— Твои друзья — нищеброды, и я не собираюсь накрывать им на стол! Закажи пиццу и сидите на кухне, чтобы не пачкать мой диван! Я не выйду из спальни, пока этот сброд не уйдет! И чтобы тихо мне тут, у меня голова болит от одной мысли о твоей компании!
Элеонора стояла посреди безупречно чистой, светлой кухни, скрестив руки на груди. Ее лицо, ухоженное и высокомерное, выражало крайнюю степень брезгливости. Тонкие губы презрительно искривились, когда она перевела взгляд с мужа на объемные пластиковые пакеты из ближайшего дешевого супермаркета.
Виктор застыл у кухонного острова из черного мрамора. Его пальцы побелели от напряжения, намертво вцепившись в ручки пакетов.
— Эля, мы не виделись больше пяти лет. Это мои сослуживцы, армейские братья. Мы вместе прошли через вещи, о которых ты даже понятия не имеешь, — глухим, сдавленным тоном произнес он, опуская тяжелую ношу на гладкую каменную поверхность. — Я просто прошу тебя проявить элементарное уважение. Помоги мне организовать застолье. Разложи продукты по тарелкам, поставь нормальные приборы, встреть их. Ты же хозяйка дома.
— Я хозяйка дорогой элитной недвижимости, а не бесплатная буфетчица для маргиналов с окраин, — холодно и жестко отчеканила Элеонора, смерив мужа ледяным, уничижительным взглядом. — Кто они такие? Один работает на грязном заводе в Сибири, второй гайки крутит в каком-то ангаре. Что им здесь делать? Они даже не знают, для чего нужны тканевые салфетки и бокалы для вина. Твое быдло натопчет мне в коридоре своими пыльными ботинками, заляпает глянцевые фасады жирными пальцами и будет рыгать дешевым пивом на весь этаж.
— Мужики едут ко мне в кои-то веки, — Виктор почувствовал, как внутри начинает пульсировать тугой, горячий узел злости. — Сашка взял билеты за свой счет, Серега отпросился со смены. Нам просто нужно нормально посидеть, поговорить, вспомнить службу. Неужели так сложно нарезать сыр, поставить на стол тарелки и просто кивнуть головой, когда они переступят порог?
— Пусть твой Серега кивает своей жене в их бетонной коробке на окраине, — скривилась Элеонора, брезгливо поглядывая на горлышко бутылки водки и палку копченой колбасы, торчащие из пакета. — Я не собираюсь изображать радость перед людьми низшего сорта. Это мой дом, и я устанавливаю здесь правила. Вы не сделаете ни шага в гостиную. Мой светлый дизайнерский диван стоит полмиллиона рублей, и я не позволю твоим дружкам тереться об него своими засаленными штанами. Будете жрать свою колбасу исключительно на кухне. И не вздумайте включать музыку или орать свои застольные тосты.
Элеонора резко развернулась на высоких каблуках своих домашних туфель-мюлей. Она плавной, уверенной походкой направилась по коридору в сторону хозяйской спальни. Вскоре раздался сухой, четкий щелчок поворачиваемого в замке ключа. Она заперлась изнутри, полностью отрезав себя от предстоящего визита и оставив мужа один на один с организацией стола.
Виктор тяжело, со свистом выдохнул сквозь стиснутые зубы. Он подошел к массивной раковине из нержавеющей стали, включил ледяную воду и ополоснул лицо, пытаясь смыть липкое чувство унижения. Он вытер руки кухонным полотенцем и вернулся к своим покупкам.
Ему предстояло в одиночку накрыть стол для настоящих боевых товарищей, людей, которые когда-то делили с ним последний сухпаек, спали на сырой земле и вытаскивали его из таких передряг, где статус и деньги не значили ровным счетом ничего. А теперь он стоял посреди собственной высокотехнологичной кухни и чувствовал себя так, словно совершает преступление против эстетики своей жены.
Виктор методично извлек на свет две палки колбасы — вареную и копченую, кусок обычного твердого сыра, несколько буханок черного хлеба, большую банку маринованных огурцов, пучок зеленого лука и три бутылки крепкой водки. Он достал из нижнего ящика массивную деревянную разделочную доску и тяжелый шеф-нож. Лезвие с глухим, агрессивным стуком начало вгрызаться в упругую плоть копченой колбасы. Он резал неровными, толстыми мужскими кусками, грубо срывая и отбрасывая в сторону жесткую оболочку.
