работу опаздываю.
В трубке запиликали короткие гудки. Антонина стояла у окна, прижимая мобильник к уху так, будто он мог укусить. Внутри кольнуло и замерло, словно кто-то резко дёрнул струну, и она повисла, дрожа. Опустила руку, посмотрела на аппарат, на экране ещё светилось имя «Алиса», контакт с фотографией улыбающейся девицы с крашеными волосами. Антонина набрала сына, но там гудки шли долго, а потом включился автоответчик. «Денис, сынок, перезвони, это срочно». Голос её прыгал, она сама заметила. Положила телефон на клеёнчатую скатерть, ту самую, что когда-то покупала с ним ещё подростком, с выцветшими нарисованными ромашками. Клеёнка липла к локтям, и она отодвинула её, пытаясь собраться.
В посёлке стояла та особенная тишина, когда даже куры у соседки Зинаиды затихают к обеду, и слышно лишь, как гудит холодильник, старый «Орск», рыкающий с перебоями. Антонина натянула плащ, тот самый, болоньевый, с затёртыми локтями, повязала платок, поправила очки. Сунула в кошелёк деньги, запасённые на оплату света, пересчитала их дрожащими пальцами. Ладно, хватит на автобус и на такси, если понадобится. Вышла из калитки, и тут же столкнулась с Зинаидой, которая вытряхивала половик.
— Тоня, ты куда на ночь глядя. Случилось что.
— Да в город надо, по делам. Потом расскажу. Сыну позвонили. С Денисом что-то.
— Ой, с Денисом твоим. Вечно у него что-то. Ладно, беги. Смотри, автобус через пятнадцать минут.
Антонина почти бежала к остановке. Дорога разбитая, гравийная, в колеях стояла вода, хотя дождя не было, просто грунтовые воды так выпирали. У остановки, крашенной в зелёный облупившийся цвет, уже топтались две бабки с сумками-тележками. Они поздоровались, Антонина ответила невпопад. В голове стучали слова Алисы: безработный, долги, подделывал. Подделывал справки. Сын, её Денис, который всегда хвастался, как он решает сложные вопросы в своём офисе, как получает премии. Она ещё в прошлом году звонила ему, спрашивала, когда он приедет сменить шифер на сарае, а он отвечал, что работы много, проекты горят. И она гордилась. Теперь внутри разворачивалась пустота.
Автобус был тот же древний «ПАЗик» с потрескавшимися дерматиновыми сиденьями и запахом бензина вперемешку с нагретой резиной. Она села к окну, прислонилась лбом к холодному стеклу. Покачивало. За окном плыли сначала посёлок с покосившимися заборами, потом лесополоса, потом промзона с ржавыми ангарами. Она думала о том, как всё хорошо было раньше. Родила Дениса поздно, под сорок, муж тогда уже ушёл из семьи. Ушёл, оставив её с трёхлетним сыном и углами старого родительского дома. Она работала на прядильной фабрике, потом сторожем, мыла полы в администрации, таскала мешки с картошкой на рынок. Всё ради Дениса. Купила ему компьютер, когда они только появлялись, одёжку модную, курточки, чтобы не хуже других. Он учился хорошо, без троек, в институт на бюджет поступил, на менеджмент. Она плакала от счастья, когда он заселялся в общежитие. Потом он устроился в неплохую контору, сначала курьером, потом менеджером. Зарплата росла, он купил себе машину. Потом познакомился с Олесей, женился, родилась внучка Лизонька. Но с Олесей не сложилось. Развелись через пять лет, и Антонина жалела, что Денис мало общается с внучкой. Но верила, что он платит алименты аккуратно, он же говорил: «Всё высылаю, мам, без задержек». Потом появилась Алиса, красивая, уверенная, работала то ли логистом, то ли кем-то в транспортной компании, Антонина точно не помнила. Денис переехал к ней в городскую квартиру. Антонина ездила редко, Денис отговаривал: «У нас ремонт, не до гостей». И она понимающе кивала, присылала варенье, соленья, однажды засолила грибы и передала с оказией.
