— Да не сюда этот винт, ты посмотри, он же вообще не лезет!
Сергей сидел на корточках посреди комнаты, среди картонных коробок и россыпи железных деталей, и держал в руке короткий блестящий винт с широкой шляпкой. Рядом лежало полусобранное компьютерное кресло, пока больше похожее на скелет какого-то странного животного. Пять колёсиков, крестовина, гидравлическая стойка, и никакого сиденья.
Анна стояла над ним со стаканом воды и молча смотрела в листок с инструкцией. Потом наклонилась, порылась в пакетике с крепежом и подала ему другой винт, подлиннее, с чёрной головкой.
— Этот, — сказала она.
— Откуда ты знаешь?
— Написано. Шаг четвёртый. Видишь, рисунок, а рядом цифра. Тебе нужен винт «Б», а ты взял «А».
— Кто вообще придумывает эти инструкции? — Сергей взял винт, повертел, недовольно хмыкнул. — Нарисовали каких-то человечков без лиц. Ничего же не понятно. Написали бы нормально, словами.
— Написано словами. С обратной стороны.
Он ничего не ответил. Вставил винт в отверстие, взял отвёртку и принялся крутить. Анна отпила воды и присела на край дивана. Ей было пятьдесят семь лет, она работала бухгалтером в небольшой строительной конторе уже двадцать три года и привыкла к тому, что любая мелочь имеет своё место и свой порядок. Сергей, которому недавно исполнилось шестьдесят, всю жизнь проработал слесарем-наладчиком на заводе и руки имел, что называется, золотые, но собирать что-то по бумажке терпеть не мог. Ему всегда казалось, что он лучше знает, как надо.
Кресло они купили для Димы. Сыну шёл шестнадцатый год, он перешёл в десятый класс, и старый стул, на котором он просидел над уроками все школьные годы, окончательно рассыпался. Дима сейчас был на тренировке по плаванию и должен был вернуться только к вечеру. Анна хотела, чтобы кресло стояло на месте к его приходу.
Отвёртка скрипнула. Сергей нахмурился, надавил сильнее.
— Не идёт, никак не идёт.
— Ты не наискосок ли вкручиваешь?
— Я сорок лет вкручиваю, Аня, я знаю, как надо.
Он нажал ещё раз, резко, всем весом. Что-то хрустнуло, и винт провалился внутрь, пошёл слишком легко, вхолостую. Сергей вытащил отвёртку, заглянул в отверстие и выдохнул с досадой, не вслух, только скулы у него дёрнулись.
— Резьбу сорвал, — тихо сказала Анна. Не спросила, а сказала.
— Само сорвалось. Металл сюда поставили кривой, дешёвый. Сейчас всё такое.
Она не стала спорить. Встала, взяла из коробки запасной набор крепежа, который прилагался в маленьком пластиковом пакетике, и положила рядом с ним на пол.
— Возьми вот эти, они чуть толще. Может, схватит.
Сергей взял пакетик, но не открыл. Сидел, глядя на сорванное отверстие, и Анна видела, что он думает уже совсем не о кресле. Она эту его особенность знала за тридцать лет брака. Когда он начинал молчать над каким-нибудь делом слишком долго, значит, в голове у него вертелось что-то другое, и это другое очень скоро должно было выйти наружу.
— Аня, — сказал он, не оборачиваясь. — Мне с тобой поговорить надо.
— Говори.
— Олег звонил вчера вечером. Ты уже спала.
Анна медленно поставила стакан на подоконник. Олег был младшим братом Сергея, ему исполнилось пятьдесят четыре, и за всю их совместную жизнь его звонки редко приносили что-нибудь хорошее.
— И что Олег?
— У него беда. Он взял в банке кредит, ты знаешь, под машину. Тогда, два года назад. Ну и вот, платить перестал, там просрочки пошли. Банк говорит, что заберёт машину, если до конца недели не закрыть сколько-то там. Сумма немаленькая.
— Какая сумма?
Сергей помолчал.
— Четыреста тысяч.
Анна почувствовала, как у неё внутри что-то неприятно опустилось, словно она пропустила ступеньку на лестнице. Она села на диван, сложила руки на коленях.
— Сергей. Четыреста тысяч.
— Я знаю, сколько это.
— Ты знаешь. И что ты хочешь мне сказать?
Он наконец повернулся и посмотрел на неё. У него было усталое лицо, с глубокими складками у рта, и глаза виноватые, как у человека, который заранее знает, что его не поддержат, но всё равно идёт до конца.
— Я хочу сказать, что надо ему помочь. Он мой брат, Аня. Единственный. Машину заберут, он без неё пропадёт.
— Он на ней почти не ездит, — ровно сказала Анна. — Он последние два года нигде не работает постоянно. Стоит она у него во дворе, я сама видела на Восьмое марта, когда мы к нему ездили. Колёса спущены, на крыше листья лежат.