Стерильная кухня, обычно пахнущая свежесваренным кофе и дорогими цитрусовыми диффузорами, начала стремительно наполняться резким, плотным запахом чеснока, копченостей и пряностей. Виктор ссыпал нарезку на обычную плоскую тарелку. Затем он быстро, без лишних церемоний, порубил сыр крупными кубиками. Его движения были механическими, резкими, а за каждым взмахом ножа скрывалась тщательно подавляемая ярость.
Он отчетливо помнил, как Элеонора принимала своих подруг буквально на прошлой неделе. Тогда на этом самом столе красовались свежие устрицы во льду, коллекционное шампанское в серебряном ведерке, брускетты с крабовым мясом и артишоки. Она порхала вокруг своих гостий, смеялась и демонстрировала идеальные светские манеры. Но стоило на горизонте появиться людям из его прошлой жизни — прямолинейным, грубоватым, но искренним мужикам, как она мгновенно превратилась в надменную владелицу замка, которая не выносит запаха собственных рабов.
Виктор с силой провернул тугую металлическую крышку на стеклянной банке с огурцами. Раздался громкий хлопок, и в воздух ударил терпкий, кислый аромат уксуса и укропа. Он выудил вилкой несколько крупных пупырчатых огурцов, разрезал их пополам и бросил в глубокую керамическую миску. Затем расставил на гладкой поверхности стола три простые стеклянные стопки.
Из-за запертой двери спальни не доносилось ни единого звука. Элеонора ясно дала понять свою позицию: она будет сидеть в своей элитной изоляции до тех пор, пока воздух в квартире окончательно не очистится. Виктор мрачно окинул взглядом накрытый на скорую руку стол. Грубо нарезанная колбаса, хлеб и прозрачные бутылки водки смотрелись откровенно дико на фоне глянцевых поверхностей и встроенной техники премиум-класса. Но менять что-либо или снова пытаться воззвать к совести жены он больше не собирался. В кармане его джинсов коротко завибрировал смартфон — Серега написал короткое сообщение о том, что они уже заходят в подъезд.
— Здорово, братик! Ох и хоромы у тебя, прям настоящий музей! Разуваться где, прямо тут или за порогом? — громогласный, раскатистый бас Сереги мгновенно заполнил стерильное пространство идеальной прихожей.
Двое крупных, широкоплечих мужчин втиснулись в дверной проем, принося с собой запахи вечерней улицы, крепкого табака и сырости. Серега, скидывая тяжелую кожаную куртку, обнажил мощную шею, покрытую старым белесым шрамом. Саня, чуть более сутулый, но такой же жилистый и крепкий, смущенно переминался с ноги на ногу, разглядывая свое отражение в глянцевых панелях встроенного шкафа. Их массивные ботинки с грубой протекторной подошвой оставляли на идеальном светлом керамограните влажные следы, и Виктор инстинктивно скосил глаза на эти грязные отпечатки, уже ясно представляя масштабы грядущего скандала.
— Проходите, мужики, рад вас видеть. Бросайте куртки прямо на пуфик, — Виктор крепко пожал их жесткие, мозолистые руки, стараясь вложить в голос максимум искреннего гостеприимства и спрятать внутреннюю нервозность. — Проходите сразу на кухню, я там всё накрыл, жду вас.
— А хозяйка где? — Саня огляделся по сторонам, аккуратно и ровно ставя свои ботинки у самого плинтуса. — Мы тут с гостинцами, торт купили, цветы вон притащили. Хотели познакомиться наконец-то, ты же столько лет прячешь ее от нас.
Виктор почувствовал, как к горлу подкатывает противный, липкий ком стыда. Он отвел взгляд, делая вид, что увлеченно поправляет вешалки на хромированной штанге гардеробной.
— Приболела Эля. Мигрень жуткая накрыла буквально за час до вашего приезда. Лежит в спальне, свет выключила. Вы уж извините, мужики, не сможет она выйти, ей сейчас даже говорить физически тяжело.
— О, это дело дрянное, у моей жены тоже такое бывает, врагу не пожелаешь, — сочувственно кивнул Серега, протягивая Виктору помятый полиэтиленовый пакет с пластиковой коробкой торта. — Ладно, мы сами с усами. Веди к столу, командир.