А теперь вдруг это. Выгнала, вещи на обочине.
Автобус дёрнулся, подпрыгнул на яме. Антонина прижала к груди сумку. Ключи от дома она нащупала в кармане, словно они могли успокоить. За окном замаячили высотки, магазинчики, заправка. Она вышла на конечной, переспросила у водителя, как пройти на Строителей. Тот махнул рукой: «Через дворы, наискосок, там увидите девятиэтажку».
Ноги не слушались, стоптанные туфли скользили по плитке. Она прошла мимо палисадника с чахлыми бархатцами, мимо мусорных баков, на которых восседала ворона. Строителей, 15. Девятиэтажка серая, с трещинами на балконах. Угол дома, дорога, и правда, у самого асфальта на обочине, прямо на пыльной траве, примятой колёсами, высилась куча вещей. Три клетчатых баула, какие возили ещё в девяностых «челноки», несколько рваных чёрных полиэтиленовых пакетов, коробка из-под обуви, перемотанная скотчем, из неё свисал белый шнур от зарядки. Сверху лежала подушка в разводах от пера, приваленная к дорожному знаку «Пешеходный переход». На одном из баулов сидел мужчина. Антонина прищурилась. Сердце бухнуло. Это был Денис.
Он сидел, скрючившись, уткнувшись в телефон. Футболка мятая, растянутая у ворота, спортивные штаны с белёсыми катышками, на ногах тапочки, те самые резиновые шлёпанцы для душа. Волосы сальные, прилипшие ко лбу, трёхдневная щетина на подбородке. Она приблизилась, запах пота смешался с бензиновой гарью от дороги. Денис поднял голову. Увидел мать. Лицо его на мгновение сморщилось в гримасу недовольства, но тут же разгладилось в деланное облегчение.
— О, мать. Ну наконец-то. Холодно тут сидеть, ветром продувает. Ты чего так долго.
— Я сразу, как Алиса позвонила, собралась и поехала. Денис, что произошло, сынок.
— А то не видишь. Выперла меня Алиска. Психованная. Давай, грузиться будем, поехали домой. Вызывай такси, у меня телефон почти сел.
Антонина стояла перед этим натюрмортом, и в горле пересохло. Она наклонилась, хотела обнять его, но он отстранился, поморщившись: «Да ладно, не здесь же». Она одёрнула руку. Принялась вытаскивать из сумки старенький кнопочный телефон, чтобы заказать такси, как делала Зинаида. Пальцы не слушались, два раза ошибалась. Денис смотрел на неё, поджав губы.
— Ну что ты как неживая. Вон, через улицу диспетчерская, сходи закажи. А я пока пакеты подтяну.
— Ты хоть скажи, из-за чего она тебя. Алиса что-то про долги, про справки…
— Мам, давай потом. Дома поговорим. Не устраивай тут сцен. И так на меня люди смотрят.
Действительно, из окон выглядывали любопытные. Антонина заторопилась, сбегала в диспетчерскую, заказала машину. Потом они вдвоём таскали эти тюки к бордюру. Она хватала пакеты, один лопнул, и оттуда вывалился старый ежедневник, вилка и галстук в пятне. Антонина подбирала, прижимая к груди. Денис пыхтел, волоча баул. Подушку он пихнул ногой. Подъехала белая «Киа», водитель помог загрузить. Денис плюхнулся на заднее сиденье, мать села рядом. Всю дорогу он молчал, смотрел в телефон, что-то печатал. Антонина же разглядывала его руки. Обкусанные ногти с заусенцами, подрагивающие пальцы. Костяшки побелевшие. Она спросила тихо: «Ты хоть ел сегодня». Он, не отрываясь: «Нет. В холодильнике пусто, она даже пачку пельменей забрала». Антонина вздохнула, сглотнула ком.
Дом встретил их запахом старой древесины и засыхающей на плите гречневой каши. Палисадник зарос, два куста смородины, поленница, треснувший шифер на крыше сарая, залатанный рубероидом, который хлопал на ветру. На верёвке висело выцветшее полотенце, забытое с утра. Антонина отперла калитку, пропуская сына вперёд. Денис сразу направился в дом, даже не оглядевшись. Внутри узкий коридор, комод, на нём зеркало, отражающее её бледное лицо. На кухне всё та же липкая клеёнка с ромашками. Денис прошёл к холодильнику, открыл, заглянул.