— Это временно. Он работу ищет.
— Он ищет её с тех пор, как ушёл с прошлого места. Это было три года назад.
— Ну не начинай.
— Я не начинаю. Я напоминаю. Сергей, ему сколько ты уже давал? Вспомни. Двадцать тысяч на ремонт крыши, помнишь? Не вернул. Потом тридцать на лечение зубов. Не вернул. Потом сто, когда он собирался открывать мастерскую по ремонту телефонов. Мастерской нет, денег нет, разговоров об этом тоже нет.
— Он отдаст.
— Когда?
Сергей отвёл глаза и снова уставился на сорванную резьбу.
— Когда у него появятся.
— А они появятся?
Он не ответил. Анна тоже помолчала, потом поднялась, подошла к окну и посмотрела во двор. Там дворник в оранжевом жилете сгребал первые опавшие листья, лениво, без спешки. Была середина октября. Небо висело низкое, серое, и по стеклу шли редкие косые капли.
— У нас нет таких денег, — сказала она, не оборачиваясь. — У нас на общем счёте лежит сорок тысяч. И это на всё до конца месяца. Диме нужны зимние ботинки, он из прошлогодних вырос, пальцы упираются. Ты сам видел, как он в них ходит, морщится, а молчит.
— Ботинки купим, что ты.
— На что? На эти сорок?
— С пенсии…
— Твоя пенсия только через две недели. И ты хочешь отдать четыреста тысяч, которых у нас нет.
Сергей поднялся с корточек, потирая колено. Отряхнул руки о штаны, хотя они были чистые.
— У тебя есть накопительный счёт, — сказал он.
Она резко повернулась.
— Что?
— Накопительный. Который ты открыла, когда Диме было лет пять. Я же знаю про него. Там, наверное, немало накопилось за столько-то лет. Ты полжизни туда откладывала.
— Ты знаешь про него.
— Конечно, знаю. Я же не слепой. Видел, как ты иногда что-то в приложении смотришь, потом закрываешь.
Анна почувствовала, как кровь приливает к лицу. Не от гнева даже, скорее от какого-то странного стыда, будто её поймали на чём-то. Хотя ничего скрытого в этом счёте не было. Просто она никогда не рассказывала мужу подробностей, потому что знала его отношение к деньгам. Сергей любил широкие жесты. Если у него в кармане что-то лежало, оно казалось ему чуть ли не общим достоянием.
— Это не мои деньги, — сказала она.
— А чьи?
— Это Димины. На учёбу. Я откладывала с каждой зарплаты, с каждой премии, с тех пор как он пошёл в первый класс. Ты же знаешь, что он хочет в технический университет, в другой город. Платное обучение, общежитие, жильё, всё это стоит денег. Всё, что там лежит, это его будущее.
— Я не говорю, чтобы всё забрать. Половину.
— Половину.
— Ну да. Там же должно быть прилично. Половина, и Олег закроет долг. Потом он вернёт, ты же видишь, я не прошу навсегда. Я прошу взаймы.
— У кого взаймы? У Димы?
— У нас. Это общая семья.
— Это его деньги, Серёжа, — тихо повторила Анна. — Не наши. Его.
Сергей засопел, прошёлся по комнате, задел ногой колёсико от кресла, и оно откатилось в угол. Он постоял у стены, потом заговорил быстро, горячо, как всегда, когда чувствовал, что теряет почву.
— Ты пойми, я старший. Отца не стало, когда Олегу было двадцать, и я за него был вместо отца. Я ему тогда обещал, что не брошу. Ты понимаешь? Я обещал. А сейчас он мне звонит, голос дрожит, говорит, что больше не к кому обратиться. Что я должен ему сказать? Что у меня есть накопления, но я их не трону, потому что жена против?
— Так и скажи.
— Не могу.
— Почему?
— Потому что я уже пообещал.
Анна замерла.
— Что ты сделал?
— Я сказал ему вчера, что помогу. Что найду. Что он может на меня рассчитывать. — Сергей отвернулся к окну. — Он так обрадовался. Он всхлипывал в трубку, Аня. Я его таким лет двадцать не слышал.
— Ты пообещал, не поговорив со мной.
— Я думал, ты поймёшь.
— Я понимаю, — заговорила Анна медленно, будто взвешивая каждое слово. — Я очень хорошо понимаю. Ты пообещал то, что тебе не принадлежит. Ты дал слово от чужого имени. И теперь хочешь, чтобы я за тебя расплатилась, чтобы ты не потерял лицо перед братом.
— Не за меня. За семью.
— За твою семью. Не за нашу. За нашу семью, Сергей, это Дима, ты и я. А Олег живёт отдельно и всегда жил отдельно, и его долги это его долги.
— Ты его никогда не любила.