Они двинулись по широкому коридору. Саня с нескрываемым любопытством заглянул в открытый проем просторной гостиной, где в центре пушистого светлого ковра возвышался тот самый дизайнерский диван жемчужного цвета. Он уже сделал шаг в ту сторону, явно собираясь присесть на роскошную мебель после долгой дороги, но Виктор резко преградил ему путь, выставив плечо.
— Мужики, давайте сразу на кухню. Там и холодильник ближе, и закуска уже ждет, — торопливо проговорил он, физически оттесняя друзей от запретной зоны. — А в гостиной мы сейчас крошек накидаем, потом убирать этот ковер… Сами понимаете.
Саня удивленно приподнял густые брови, но промолчал. Они прошли на кухню и неловко разместились на высоких барных стульях вокруг черного мраморного острова. Крупные фигуры армейских товарищей Виктора смотрелись здесь абсолютно чужеродно. Их потертые плотные свитеры и грубые, обветренные лица резко контрастировали с глянцевой бытовой техникой, сенсорными панелями и хромированными смесителями.
Виктор быстро разлил по простым стеклянным стопкам прозрачную жидкость, пододвинул поближе тарелку с крупно нарезанной копченой колбасой и глубокую миску с кислыми пупырчатыми огурцами.
— Ну, братья, за встречу. Столько лет прошло, — Виктор поднял свою стопку.
— За нас, командир. Чтобы живы были и своих не забывали, — гаркнул Серега, чокаясь с таким энтузиазмом, что водка плеснула через край прямо на гладкую каменную столешницу.
Они выпили не чокаясь, громко выдохнули и потянулись за едой. Серега с хрустом надкусил огурец, Саня отправил в рот толстый ломоть сыра вместе с куском черного хлеба. Разговор постепенно начал набирать обороты. Они вспоминали долгие ночные дежурства, суровые марш-броски, старых несправедливых командиров и общих знакомых, которых разбросало по стране. Алкоголь делал свое дело, напряжение первых минут спадало. Серега начал рассказывать забавную байку про их ротного прапорщика и, не сдержавшись, разразился раскатистым, искренним хохотом, хлопнув широкой тяжелой ладонью по мраморному столу.
— Тише, тише, Серег! — Виктор мгновенно подался вперед, судорожно замахав руками. — Я же говорил, у Эли голова раскалывается. Давай на полтона ниже, мужики.
Серега осекся, проглотив остатки смеха, и виновато закивал. Но в этот самый момент в кармане джинсов Виктора коротко и агрессивно завибрировал смартфон. Он достал аппарат. На ярко освещенном экране висело новое сообщение от жены: «Утихомирь свое стадо. Я прекрасно слышу это животное ржание. Скажи им, чтобы не били по столу, они мне гранит расколют своими кувалдами. И пусть не дымят, я чувствую запах их курток даже здесь».
Виктор судорожно сглотнул, быстро набрал в ответ короткое «Извини, сейчас убавлю звук» и убрал телефон экраном вниз. Когда он поднял глаза, то увидел, что оба друга пристально и не мигая смотрят на него. Взгляд Сани, обычно добродушный и открытый, стал жестким, оценивающим. Он медленно посмотрел на закрытую дверь спальни в конце коридора, затем перевел взгляд на нетронутый торт в пластиковой таре, сиротливо стоящий на краю столешницы, потом на дешевую колбасу, которую Виктор явно кромсал в гордом одиночестве, без женской помощи.
— Слушай, Вить, — медленно произнес Саня, отодвигая от себя недопитую стопку водки. — А мигрень у твоей супруги, случайно, не от нашего приезда началась? Мы же не слепые. Стол ты сам накрывал, впопыхах и криво. В гостиную нас не пустил, словно мы прокаженные какие-то. Сейчас сидишь, дергаешься от каждого шороха, в телефон испуганно пялишься, будто школьник перед директором.
— Да брось, Сань, ты накручиваешь, — попытался отмахнуться Виктор, натянуто улыбаясь и снова хватаясь за бутылку. — Просто реально человеку физически плохо. Давайте лучше еще по одной, за здоровье.