— Мам, пожрать чего есть.
— Котлеты есть. Вчерашние, правда, холодные. И суп с клёцками.
— Давай котлеты. Разогрей. И хлеба.
Антонина зажгла конфорку, поставила сковороду. Руки действовали сами, по привычке. Она разогрела три котлеты, нарезала хлеб толстыми ломтями, налила в кружку чай. Денис сел за стол, подвинув сахарницу. Ел он быстро, чавкал, крошил хлеб на клеёнку. Антонина сидела напротив, подперев щёку рукой, и разглядывала его макушку с наметившейся залысиной, потрёпанную футболку с эмблемой какого-то давнего спортивного фестиваля. Он жевал и не поднимал глаз.
— Денис. Сынок. Объясни мне толком, что произошло. Алиса сказала, что ты безработный уже полтора года. Это как же так. Ты же говорил, что повысили, что командировки, что проекты.
Денис дожевал, отодвинул тарелку, потянулся за чаем. Отпил громко.
— Ну уволили меня. Сократили. Год назад. Я искал, но ты не представляешь, что творится на рынке. Кому нужен мужик после тридцати пяти без связей. Молодых везде берут. Я рассылал резюме, на собеседования ходил, но им подавай два высших и готовых клиентов.
— Но как же вы жили. Алиса работала. А ты чем занимался.
— Искал работу. Дома сидел, помогал, чем мог. Не без дела же.
— А алименты, Денис. Алиса сказала, ты подделывал справки. Что за справки. Ты ведь говорил, что платишь всё честно. Я же тебе верила.
Денис отставил чашку, на лице промелькнуло раздражение, смешанное со скукой.
— Мам, ну а что делать. Денег нет, а приставы требуют. Я делал справки о доходах с минималкой. Ну, распечатывал бланки, подправлял цифры, печать с работы старая осталась. Сначала прокатывало. Они списывали с той зарплаты копейки. Потом Олеська чего-то заподозрила, подала жалобу, и ФССП начала проверку. Узнали, что справки липовые. Долг насчитали приличный. И ещё кредиты у меня, микрофинансовые организации. Думал перехватить на время, а проценты такие, что не вылезти. Алиса всё это нашла, когда коллекторы начали на домашний звонить. Она психанула. Я думал, она меня поддержит, переждём. А она выставила. Вот так, мама.
Антонина слушала, и у неё начало давить в ушах, словно заложило. Значит, не один месяц обмана. Не один год. Выходит, всё, что она знала о жизни сына, было сочинённой сказкой. Квартира, карьера, порядочность — всё выдумано. Она вспомнила, как хвасталась перед Зинаидой: «Мой Денис в городе большой человек, зарабатывает, невесту нашёл хорошую». Зинаида тогда поджимала губы, говорила: «Тоня, ты бы почаще к нему ездила, а то он всё просит не приезжать». А она отмахивалась. Материнская слепота. Внутри разворачивалась горькая пустота, и одновременно зрело злое понимание.
— Денис, но это же статья. Подделка документов. И долги. Как ты теперь жить-то думаешь. Ты взрослый мужчина. Тебе тридцать семь лет. Взрослый сын не работает. Я то думала, у тебя всё в порядке. А у меня пенсия семь тысяч двенадцать, да ещё подработка вахтёром через смену, семьсот рублей сутки. Огород кормит. Как я тебя содержать буду, ты об этом подумал.
— Мам, ну ты чего завелась. Я же не навсегда. Отдышусь немного, отойду от этой истории, поищу работу. А ты пока поможешь. Ты же мать. Вот у тёти Зины сын тоже возвращался, она же не выгнала. А ты сразу про деньги. Я тебе потом всё отдам.
— Кому ты отдашь, Денис. У тебя долгов больше, чем я за всю жизнь заработала. И Олеся с Лизонькой без алиментов. Ты о дочери подумал.