Анна вздохнула. Это был любимый аргумент Сергея, запасной, на крайний случай. Когда все доводы кончались, он говорил про нелюбовь.
— Дело не в любви. Дело в цифрах. Я могу его любить или не любить, но четыреста тысяч рублей ему не помогут, если он снова возьмёт кредит через полгода. И снова придёт к тебе с дрожащим голосом.
— Он больше не возьмёт.
— Он говорил это в прошлый раз. И позапрошлый.
Сергей сжал кулаки, разжал, снова сжал. Анна видела это движение много раз. Когда-то, в молодости, оно её пугало, теперь только огорчало. Он никогда не поднимал на неё руку, но в такие минуты вся его фигура становилась тяжёлой, глухой, будто камень, обросший упрямством.
— Тогда что ты предлагаешь? — спросил он сквозь зубы. — Чтобы я сказал брату, что мы ему ничем помочь не можем? Пусть у него машину забирают, пусть он остаётся ни с чем?
— Я предлагаю тебе взять кредит. На своё имя.
— Что?
— Ты же хочешь ему помочь. Хорошо. Возьми кредит на себя, на себя одного, и отдай ему. Ты пенсионер, но работаешь ещё, у тебя есть подработка в мастерской, тебе банк одобрит. Будешь выплачивать сам, из своих денег. Это твоё решение, твоё обещание, твоя ответственность.
— Кредит на четыреста тысяч под мои пенсионные?
— Ты же сам сказал, что старший брат. Что не бросишь. Вот и не бросай, но своими силами. Не трогай Димины деньги.
Сергей смотрел на неё долго и молча. Потом невесело усмехнулся.
— Вот, значит, как. Ты мне кредит советуешь. Чтобы я сам себя в долги загнал.
— Я тебе советую то, что справедливо.
— Справедливо, — повторил он, будто пробуя слово на вкус. — Ты всегда была справедливая, Аня. Правильная. Ты у нас бухгалтер. У тебя всё по бумажкам.
— А у тебя всё по обещаниям.
— Потому что человек должен быть человеком!
— Человек должен думать, что он обещает.
Они замолчали оба. В комнате стало слышно, как за окном стучит дождь и как на кухне гудит холодильник, включаясь после долгой паузы. Кресло стояло между ними на полу, недособранное, с торчащей стойкой и пустой втулкой, куда так и не встал винт.
Сергей нагнулся, поднял отвёртку, повертел в руках.
— Ладно, — сказал он глухо. — Давай кресло доделывать. Дима вернётся скоро.
Анна кивнула. Подала ему запасной пакетик с крепежом. Он взял, не глядя, и снова опустился на корточки. Она села рядом и стала читать инструкцию вслух, ровным голосом, как будто ничего не произошло. Он что-то бормотал, крутил, пробовал другой винт, и на этот раз тот встал куда следует, хотя резьба всё равно осталась испорченной, и сиденье теперь чуть покачивалось, стоило на него нажать.
— Шатается, — заметил Сергей.
— Дима не заметит.
— Заметит. Он у нас всё замечает.
Оба на секунду замолчали, потому что знали, что это правда. Сын у них был внимательный, тихий, из тех подростков, которые смотрят и делают выводы, а вслух говорят немного. В этом он походил на Анну.
Дима вернулся в седьмом часу, мокрый, с сумкой через плечо, пахнущий хлоркой и чем-то тёплым, детским, что всё ещё держалось в нём, несмотря на рост и ломающийся голос. Он остановился на пороге своей комнаты, увидел кресло, потрогал спинку.
— Это мне?
— Тебе, — сказала Анна. — Садись, пробуй.
Он сел, покрутился, откинулся назад. Кресло скрипнуло и слегка качнулось вбок. Дима нахмурился, но ничего не сказал, только посмотрел на отца, потом на мать, и по его лицу пробежала какая-то быстрая тень. Он умел читать воздух в доме. Всегда умел.
— Нормальное, — сказал он. — Спасибо.
— Оно немного кривое, — признался Сергей. — Резьба не выдержала.
— Ничего. Я привыкну.
Анна отвернулась, чтобы никто не увидел её лица, и пошла на кухню ставить ужин.
За ужином было тихо. Дима ел гречку с котлетой, листал что-то в телефоне под столом, думая, что родители не замечают. Сергей смотрел в тарелку и почти не поднимал глаз. Анна пыталась говорить о чём-то простом, о школе, о контрольной по физике, о том, что на выходных обещали похолодание, но разговор не клеился и рассыпался, как сухой песок.
— Пап, — вдруг сказал Дима, когда они уже пили чай. — А ты чего такой?
— Какой?
— Ну, такой. Как будто у тебя зуб болит.
Сергей поперхнулся, откашлялся.
— Никакой. Устал просто.