— Не надо за здоровье, — отрезал Серега, и его бас утратил всякую веселость, став глухим и предельно серьезным. — Мы к тебе в гости приехали, по-человечески. А сидим тут, как нашкодившие пацаны в чужой кладовке. Шепчемся, боимся лишнее движение сделать, чтобы не дай бог элитный пол не поцарапать и госпожу не потревожить. Если мы не ко двору пришлись, ты бы так прямо и сказал по телефону. Мы бы в кабаке пересеклись, посидели бы нормально, без проблем.
Воздух на кухне стал густым и вязким. Вся тщательно выстраиваемая Виктором иллюзия нормального дружеского застолья рухнула в одно мгновение. Здоровые, уверенные в себе взрослые мужчины, привыкшие смотреть правде в глаза, безошибочно считали истинный контекст происходящего. Они отчетливо поняли, что их здесь не просто не ждут — ими откровенно брезгуют. И это понимание ясно читалось в их нахмуренных лицах, в напрягшихся желваках и в том, как они одновременно и синхронно отодвинули от себя тарелки с едой. Виктор лихорадочно искал нужные слова, чтобы сгладить ситуацию, но телефон на столе завибрировал снова, оповещая о новом жестком требовании из запертой спальни.
— Слушай, Вить, а мигрень у твоей супруги, случайно, не от нашего приезда началась? — медленно произнес Саня, но закончить фразу он не успел.
Из глубины коридора донесся сухой, отчетливый щелчок дверного замка. Разговор за кухонным островом оборвался мгновенно. Трое мужчин повернули головы на звук размеренных, неторопливых шагов. Элеонора появилась в дверном проеме кухни, и в ее облике не было ни малейшего намека на физическое недомогание. Изумрудный шелк ее халата струился по фигуре, спина была идеально прямой, а на лице застыла маска брезгливого, ледяного превосходства.
Она не удостоила гостей даже мимолетным кивком. Плавно обогнув напрягшегося Виктора, Элеонора подошла к массивному встроенному холодильнику, распахнула тяжелую дверцу и достала зеленую стеклянную бутылку дорогой итальянской минеральной воды. Она неторопливо отвинтила металлическую крышку, сделала небольшой глоток и только после этого соизволила повернуться к столу. Ее взгляд скользнул по грубо нарезанной колбасе, банкам с соленьями и остановился на Сане и Сереге, словно она рассматривала неприятных насекомых, случайно заползших на ее безупречный керамогранит.
— Добрый вечер, Элеонора. Я Александр, а это Сергей. Наконец-то познакомились, — Саня предпринял попытку сохранить остатки приличий, его голос звучал ровно, хотя желваки на скулах уже заметно перекатывались.
— Виктор, я предельно ясно просила тебя обеспечить в доме тишину и элементарную гигиену, — произнесла Элеонора, глядя исключительно на мужа, полностью игнорируя приветствие гостя. — Но моя квартира уже насквозь провоняла дешевым табаком, застарелым потом и какой-то столовской блевотиной. Я чувствую этот мерзкий запах даже через закрытую дверь. Долго еще этот филиал привокзальной рюмочной будет функционировать на моей кухне?
— Эля, остановись. Немедленно иди обратно в комнату, — процедил Виктор сквозь плотно сжатые зубы. Его лицо пошло красными пятнами, а пальцы с такой силой вцепились в край мраморной столешницы, что костяшки побелели.
— Я буду ходить там, где считаю нужным, в своем собственном доме, — жестко и звонко отчеканила она, ставя недопитую бутылку на край стола. — А вот эти люди сейчас же встанут и уйдут. Меня физически тошнит от вида их грязной одежды, от их немытых ботинок в моем коридоре и от того пойла, которое они распивают из моих стаканов.
Серега медленно положил свои тяжелые, мозолистые руки на колени. Он не стал вскакивать или повышать голос, но его густой бас зазвучал с такой твердой, металлической нотой, от которой воздух на кухне, казалось, стал еще плотнее.
— Послушай сюда, хозяйка. Мы в твой музей не напрашивались и полы твои драгоценные пачкать не собирались. Мы к боевому товарищу приехали. Знали бы, что он в стерильной операционной живет под надзором надзирательницы, вообще бы этот адрес стороной обошли.
— Вам вообще не следовало сюда соваться, — Элеонора скривила губы в откровенной, злой усмешке. — Люди вашего социального уровня должны общаться в своей естественной среде обитания. В дешевых пивнушках, в гаражах или на лавочках у подъезда. С чего вы вообще взяли, что можете притащить свои маргинальные провинциальные замашки в элитный жилой комплекс?