— Олеська сама с усами, работает. Лизку одевают. Ничего, без моих копеек не пропадут. А приставы пусть встанут в очередь. Я банкротство оформлю, вон, рекламу видел. Всё решаемо.
Он говорил так уверенно, словно действительно верил, что всё образуется само собой. Антонина смотрела на его лицо, на бегающие глаза, на то, как он постукивает пальцем по столешнице. Она вдруг поняла: он не мучается, не кается, не испытывает стыда. Он просто раздражён тем, что его комфортный мирок рухнул, и теперь он ищет, где помягче упасть. И подушкой должна стать она.
После обеда Денис отправился в зал, к дивану. Разулся, лёг, включил телевизор, старый кинескопный «Самсунг», который ловил всего три канала. Полистав, он уткнулся в телефон, подключился к её слабому вайфаю. Антонина убрала со стола, помыла посуду. Сполоснула тарелки холодной водой, потому что горячую ещё не успела нагреть. Обтёрла руки полотенцем и застыла у окна, глядя на лейку с отваливающимся носиком, валявшуюся под бочкой. Эту лейку они с Денисом покупали лет пятнадцать назад, когда он, ещё худенький парнишка, помогал ей на огороде. Тогда он сам попросил: «Мам, давай новую лейку, у этой носик сломан». И они пошли в хозмаг. Она помнит, как он с гордостью нёс покупку. Потом носик снова сломался, сын вырос, уехал, а лейка осталась, и теперь валяется под дождём. И сам Денис вот так же, с треснувшим носиком, вернулся.
Вечером она решила позвонить Алисе. Может, остыла, передумает. Может, можно объяснить, что сын возьмётся за ум. Набрала. Алиса ответила сразу, голос был уставший, но решительный.
— Антонина Петровна, вы опять. Что ещё.
— Алиса, милая, прости, что беспокою. Я поговорила с Денисом. Он всё осознал. Он готов исправляться. Может, вы встретитесь, поговорите спокойно. Он ведь не чужой тебе. Полтора года вместе жили. Может, дадите ему шанс.
— Шанс. Я ему дала полтора года шансов. Вы знаете, что он с утра до ночи в компьютерные игрушки резался. Я на двух работах пахала. Уходила в семь утра, возвращалась в десять вечера. Он встречал меня с пивом на диване, даже ужин не готовил. Говорил, что у него «просмотр вакансий». А сам орал в гарнитуру с друзьями. Кредиты набрал тайком, чтобы на «доширак» не просить, пока я не вижу. Залез в микрозаймы под триста процентов. Мне коллекторы начали обрывать телефон, угрожали. А по алиментам когда я нашла его поддельные справки, у меня земля из-под ног ушла. Вы понимаете, что это уголовное дело. Я не хочу под него попасть. Он не сын уже, он взрослый мужик. Кто должен содержать взрослого мужчину, Антонина Петровна. Мама. Вот и содержите. Я ключи от квартиры сменила, его симку заблокирую, чтобы не звонил. И вам советую не нянчиться. Вы его воспитали, вы и разбирайтесь. Прощайте.
Антонина хотела что-то возразить, спросить про то, какая у него любимая игрушка, но не успела. Только сухие гудки. Она стояла в прихожей у комода, держа трубку в руке, и видела в зеркале отражение: седая прядь выбилась из-под платка, глаза потухшие, плечи опущены. Отражение женщины, которая только что поняла, что невестка выгнала сына, а он теперь навечно её.
Наутро Антонина поднялась в шесть, как обычно. Вышла в огород. Холодная роса блестела на огуречных листьях. Соседская кошка сидела на поленнице и умывалась. Она набрала воды в лейку, и носик снова предательски съехал, окатив ей ноги. Антонина тихо выругалась, бросила лейку обратно. Вернулась в дом, включила плиту, поставила кастрюлю с молоком. Надо кормить. В зале на диване храпел Денис. Одеяло сползло на пол, подушка скомкана, на журнальном столике кружка с недопитым чаем, крошки от печенья. Она подмела пол, стараясь не шуметь. Но он всё равно проснулся.
