— Ты морковь режешь так, будто собираешься кормить скотину, а не моего сына. Посмотри на этот кусок. Это что, брусок для растопки печи? — голос Зинаиды Павловны звучал ровно, без крика, но с той особой интонацией, от которой у Анны обычно сводило скулы.
Анна замерла с ножом в руке, глядя на разделочную доску. Оранжевые кружочки моркови казались ей вполне аккуратными, но спорить было бесполезно. На этой кухне, стерильной, как операционная, любое её действие расценивалось как диверсия. Зинаида Павловна стояла у окна, скрестив руки на груди, и наблюдала. Она не помогала, нет. Она осуществляла надзор.
— Я стараюсь резать тоньше, Зинаида Павловна. Просто нож немного тупой, — спокойно ответила Анна, продолжая шинковать овощ.
— Ножи у меня идеальные. Немецкая сталь. Просто у кого-то руки растут не из плечевого пояса, — свекровь подошла ближе и ткнула пальцем в кастрюлю, где кипел бульон. — Сделай огонь тише. Бульон мутный, как вода в луже после дождя. Ты опять крышку плотно закрыла? Я же сто раз говорила: мясо должно дышать, а не задыхаться в собственном пару.
Анна молча убавила газ. В кастрюле бурлило то, что должно было стать солянкой — любимым супом Игоря. Она специально купила три вида мяса, нашла хорошие соленые огурцы, даже каперсы, про которые Зинаида Павловна сказала, что это «буржуйская блажь». Запах стоял густой, пряный, мясной. Нормальному человеку он показался бы аппетитным, но здесь нормальных людей, похоже, не осталось.
В прихожей хлопнула входная дверь.
— А чем это так странно пахнет? Кислиной какой-то, — раздался голос Игоря. Он вошел на кухню, расстегивая воротник рубашки, усталый и, как всегда, голодный.
— Жена твоя кулинарные эксперименты ставит, — Зинаида Павловна поджала губы, не сводя глаз с кастрюли. — Решила солянку сварить. Только вот технологии не соблюдает.
— Привет, — Анна улыбнулась мужу, пытаясь поймать его взгляд, но Игорь уже смотрел на мать. — Мой руки, сейчас кормить буду. Почти готово.
— Я бы на твоем месте не спешила с выводами насчет «готово», — свекровь отстранила Анну от плиты бедром, жестко и уверенно. — Дай сюда половник. Я не позволю травить сына непроверенными продуктами.
Анна отступила на шаг. Это был ритуал. Каждый раз, когда она готовила, Зинаида Павловна устраивала дегустацию, больше похожую на судебно-медицинскую экспертизу. Свекровь зачерпнула немного дымящейся жидкости, подняла половник на уровень глаз и начала медленно выливать содержимое обратно, оценивая густоту и цвет.
— Жир плавает пленкой, — констатировала она. — Огурцы не пассеровала отдельно? Конечно, нет. Вон они, бледные, как поганки.
Она поднесла ложку ко рту, дунула и, поморщившись, втянула в себя немного жидкости. Игорь стоял у раковины, вытирая руки полотенцем, и ждал вердикта. Он не вмешивался. Он никогда не вмешивался в «бабские дела», как он это называл.
Зинаида Павловна медленно прожевала, потом замерла, глядя в стену. Тишина на кухне стала вязкой.
— Ну как? — спросил Игорь, заглядывая через плечо матери. — Есть хочу, мам, умираю.
Свекровь с грохотом опустила половник на металлическую подставку. Звук удара металла о металл заставил Анну вздрогнуть.
— Это есть нельзя, — отчеканила Зинаида Павловна. — Это не солянка, Игорь. Это баланда. Пересолено так, что у тебя почки отвалятся к утру. Мясо жесткое, овощи сырые, а лимон она, видимо, кинула вместе с кожурой, потому что горечь невыносимая.
— Я пробовала, было нормально… — начала Анна, но свекровь даже не повернула голову в её сторону.
— Нормально — это в столовой на вокзале. А в моем доме едят качественную пищу. Ты хочешь, чтобы у Игоря опять гастрит обострился? Ты этого добиваешься?
Игорь вздохнул и посмотрел на Анну с укоризной.
— Ань, ну ты же знаешь, у меня желудок слабый. Мама дело говорит. Зачем ты вообще взялась за сложное блюдо, если не умеешь?
— Я умею, Игорь! Попробуй сам! — Анна потянулась за чистой ложкой, но Зинаида Павловна перехватила её руку. Пальцы у свекрови были сухие и цепкие, как птичьи лапы.
— Не смей. Я не дам ему эту гадость. Еще отравления нам не хватало в ночь на пятницу.