— Ясно, — сказал Дима и снова уткнулся в телефон. Но Анна заметила, как он на секунду задержал взгляд на отцовских руках, лежавших на столе, сжатых, будто в них что-то держали.
Спать легли рано. Анна долго лежала на боку, глядя на тонкую полоску света из коридора. Там, за стеной, Дима включил тихую музыку, потом выключил. Дом затих. Она слушала, как в батареях перетекает вода, как поскрипывает паркет, как где-то в подъезде хлопнула дверь.
Сергей лёг рядом, на спину, заложив руки за голову. Он не спал, она это знала по дыханию, слишком ровному, слишком осторожному. Минут через десять он глубоко вздохнул. Потом повернулся на левый бок, спиной к ней. Потом снова на правый. Кровать под ним тихо скрипнула.
Анна не пошевелилась.
Он вздохнул ещё раз, протяжно, с присвистом, как вздыхают люди, которые хотят быть услышанными. Она прекрасно понимала, чего он ждёт. Он ждал, что она спросит, что случилось. Что повернётся, скажет: «Ну хорошо, давай подумаем ещё». Что сама вернёт разговор, который они оставили на полу среди винтов и коробок.
Но она молчала. Смотрела в темноту и слушала, как он ворочается.
Так прошёл час. Может, больше. Сергей несколько раз вставал, ходил на кухню, пил воду, возвращался. Один раз она услышала, как он открыл балконную дверь и постоял там, в холодном октябрьском воздухе. Потом вернулся, лёг, и тишина повисла между ними плотная, тяжёлая, как сырое одеяло.
Анна думала о Диме. О том, как он в третьем классе принёс домой грамоту за победу в школьных соревнованиях по плаванию и сказал: «Мам, я хочу стать инженером, как папа». Сергей не был инженером, он был слесарем, но сын тогда ещё не различал эти слова, а для неё это оказалось важнее любых различий. Она тогда подумала: надо откладывать. Всё, что можно. Пусть у мальчика будет выбор.
С тех пор прошло одиннадцать лет. Сумма на накопительном счёте выросла до такой величины, о которой она даже мужу не решалась говорить. Не потому, что боялась его, а потому, что знала, как легко Сергей превращает чужие деньги в общие, а общие в свои. Она всегда чувствовала, что Диме нужна защита, не только от внешнего мира, но и от отцовской щедрости, из-за которой семья уже не раз оказывалась на грани.
«Ты слишком жёсткая», — говорила ей когда-то сестра, живущая в другом городе. «Ты всех держишь на коротком поводке».
«Я держу не всех, а кошелёк», — отвечала Анна.
Она лежала, глядя в потолок, и вспоминала, как Сергей, ещё молодой, улыбчивый, с чубом, ссужал деньги соседям, коллегам, дальним родственникам. Ему нравилось быть нужным. Нравилось, когда его благодарили, хлопали по плечу, называли «золотой мужик». Она тогда ещё не понимала, что эти благодарности стоят семейного благополучия. Что они рассчитываются не его деньгами, а её бессонными ночами, её экономией на себе, её отложенными покупками.
Часы на тумбочке показывали без десяти три. Сергей наконец затих. Дыхание стало глубже, ровнее. Анна ещё немного полежала, потом осторожно повернулась и посмотрела на его спину. Широкая, чуть сутулая, с выступающими лопатками под тонкой майкой. Ей вдруг стало его жалко. Не так, как жалеют слабого, а так, как жалеют человека, который всю жизнь старается быть хорошим для всех и не замечает, что теряет тех, кто рядом.
Она закрыла глаза, но заснуть не смогла.
Утром Анна встала первой, как всегда. Поставила чайник, нарезала хлеб, достала из холодильника творог. В окне светало, но серо, вяло, будто рассвет тоже не выспался. Из комнаты Димы доносилась возня: сын собирался в школу.
Сергей появился на кухне около семи. Небритый, с помятым лицом, в старой клетчатой рубашке. Сел за стол, налил себе чаю, но пить не стал. Смотрел на дымящуюся чашку так, словно в ней что-то плавало.
— Доброе утро, — сказала Анна.
— Доброе.
Он замолчал, и она поняла, что разговор будет сегодня. Не могло его не быть. Всю ночь он копил слова, теперь они рвались наружу.
Дима вышел в коридор, натягивая куртку, забрал с полки ключи.
— Я побежал, — сказал он. — Тренировка после школы, вернусь поздно.
— Поешь хоть, — сказала Анна.
— Не хочу. Куплю что-нибудь по дороге.
Хлопнула дверь. Стало тихо, и в этой тишине особенно громко тикали кухонные часы.
— Аня, — начал Сергей.
— Я слушаю.
— Я вчера всю ночь думал.
— Я слышала.
Он поморщился, но продолжил.