— Ма-ам. Завтрак готов. Я голодный.
— Сейчас, сынок. Кашу сварю.
— Не хочу кашу. Блинчиков хочу. С малиновым вареньем. У тебя же есть.
Антонина вздохнула про себя. Мука на блинчики кончалась, яйца были последние, молоко тоже с утренней дойки соседской козы. Но она снова полезла в шкафчик. Замешала тесто в старой эмалированной миске с отбитым краем. Пока пекла, Денис вышел на кухню, сел за стол в трусах и мятой майке, почесал грудь. На столе уже стояла липкая клеёнка, на неё она постелила салфетку.
— Мам, а кофе свари. Не растворимый, а нормальный, из турки.
— У меня только растворимый, Денис. И тот дешёвый. Ты же знаешь.
— Ну купи. Я без кофе не могу.
— На что купить. Пенсия через неделю, а до неё ещё дожить. За свет платить.
— Ты можешь занять у Зинки. Она вечно с деньгами.
Антонина молча перевернула блин. Он подгорел с краю. Она положила блин на тарелку, подала. Денис обильно полил вареньем, ел, причмокивая. Ей кусок в горло не лез, она пила чай без сахара. Потом пришла Зинаида. Она никогда не стучала, просто входила с черного хода, неся в одной руке пустую банку, а в другой свежую газету.
— Тонечка, доброе утро. Ой, Денис, привет. Ты всё ещё дома. Я смотрю, твоя машина так и не появлялась. Алиса звонила, сказала, ты теперь у мамы.
Денис нахмурился.
— С чего это она вам звонила.
— Да так, по-соседски. Поговорили. Она рассказала про долги. Ты, Денис, парень взрослый, а без работы сидишь. У матери-то пенсия, не жирует. Она вон на рынок с картошкой ездит, чтобы тебя прокормить. Кто должен содержать взрослого мужчину, а.
— Тётя Зина, вы в свою жизнь лезьте. Мы сами разберёмся.
— Зина, правда, не начинай. — Антонина замахала руками.
Но Зинаида, уперев руки в бока, продолжала.
— Ты, Тоня, материнской слепотой маешься. С детства ему всё лучшее, а он вырос и сел тебе на шею. Дети на шее у родителей — это не помощь, это тунеядство. Сколько раз я тебе говорила, не оправдывай. А ты: «Он у меня особенный, он ищет». Вот и допелась. Теперь он твою пенсию будет есть. Работать иди, Денис. Хоть дворником, хоть на склад.
— Вы мне не указ. — Денис отодвинул тарелку. — Мам, скажи ей.
Антонина опустила глаза.
— Зин, ты уж иди. Я разберусь. Всё наладится.
— Наладится. Конечно. У тебя всегда всё налаживается.
Зинаида вышла, хлопнув дверью. Денис откинулся на спинку стула, скрестил руки.
— Вот старая карга. Нос суёт куда не просят. Мам, не слушай её. Что она понимает. Работа у меня будет. Надо просто хорошее место найти. Я сейчас позвоню одному знакомому, у него связи.
Он ушёл в зал, звонить. Антонина слышала обрывки разговора, нарочито бодрый смех, потом раздражённые нотки, потом он бросил трубку. Значит, не срослось. Она стала мыть посуду. Горячая вода залила трещинку в раковине, и на пол набежала лужица. Она машинально вытерла тряпкой.
Дни потекли серой тягучей ватой. Денис жил по расписанию бездельника. Просыпался ближе к полудню, требовал еду. Всё, что она готовила, было не то: суп недостаточно солёный, котлеты холодные, хлеб подсохший. Он ковырял еду, иногда грубил, иногда с шутовским поклоном говорил «спасибо, мамуль», но так, что легче бы от молчания. Затеял уборку в своей бывшей комнате. Антонина хранила там банки с закрутками, коробки с нитками, старые журналы. Всё это он вынес в коридор со словами: «Это моя территория, я буду здесь жить, а не на диване». Антонина попыталась возразить, что закрутки надо куда-то деть, но он уже перетаскивал в сарай картонные коробки. Банки она переставила в погреб, надрывая спину. Денис не помогал, сославшись на больную спину с тех пор, как таскал баулы. В комнате он водрузил старый стол, поставил на него ноутбук, найденный в одном из пакетов, и стал пропадать там до вечера. Сквозь дверь слышались выстрелы и взрывы — видимо, игры.