Саня издал короткий, сухой смешок. Он перевел взгляд с побледневшего, парализованного позором Виктора на его жену. Во взгляде бывшего военного не было ни капли смущения — только холодная, расчетливая оценка.
— Социального уровня? Серьезно? — голос Сани был абсолютно спокоен, но пропитан чистой, неразбавленной кислотой. — Мы свой хлеб своими руками зарабатываем. Мы твоего мужа из-под обстрела на себе тащили, пока ты, скорее всего, еще только училась правильно ценники на шмотках читать. Ты всерьез думаешь, что этот кусок черного камня на кухне делает тебя лучше или выше нас?
— Он делает меня человеком, который не обязан терпеть присутствие неотесанных слесарей на своей территории! — голос Элеоноры сорвался на визг, ее идеальная осанка напряглась, как натянутая струна. — Виктор — топ-менеджер корпорации. Он перерос вас, неудачников, еще десять лет назад. Вы тянете его на свое первобытное дно. Вы для него никто, просто нелепое и стыдное пятно из прошлого, от которого он давно должен был отмыться!
— Закрой свой рот, Эля! — рявкнул Виктор, с грохотом отодвигая свой тяжелый барный стул и делая шаг в ее сторону. — Замолчи сейчас же!
— Не смей орать на меня при этом сброде! — Элеонора подалась вперед, ничуть не испугавшись гнева мужа. Ее глаза метали молнии, а палец с идеальным френчем агрессивно уперся в сторону стола. — Посмотри на них! Они притащили сюда свою копеечную жратву из дискаунтера и разложили ее на столешнице, которая стоит больше, чем их убогие хрущевки! Посмотри на этот убогий торт в пластике! Я таким дерьмом даже бродячих собак кормить не стану!
Она с размаху ударила ладонью по пластиковой коробке с тортом, которую принес Серега. Коробка слетела с гладкого мрамора и с глухим стуком шлепнулась на пол, крышка отлетела в сторону, а бисквит превратился в бесформенное месиво.
Серега тяжело поднялся со стула. Его массивная, широкая фигура мгновенно заслонила свет потолочных ламп, нависнув над кухонным островом. Он не делал резких движений, но исходившая от него первобытная, тяжелая угроза заставила Элеонору инстинктивно отшатнуться назад, вплотную впечатавшись лопатками в холодную дверцу холодильника.
— Я этот торт для людей покупал, — произнес Серега, глядя на нее сверху вниз тяжелым, немигающим взглядом. — А вижу перед собой только расфуфыренную пустышку, у которой вместо души калькулятор вшит. Ты права, хозяйка. Нам здесь не место. Тут слишком воняет гнилью, и это точно не наша одежда.
Серега развернулся и тяжелым, глухим шагом направился в прихожую. Саня молча кивнул, не глядя в глаза хозяину квартиры, задвинул свой стул и двинулся следом. Элеонора победно вздернула острый подбородок, брезгливо поправляя шелковый пояс халата. На ее лице читалось полное удовлетворение: мусор сам избавлял ее от своего присутствия, и оставалось лишь проветрить помещение.
— Стоять. Никто никуда не уходит, — голос Виктора прозвучал сухо, но с такой ледяной, жесткой властностью, что оба друга рефлекторно замерли.
Виктор медленно выпрямился. Внутри него только что лопнул, разлетевшись в пыль, огромный гнойник из многолетнего терпения, компромиссов и попыток соответствовать фальшивым стандартам его жены. Он посмотрел на Элеонору. Не было ни ярости, ни желания что-то доказывать — только абсолютное, кристально чистое омерзение к женщине, с которой он делил постель.
— Пусть убираются на улицу, Виктор, — брезгливо процедила она, скрестив руки на груди. — И после их ухода вызовешь клининг. Я не притронусь к этой кухне, пока ее не отмоют хлоркой.
— Ты сейчас закроешь свой рот, Эля, — ровно произнес Виктор, глядя прямо в ее надменные глаза. — Ты так долго играла в элиту, что сама поверила в этот бред. Ты забыла, из какой грязи я тебя вытащил? Забыла свой затертый пуховик и дешевый растворимый кофе, который ты глушила сутками, пока я пахал на трех проектах одновременно, чтобы купить этот самый гранит, на который ты сейчас молишься?