— Я решил. Ты переведёшь мне двести тысяч. Сегодня. На мою карточку. А я сам разберусь с Олегом, тебе об этом даже думать не придётся.
Анна аккуратно положила нож на разделочную доску.
— Нет.
— Что «нет»?
— Нет, Сергей. Я не переведу.
— Аня, я тебя по-хорошему прошу.
— И по-плохому не переведу.
Он встал. Стул проскрежетал по полу. Сергей стоял напротив неё, большой, взлохмаченный, с покрасневшими глазами, и ей на секунду стало не по себе, не физически, а от того, как далеко они сейчас находились друг от друга, хотя разделял их только кухонный стол.
— Ты понимаешь, что ты делаешь? — спросил он тихо. — Ты ставишь под угрозу моего брата.
— Я ничего не ставлю под угрозу. Его положение создал он сам.
— Это несправедливо, Аня.
— Это разумно.
— Ты не имеешь права распоряжаться так, как будто это только твои деньги!
— Это не мои деньги. Это Димины. Я тебе повторяю в третий раз.
— А кто их заработал? Мы вместе! У нас всё общее!
— Общее, Сергей, когда решаем вместе. А ты вчера решил один. Пообещал брату мои сбережения, не спросив меня.
— Я думал, ты поймёшь!
— Ты не думал. Ты хотел быть хорошим. Для него. За мой счёт.
Он шагнул к ней. Она не отступила. Её телефон лежал на столе рядом с хлебницей, обычный, чёрный, в потёртом чехле. Сергей вдруг протянул руку и схватил его.
— Дай сюда, — сказал он. — Я сам сделаю перевод.
— Сергей, положи.
— Скажи пароль.
— Положи телефон.
— Аня!
Она рванулась к нему, и он инстинктивно отдёрнул руку, но она успела ухватить телефон за край. Несколько секунд они тянули его каждый к себе, и Анна почувствовала, как чехол скользит по пальцам. Он был сильнее, но она была быстрее. Резким движением она выдернула телефон, прижала к груди и отошла к окну.
— Ты что творишь? — выдохнула она. — Ты в своём уме?
— Я хочу помочь брату!
— За мой счёт! Силой!
Сергей стоял посреди кухни с растопыренными руками, тяжело дыша, и смотрел на неё как на чужую. Она знала, что у неё есть считанные секунды. Пальцы сами нашли на экране значок банковского приложения. Отпечаток, короткая вспышка, и вот уже на дисплее её счёта. Накопительный. Цифра, которую она видела тысячу раз и каждый раз чувствовала, как что-то сжимается в груди.
— Аня, не смей, — сказал Сергей.
Она не слушала. Пальцы бегали по экрану. Меню, разделы, «Вклады и накопления», «Открыть новый вклад». Она открыла заранее подготовленную заявку на детский целевой вклад. Собиралась сделать это на следующей неделе, тянула, откладывала, как всегда откладывают неприятные и важные дела. Теперь откладывать было некуда.
«Безотзывный вклад для несовершеннолетнего. Срок: до достижения совершеннолетия. Досрочное закрытие невозможно».
— Аня!
Он шагнул к ней. Она подняла руку, отгораживаясь, и нажала «Перевести весь остаток». Экран замигал. Появилось окно с подтверждением.
«Вы уверены?»
Она нажала «Да».
Загорелась зелёная галочка. «Операция выполнена. Средства зачислены на вклад».
Сергей схватил её за запястье. Не больно, но крепко.
— Что ты сделала?
Анна повернула к нему экран. Руки у неё дрожали, но голос был удивительно ровный.
— Я перевела всё на Димин вклад. До его восемнадцатилетия. Безотзывный. Никто не может снять эти деньги, ни ты, ни я.
Он смотрел на экран, не веря. Потом выхватил телефон, вглядываясь в цифры и строчки, и лицо его медленно менялось. Сначала недоумение, потом растерянность, потом что-то тёмное, незнакомое.
— Ты не могла, — прошептал он. — Это же… Это можно отменить.
— Нельзя.
— Можно. Всегда можно. Я позвоню в банк.
— Звони.
Он отшвырнул её телефон на диван и достал свой, дрожащими пальцами набрал номер горячей линии, который был записан на обратной стороне банковской карты. Анна стояла у окна и смотрела, как он ходит по кухне, прижав трубку к уху. Слышала обрывки:
— Да, здравствуйте. Мне нужно отменить операцию. Перевод на вклад, сегодняшний… Нет, не я владелец счёта, это моя жена… Да, я муж… Что значит, не имеете права?
Он замолчал, слушая. Анна видела, как у него напрягается шея.
— Как безотзывный? Но это же наши семейные деньги… Нет, я понимаю… Да, конечно, но должен быть какой-то способ… Хорошо. То есть совсем никакого? Даже через суд? Даже с согласия обоих родителей?.. Понятно. Спасибо.