Антонина пыталась заводить разговоры о работе, о долгах, о приставах. Он отвечал одинаково: «Мама, не дави. Я в процессе. Всё решу». Однажды она осмелела и спросила про алименты, про Лизоньку, которой исполнялось десять. Он отмахнулся: «Поздравь открыткой, у меня денег нет». Антонина сама отложила пятьсот рублей из скромных сбережений, купила в почтовом отделении открытку и отправила внучке, подписав: «От бабушки». Про то, что папа не помнит, она решила не думать.
Спустя неделю после возвращения, когда запас круп и тушёнки подошёл к концу, Антонина сказала ему напрямую.
— Денис, у меня больше нет денег. В этом месяце я могу заплатить только за свет и за газ. На еду останется тысяча. Тебе нужно что-то делать. Может, встанешь на биржу труда. Хоть какое-то пособие.
— На биржу. Там пособие полторы тысячи, и заставят дворы мести. Я не алкаш и не бомж, чтобы туда идти.
— Но ты взрослый сын, который не работает. На что мы жить будем.
— Продай что-нибудь. Телевизор старый, сервант. У тебя в серванте хрусталь стоит, старьё, всё равно не пользуешься.
— Это мамин хрусталь, память.
— Память не намажешь на хлеб. Или участок сдай. Вон, Зинка же говорила, можно пустить квартирантов в пристройку. Сделай там ремонт и сдай.
— Какой ремонт, Денис. У меня штукатурка сыпется, крыша течёт.
— Вот и отремонтируй. Я помогу. А пока займи у Зинаиды, она же предлагала.
Антонина горько усмехнулась про себя. Предлагала Зинаида совсем другое: «Я тебе одолжу, только если ты его погонишь». Но вслух не сказала. Вечером она набрала номер Зинаиды, попросила три тысячи до пенсии. Та вздохнула: «Тоня, ты себя-то загонишь. Ладно, возьми, но смотри». Антонина пришла к ней с пустой банкой, словно за молоком, и взяла мятые купюры. Потом пошла в магазин, купила курицу, крупы, дешёвый кофе в зелёной пачке. Вернувшись, застала Дениса на кухне: он как раз рылся в её кошельке. Увидев мать, он не смутился: «Смотрю, есть ли мелочь на проезд. Мне в город надо, к одному старому приятелю, может, работа подвернётся». Она молча отдала ему сотню. Он ушёл, и Антонина не знала, радоваться или плакать.
Приятель не помог. Денис вернулся поздно, уставший, злой, сказал, что его обманули, не заплатили за подработку. Подробностей не излагал. Антонина заметила, что от него пахнет горьковатым перегаром, но смолчала. Запретных слов не искала, просто промолчала.
Через две недели пришло заказное письмо из отдела судебных приставов. Она расписалась, вскрыла. Внутри было постановление о расчёте задолженности по алиментам на содержание Лизы. Сумма долга превышала двести тысяч рублей. В приложении было указано, что в отношении Дениса возбуждено исполнительное производство, и ему грозит арест имущества, а также ограничение на выезд. Антонина села на табурет, прочитала трижды. Потом позвала сына.
— Денис, вот. Пришло. Что будем делать.
— Да ничего. Пусть приставы ищут. Я же нигде не прописан. Имущества у меня нет. Всё твоё. Что они сделают.
— Но здесь написано, могут арестовать счета. Ты же на мою карту получал переводы от меня. А если проверят.
— Не проверят. Мам, не нагнетай. Это не катастрофа. Прорвёмся.
Он скомкал постановление и бросил в мусор. Антонина подобрала, разгладила на клеёнке. В голове пульсировало: «пенсионерка и безработный сын». Кто должен содержать взрослого мужчину. Выходит, она. И будет содержать до тех пор, пока способна подниматься.