— Не смей со мной так разговаривать при этих… — ее лицо исказила гримаса злобы, шея пошла красными пятнами, а голос сорвался на агрессивный, пронзительный визг.
— Я сказал — закрой рот! — рык Виктора ударил по стенам кухни с такой силой, что Элеонора инстинктивно вжала голову в плечи. — Ты никто. Абсолютный, стерильный ноль. В тебе нет ни капли человечности, ни грамма уважения. Ты просто красивый паразит, который жрет мои деньги, мою жизнь и смеет открывать пасть на людей, которые стоят в тысячу раз больше, чем вся твоя жалкая, искусственная тусовка вместе с твоими дизайнерскими шмотками.
Виктор резко развернулся к столу. Он сгреб в одну руку тяжелую деревянную доску, на которой возвышалась гора грубо нарезанной жирной колбасы. Во вторую руку он взял начатую бутылку водки и глубокую миску с маринованными огурцами, с которых прямо на пол закапал мутный рассол.
Элеонора непонимающе уставилась на него, ее зрачки расширились.
— Что ты делаешь? — выплюнула она, проследив за направлением его взгляда. — Куда ты потащил эту грязь?
Виктор молча обогнул жену, целенаправленно шагая прямо в святая святых этой квартиры — просторную, залитую мягким светом гостиную. Туда, куда гостям было категорически запрещено даже заглядывать.
Он подошел к центру комнаты. Под его ногами оказался тот самый белоснежный, пушистый ковер ручной работы. Прямо перед ним возвышался огромный, жемчужно-светлый дизайнерский диван — предмет особой гордости Элеоноры, ради которого она устраивала истерики из-за каждой пылинки.
Виктор размахнулся и небрежно бросил деревянную доску с едой прямо на идеальную светлую обивку. Жирные куски копченой колбасы тут же скатились на ткань, оставляя на ней яркие, маслянистые оранжевые разводы. Следом на диван, прямо между подушками, опустилась влажная миска с огурцами и бутылка водки. Рассол плеснул через край, мгновенно впитываясь в драгоценный материал темным, вонючим пятном.
Сзади раздался нечеловеческий, полный первобытной ярости вопль Элеоноры. Она влетела в гостиную, уставившись на испорченную мебель расширенными от ужаса и бешенства глазами.
— Мужики, проходите! — громко скомандовал Виктор, садясь прямо на светлую обивку в своих домашних джинсах и упираясь ногами в белый ворс ковра. — Берите стаканы, хлеб и тащите сюда. На кухне сидеть неудобно.
Серега и Саня, переглянувшись, медленно вернулись из коридора. На губах Сереги заиграла жесткая, одобрительная усмешка. Он спокойно подошел к кухонному острову, сгреб в огромные ладони нарезанный сыр, остатки черного хлеба и три стеклянные стопки. Саня захватил еще одну бутылку. Они вошли в гостиную в своих тяжелых, грязных ботинках, оставляя на белоснежном ковре отчетливые, черные отпечатки уличной слякоти, и грузно опустились на диван по обе стороны от Виктора. Мебель жалобно скрипнула под весом трех крупных мужчин.
— Ты больной ублюдок! Я уничтожу все твои вещи! Я превращу твою жизнь в ад! — Элеонора стояла посреди гостиной, ее лицо перекосило от бессильной, животной ненависти. Она смотрела, как грязные ботинки топчут ее гордость, а дешевая водка льется по стаканам на фоне ее идеального интерьера. — Убирайтесь с моего дивана! Все трое! Немедленно!
Виктор спокойно взял стопку из рук Сереги. Он даже не посмотрел в сторону бьющейся в припадке ярости жены. Его профиль был абсолютно спокоен, черты лица заострились и затвердели.
— Наливай, Сань, — бросил он другу, игнорируя крики Элеоноры так, словно перед ним стояло пустое место. — Выпьем за то, что иногда нужно пустить в дом свежий воздух, чтобы понять, в каком дерьме ты на самом деле жил всё это время.
Саня молча плеснул прозрачную жидкость по краям стопок. Мужчины сдвинули стекло, глухо чокнувшись прямо над маслянистыми пятнами, расползающимися по элитной ткани. Элеонора продолжала изрыгать проклятия, захлебываясь собственной злобой, но ее голос уже тонул в грубом, спасительном и абсолютно равнодушном мужском разговоре, который навсегда вычеркнул ее из этой реальности…