Он опустил телефон. Долго стоял молча, глядя на экран, потом медленно, почти бережно положил его на стол.
— Операцию отменить нельзя, — сказал он. — Договор безотзывный. Деньги заблокированы до совершеннолетия.
— Я знаю.
— Ты знала.
— Я это и выбрала.
Он посмотрел на неё, и она увидела в его взгляде не ярость, которую ждала, а что-то более горькое. Обиду. Растерянность. Может, даже страх.
— Ты мне не доверяешь, — сказал он.
— Не в этом дело.
— Ты мне не доверяешь, Аня. Ты за моей спиной готовила эту ловушку.
— Я не готовила ловушку. Я собиралась открыть этот вклад на следующей неделе, чтобы защитить деньги от любых посягательств. Не только от тебя. От меня самой тоже, если вдруг пойму, что слабею. Такая вещь нужна, чтобы у нас с тобой не было лишнего соблазна.
— Соблазна, — повторил он. — Как красиво.
— Серёжа.
— Не говори мне ничего.
Он взял со спинки стула куртку, натянул её, не застёгивая, и вышел в коридор. Анна слышала, как он ищет ботинки, как звякнули ключи. Но не хлопнул дверью. Просто остановился на пороге и стоял там, спиной к ней.
Именно в этот момент завибрировал его телефон, оставшийся на столе. Анна посмотрела на экран. «Олег». Сергей вернулся, медленно, как человек, которому придётся принять что-то тяжёлое, и взял трубку.
— Да, — сказал он глухо.
Даже с расстояния трёх шагов Анна слышала голос брата, высокий, нервный, срывающийся. Он говорил быстро, захлёбываясь.
— Серёга! Я у отделения стою, жду тебя. Ты где? Ты когда подъедешь? У меня тут коллекторы звонят с утра, уже трижды. Обещают домой прийти, к соседям. Мне стыдно, Серёга, я перед людьми… Ты давай быстрее, а то они грозятся…
— Олег, — сказал Сергей.
— Ну? Ты деньги привёз? Двести хватит на первый взнос, а остальное я договорюсь как-нибудь…
— Олег, денег не будет.
В трубке повисла тишина. Потом голос брата, уже другой, тонкий, недоверчивый:
— В смысле?
— Денег не будет. Я не смогу.
— Ты же вчера сказал…
— Знаю, что сказал.
— Ты обещал! Ты мне слово дал!
— Я ошибся.
— Ты ошибся? — голос Олега вдруг сорвался на крик. — Ты мне вчера в трубку обещал, а сейчас, когда я тут стою, как дурак, ты ошибся? Ты меня подставил, Серёга! Ты меня с самого начала подставил! Надо было сразу сказать, что нет! А ты дал надежду, я людям сказал, что всё улажу, я коллекторам сказал!
— Олег, послушай…
— Не буду слушать! Ты мне старший брат, ты! Ты отцом мне должен был быть! А ты своей жене позволил себя вокруг пальца обвести!
Сергей закрыл глаза. Анна увидела, как побелели костяшки пальцев на телефоне.
— Не говори так про Аню, — сказал он тихо.
— А как мне говорить? Она тебе не дала сказать, а ты и рад! Вот и живи с ней, а я, значит, пропадай!
— Я тебе ничего не должен, — сказал Сергей, и голос его вдруг стал громким, срывающимся, чужим. — Слышишь? Ничего не должен! Ни копейки! Я тебе сорок лет должен был, я всё, что мог, тебе отдал, я уже всё отдал, у меня ничего нет, ты понимаешь? Ничего!
— Вот и…
Но Сергей уже нажал на красную кнопку. Телефон замолк. В кухне стало так тихо, что Анна услышала, как в прихожей капает вода с мокрого зонтика.
Он стоял, тяжело дыша, глядя на потемневший экран. Потом поднял глаза на Анну. Она не сказала ни слова. Что она могла сказать? Что-то вроде «мне жаль»? Это было бы неправдой, потому что жаль ей было только его, но не своего решения. Что-то вроде «ты правильно поступил»? Это было бы ещё хуже, потому что победителем себя чувствовать она не хотела.
Сергей вышел из кухни. Прошёл в комнату Димы, остановился у нового кресла. Она видела через приоткрытую дверь, как он опустился в него, огляделся, потрогал рукой шатающуюся спинку. Потом достал из кармана отвёртку, которую, видимо, забыл вынуть вчера, и стал вертеть её в руках, глядя куда-то мимо.
Анна не стала его беспокоить.
В течение следующих дней всё оставалось странно натянутым и спокойным. Сергей ходил на работу в мастерскую, возвращался мрачный, ужинал молча, смотрел телевизор до поздней ночи. Она не заговаривала об Олеге, он тоже. Они оба, казалось, делали вид, что эта история осталась где-то далеко, в другой жизни.