Следующим утром, когда она собиралась на рынок продать немного ранних огурцов, к дому подъехала машина. Из неё вышла женщина, одетая в строгий костюм, но на вид своя, не чиновница. Это оказалась Олеся, бывшая жена. Антонина побледнела.
Олеся подошла к калитке. Лицо у неё было уставшее, под глазами тени.
— Здравствуйте, Антонина Петровна. Простите, что без звонка. Я узнала, что Денис у вас. Пришла поговорить.
— Здравствуй, Олеся. Заходи. Денис спит ещё.
— Не надо будить. Я только спрошу: вы в курсе его дел. Он должен огромную сумму по алиментам. Лизе скоро к школе готовиться, нужна форма, обувь. Я одна тяну. Он даже не звонит дочери. Я понимаю, вы его мать, но поймите и меня. Я устала ждать этих копеек. Я хочу подать на лишение родительских прав, чтобы он хотя бы не влиял дурно, когда вырастет.
У Антонины всё внутри сжалось. Лишение прав. Это звучало как приговор. Она замахала руками.
— Олеся, не надо горячку пороть. Он же отец. Он любит Лизу, просто обстоятельства. Он работу ищет. Вот-вот найдёт, всё выплатит.
— Когда. Год, два. Вы это серьёзно. Я знаю, что он не ищет, он играет в компьютер. Мне Алиса рассказала. Так что вы его покрываете. Материнская слепота, не иначе. Я вас уважаю, вы хорошая бабушка, но сын ваш давно взрослый и безответственный. Я подаю заявление. Просто предупредила.
Олеся развернулась и ушла, даже не попрощавшись. Антонина стояла с ведром огурцов и понимала, что ещё одна нить оборвалась. Теперь бывшая невестка выгнала сына, и правда, теперь всё на ней. Даже если она займёт, чтобы заплатить алименты, это не решит будущего. Денис не изменится.
Весь день она ходила как в воду опущенная. Денис проснулся после полудня, на кухне уже стояла тарелка с супом, закрытая другой тарелкой. Он поел, выпил кофе, а когда узнал про визит Олеси, только поморщился.
— Дура. Чего она сюда припёрлась. Мало того что алименты, теперь ещё права. Ну и пусть лишает. Мне меньше мороки.
— Денис, это же твоя дочь.
— Дочь далеко, а я рядом. Ты о себе подумай, мам. Будешь всё время на них пахать. Им лишь бы деньги тянуть. Давай закроем тему. Я в отпуске в конце концов.
Вечером Антонина долго сидела на лавочке у палисадника. Подошла Зинаида, присела рядом.
— Видала я Олесю. Серьёзная женщина. Что делать думаешь.
— Не знаю, Зина. Я уже ничего не знаю. Думала, он образумится. А он словно не понимает. Я ему про приставов, а он про игры. Я ему про работу, а он обижается.
— Потому что инфантильный. Ты его всегда оправдывала. Помнишь, как в школе он стекло разбил, а ты учительнице сказала, что это ветер. Как с соседским мальчишкой подрался, а ты бегала жаловаться, что того не наказали. Ты ему всегда давала понять, что он особенный и все ему должны. Вот и вырос человек, который искренне верит, что мама обязана. Это твой пожизненный крест. Или ломай, или неси.
Антонина молчала. Слова соседки жгли правдой. Она действительно вспомнила десятки случаев, когда она выгораживала сына, давала карманные деньги, хотя сама сидела на хлебе, оплачивала его кредиты ещё в молодости, а он даже спасибо не говорил. Эффект Зейгарник, эта недоговорённость, вдруг сомкнулся в сознании: то, что она считала любовью, было потаканием. А теперь это сидит у неё на кухне и требует блинчиков.
В доме Денис, наигравшись, вышел на крыльцо.
— Мам, ты чего сидишь. Холодно. Иди чай ставь. И принеси плед, я в зале на диване буду смотреть сериал.