Только Дима смотрел на них внимательнее, чем обычно. Однажды вечером, помогая матери вытирать посуду, он спросил тихо, чтобы отец не услышал:
— Мам, вы поссорились?
— Немного.
— Из-за дяди Олега?
Анна замерла с тарелкой в руках.
— Почему ты так решил?
— Слышал. Он звонил домой, папа говорил громко. Стены тонкие.
— Тебе лучше не касаться этой истории, сынок.
— Я не маленький, мам.
— Знаю.
Он взял из её рук тарелку, вытер, поставил на полку. Помолчал.
— Ты правильно сделала, — сказал он вдруг.
— Что?
— Я не знаю, что там было, но ты, наверное, правильно сделала. Ты всегда правильно делаешь.
У Анны защипало в глазах. Она отвернулась, сделала вид, что ищет что-то в шкафу.
— Иди уроки делай, — сказала она.
— Иду.
Он ушёл, а она ещё долго стояла, глядя в открытую дверцу кухонного шкафа, и думала: правильно ли? Действительно ли правильно? Или просто привычно, потому что она всегда всё держит под контролем, и дело вовсе не в правильности, а в её характере, в страхе перед хаосом?
Олег звонил ещё несколько раз, но Сергей сбрасывал вызовы. Тогда пошли сообщения. Сначала обиженные, потом сердитые, потом очень злые. Сергей читал их, стоя у окна, иногда крякал, иногда что-то шептал себе под нос. Один раз она увидела на экране: «Ты мне больше не брат. Вспомнишь ещё, как я тебя просил». Сергей молча стёр переписку.
На четвёртый день пришло длинное сообщение. Анна не читала, но Сергей потом сам пересказал, сухо, не глядя на неё: Олег продал машину. Срочно, за два дня, каким-то перекупщикам, которые дали за неё чуть больше половины настоящей цены. Так он закрыл долг перед банком. Остаток пошёл на коллекторов и на какие-то другие обязательства, о которых Сергей раньше даже не слышал.
— Значит, у него были и другие долги, — сказала Анна.
— Значит, были.
— Ты знал?
— Нет.
Он замолчал. Потом добавил:
— Я бы ему всё равно эти деньги уже не дал. Даже если бы они у меня были. Сейчас понимаю.
Анна ничего не ответила. Она не хотела торжествовать, не хотела говорить «я же говорила». Это было бы неправильно, и главное, бесполезно.
Олег после этого пропал. Не звонил, не писал. На день рождения Сергея, который случился через две недели, от него не пришло даже короткого поздравления. Сергей ждал. Анна видела, как он в тот вечер несколько раз брал телефон, смотрел на экран и клал обратно. Потом махнул рукой, сказал: «Ладно, обойдёмся», и налил себе чаю.
Так прошла осень. Дни становились короче, темнее, дождь сменился первым мокрым снегом. В городе потянуло зимой. Анна работала, готовила, стирала, и жизнь текла своим руслом, только в самом доме что-то незримо изменилось. Сергей стал тише, реже шутил, чаще сидел на балконе, глядя во двор. Про деньги он больше не заговаривал ни разу. Ни про накопительный вклад, ни про Олега, ни про кредиты.
Иногда Анне казалось, что он простил. А иногда, что просто спрятал обиду глубже, туда, где она будет тихо тлеть годами.
В первую субботу ноября они поехали в торговый центр. Дима сначала упирался, говорил, что ботинки у него ещё «нормальные», но Анна настояла. Она уже несколько раз замечала, как он подгибает пальцы, когда думает, что никто не смотрит. Как ставит ногу боком, чтобы не жало. Как утром долго возится в прихожей, пока наденет. Надо было ехать. Сколько можно тянуть.
Торговый центр гудел, пах кофе и новогодними гирляндами, хотя до Нового года оставалось ещё полтора месяца. Они прошли мимо витрин, мимо детских каруселей, мимо ряда маленьких лавочек с сувенирами. Сергей шёл чуть сзади, засунув руки в карманы, и Анна видела, как он украдкой смотрит на людей, на ценники, на скидочные плакаты, которые встречались на каждом шагу.
— Мам, смотри, здесь распродажа, — сказал Дима, указывая на огромную красную вывеску над входом в обувной магазин. — Минус сорок процентов. Может, там что-нибудь найдём?
Анна посмотрела на вывеску, потом на сына, потом на мужа.
— Нет, — сказала она. — Пойдём в другой.
— Почему? Там же дешевле.
— Там тебе выберут то, что осталось, а не то, что нужно. Пойдём туда, где тебе подберут нормально, по ноге.
— Но это дороже.
— Ничего. Нормально.
Они прошли в глубину торгового центра, к небольшому магазину с тёмными деревянными полками и мягким светом. Продавщица, полная приветливая женщина в очках, усадила Диму на низкую кушетку, померила ему ногу специальной линейкой, принесла три пары. Он примерял, вставал, ходил по коврику, морщился, снова садился. Наконец остановился на тёмно-коричневых, кожаных, с тёплой меховой подкладкой и толстой рифлёной подошвой.
— Вот эти, — сказал он. — В них удобно.
Анна взглянула на ценник и внутренне ойкнула. Цена была раза в два выше, чем в том магазине с красной вывеской. Но она посмотрела на сына, на его довольное лицо, на то, как он покачивается с носка на пятку, проверяя, и сказала:
— Берём.
— Мам, дорого…
— Берём, Дима.
Сергей стоял у двери, наблюдая. Когда Анна достала кошелёк, он вдруг шагнул вперёд.
— Я сам, — сказал он.
— Что сам?
— Расплачусь. Я. У меня есть.
Она посмотрела на него внимательно. Он не смотрел ей в глаза, доставал из внутреннего кармана бумажник, вытаскивал купюры. Руки у него чуть дрожали, но лицо было спокойное, почти торжественное.
— Хорошо, — тихо сказала Анна.
Он отсчитал нужную сумму, протянул продавщице. Та улыбнулась, пробила чек, положила ботинки в красивую коробку с ручками, поставила на прилавок. Дима взял её осторожно, как берут что-то хрупкое.
— Спасибо, пап, — сказал он.
— На здоровье.
Они вышли из магазина втроём. Дима шёл впереди, неся коробку, и Анна вдруг заметила, что он выпрямился, стал как будто выше. Она подумала: вот за это я и держала счёт. Не за ботинки, конечно. За возможность в нужный момент сказать «берём» и не считать копейки.
Сергей шёл рядом, чуть отстав. Они миновали фуд-корт, остановились у эскалатора. Дима убежал вперёд, к автоматам с игрушками, и на минуту они остались одни.
— Аня, — сказал Сергей.
— Что?
— Ты меня простила?
Она повернулась к нему. Он смотрел на неё серьёзно, прямо, без прежней бравады. Лицо его в электрическом свете казалось старше и мягче.
— За что?
— За то утро. За телефон. Я не должен был. Это было…
— Я знаю.
— Я не хотел тебя обидеть.
— Я знаю, Серёжа.
Он помолчал.
— Иногда я думаю, что был неправ, — сказал он медленно. — А иногда думаю, что если бы не ты, я бы отдал всё, а потом остался ни с чем. И Олег бы всё равно не помог. Я же вижу, как он сейчас… Продал машину, обиделся, не звонит. Может, я бы вообще ни за что потерял его. И деньги, и его. А так только его.
— Не только его, — тихо сказала Анна.
— В смысле?
— Ты можешь позвонить ему. Когда захочешь.
— А он захочет со мной говорить?
Анна пожала плечами.
— Не знаю. Может быть, не сразу.
Сергей провёл ладонью по подбородку, посмотрел на эскалатор, где люди плавно ехали вверх и вниз, не замечая друг друга.
— Знаешь, что самое трудное? — сказал он. — Я до сих пор не понимаю, кто из нас прав. Ты права, что защитила Диму. Я знаю. Я не спорю. Но я тоже что-то чувствовал. Что-то настоящее. Я же не только про обещание думал. Я думал, что он мой брат. Что если я его брошу, то что я вообще за человек?
— Ты не бросил.
— Бросил.
— Ты не мог его спасти. Это разные вещи.
— Разве? — Он посмотрел на неё внимательно. — Ты уверена?
Анна открыла рот, чтобы ответить, но вдруг поняла, что не знает. Совершенно не знает. Она стояла посреди шумного торгового центра, между мужем и эскалатором, между прошлым и будущим, и вдруг ясно ощутила, что вся её уверенность последних недель была не столько знанием, сколько щитом. Хорошим, надёжным, нужным щитом. Но щитом.
— Не знаю, — честно сказала она.
Сергей кивнул, будто именно этого ответа и ждал.
— Вот и я не знаю.
Из глубины торгового центра донёсся голос Димы:
— Мам! Пап! Идите сюда, тут такое!
Они переглянулись. Сергей слабо улыбнулся, первый раз за много дней.
— Пойдём, — сказал он.
— Пойдём.
Они сделали несколько шагов, и вдруг он остановился, придержал её за локоть.
— Аня. А если Олег позвонит и скажет, что ему опять нужна помощь? Что тогда?
Она посмотрела на него долго, внимательно, потом на сына, который махал им рукой с другого конца зала, прижимая к груди коробку с новыми ботинками.
— А ты сам как думаешь? — тихо спросила она.
Сергей открыл рот, но не ответил. И они медленно пошли к Диме, оба не зная, что скажут друг другу, если этот звонок всё-таки раздастся.