Она встала, одёрнула плащ. Зинаида покачала головой и пошла к себе. Антонина зашла в дом, включила свет в прихожей, прошла на кухню. Поставила чайник. Достала чашки. Одну, с трещиной, для себя, другую, поцелее, для него. Насыпала заварку. В комнате слышался бубнёж телевизора.
Наступила ночь. Антонина лежала в своей кровати, слушала, как скрипит под ней панцирная сетка. В зале всё ещё работал телевизор, потом стих. Она думала о том, что завтра надо снова просить у Зинаиды муки, а у неё самой уже кончилось терпение. А ещё до пенсии десять дней. Денис съедал больше, чем она покупала. Он привык к городским разносолам, и теперь колбаса, сыр, печенье уходили влёт. Она прикинула, сколько он стоил ей за этот месяц, и поняла, что её сбережений хватит ещё от силы на два месяца такой жизни. А потом — что. Продать хрусталь. Телевизор. Сервант. Лейку с отвалившимся носиком.
Утром она проснулась в пять от холода. Окно запотело, по стеклу стекали капли. В доме было тихо. Она встала, накинула халат, подошла к печке, подбросила пару поленьев, растопила. Вода в ведре, стоящем у входа, подернулась ледком. Она налила ковшик, умылась. Посмотрела в зеркало. Лицо осунулось, мешки под глазами, уголки губ опущены. «Вот и всё», — сказала она отражению. В зале послышался шорох, потом зевок, потом требовательный голос.
— Ма-ам. Ты уже встала. Сделай кофе. И пожрать. Блинчики ещё остались.
— Остались. Только холодные.
— Разогрей. И маслом полей. И сахару два куска. Я скоро встану.
Антонина взяла со сковороды остатки блинов, положила на тарелку, поставила в микроволновку, старую «Эленберг», которая гудела так, что тряслась посуда. Потом налила растворимый кофе в кружку, залила кипятком. Пальцы дрожали, и она просыпала немного порошка на стол. Смахнула ладонью. Прошла в зал. Денис полулежал на диване, натянув одеяло до подбородка.
— Держи, сынок.
— А тапочки где. Я вчера просил их найти. Холодно босиком ходить.
— Они под диваном, задвинуты.
— Достань, мам, мне лень наклоняться.
Антонина нагнулась, нашарила тапочки, поставила. Выпрямилась, чувствуя, как хрустнула поясница. Денис принюхался.
— А блинчики подгоревшие. Мам, ты бы хоть постаралась. Всю жизнь что-то жжёшь.
Она промолчала. Отошла к окну. За стеклом серое небо, моросящий дождь, голые ветки яблони. Денис хлебал кофе, запихивал в рот блин. Она думала о том, что ещё вчера Олеся была права. Что ещё позавчера приставы прислали бумагу. Что всю жизнь она ждала от него чуда, а чудо обернулось злой насмешкой. Но самое горькое, что отказаться от него она не могла. Этот механизм, сформированный десятилетиями, не сломать ни письмами, ни соседками. Это как лейка с отваливающимся носиком, которую всё равно хранишь, потому что привыкла. Потому что твоя.
Денис доел, отодвинул тарелку, потянулся к телефону.
— Мам. Ты в магазин когда пойдёшь. Мне бы пирожков с картошкой. И печенья «Юбилейного». Купишь.
Антонина повернулась. Посмотрела на него, на его наглое, но всё ещё родное лицо. На бегающие глаза. В груди что-то сжалось, но она только поправила платок и тихо сказала.
— Куплю. Сейчас только денег займу.
Он кивнул, не поднимая глаз, уже что-то смотрел в экране и улыбался каким-то своим видео. Антонина накинула плащ, взяла старую сумку, вышла на крыльцо. Мелкий дождь сек лицо. Она замерла на мгновение, вдохнула сырой воздух, посмотрела на лейку, лежащую в грязи. Потом пошла к калитке, и сзади донёсся его голос.
— Мам. Слышишь. И кетчупа возьми. Острого. Только не самого дешёвого, а то как в прошлый раз кислятина.
Она не ответила. Лишь кивнула сама себе и толкнула калитку в серое утро.