Зинаида Павловна взяла кухонное полотенце, обернула им ручки тяжелой пятилитровой кастрюли и с неожиданной для её возраста силой подняла её с плиты.
— Мам, ты чего? — Игорь сделал шаг назад, освобождая проход.
— Утилизирую отходы, — бросила она через плечо.
Анна стояла, не в силах пошевелиться. Она смотрела, как Зинаида Павловна несет кастрюлю через коридор в туалет. Спина свекрови была прямой, как палка. Анна пошла следом, словно в дурном сне. Игорь поплелся за ними.
Зинаида Павловна ногой открыла крышку унитаза. Пар от горячего супа поднялся к потолку.
— Не надо! — вырвалось у Анны. — Там килограмм говядины!
— Там килограмм отравы, — спокойно поправила свекровь и наклонила кастрюлю.
Густая красноватая жидкость с кусками мяса, колбасы, оливками и теми самыми аккуратно нарезанными кружочками моркови с тяжелым бульканьем устремилась в фаянсовое жерло. Запах солянки смешался с запахом туалетного освежителя. Зинаида Павловна выливала методично, до последней капли, пока на дне не остались только прилипшие лавровые листья. Затем она нажала кнопку смыва. Вода зашумела, унося ужин в канализацию.
Анна смотрела на пустую кастрюлю. Внутри у неё было так же пусто и гулко.
— Вот так, — Зинаида Павловна выпрямилась и вручила грязную кастрюлю остолбеневшей невестке. — Теперь хоть вони в квартире не будет.
— Мам, ну ты даешь, — протянул Игорь, почесывая затылок. — А есть-то что теперь? Я реально голодный.
— У меня котлеты есть, паровые, из индейки. И гречка с утра осталась. Сейчас разогрею, сынок. Поешь нормальной, здоровой еды, — голос свекрови мгновенно изменился, став мягким и заботливым. Она повернулась к Анне, и мягкость исчезла, уступив место ледяному презрению. — А ты иди мой кастрюлю. И чтобы жира не осталось. У меня посудомойки нет для таких экспериментов, ручками поработаешь. В следующий раз будешь думать, прежде чем продукты переводить.
Анна молча приняла кастрюлю. Металл был еще горячим. Она посмотрела на Игоря, ожидая, что он скажет хоть слово. Хоть что-то. Что мама перегнула палку. Что так нельзя. Что выкидывать еду — это дикость.
Игорь встретился с ней взглядом, потом перевел глаза на мать, которая уже шла на кухню греть свои паровые котлеты, и просто пожал плечами.
— Ну, Ань, в следующий раз спроси у мамы рецепт, ладно? Не расстраивай её, — сказал он и пошел за запахом гречки.
Анна осталась стоять в туалете с пустой кастрюлей в руках, слушая, как набирается вода в бачок унитаза.
Анна вернулась на кухню с пустой, еще теплой кастрюлей в руках. Металл неприятно холодил пальцы, но внутри всё горело от унижения, словно она проглотила раскаленный уголь. В кухне пахло разогретой гречкой и тем специфическим, стерильным запахом, который всегда витал в квартире Зинаиды Павловны — смесью хозяйственного мыла и хлорки.
Игорь уже сидел за столом. Он ел быстро, жадно, низко наклоняясь к тарелке, словно боялся, что и эту еду у него отберут. Звук вилки, скребущей по фаянсу, казался в тишине оглушительно громким. Рядом с его тарелкой стояла чашка с компотом, сваренным, разумеется, по единственно верной технологии.
Зинаида Павловна не сидела. Она стояла у плиты, согнувшись в три погибели, и изучала поверхность эмали так, словно искала там микроскопические трещины в земной коре.
— Поставь кастрюлю в мойку, — скомандовала она, не оборачиваясь. — И не смей включать воду на полную мощность. Брызги летят на кафель, а я только вчера затирала швы.
Анна послушно опустила кастрюлю в раковину. Грохот металла заставил Игоря на секунду замереть с набитым ртом, но он тут же продолжил жевать.
— Ты посмотри, что наделала твоя бурда, — голос свекрови стал тихим и зловещим. Она выпрямилась и указала пальцем на варочную поверхность. — Подойди. Посмотри.
Анна подошла. Плита сияла белизной, но вокруг конфорки, где еще пять минут назад стояла злополучная солянка, виднелись несколько крошечных, едва заметных оранжевых крапинок жира.
— Это просто пара капель, Зинаида Павловна. Я сейчас протру губкой, — устало сказала Анна, протягивая руку к моющему средству.
— Губкой? — свекровь перехватила её запястье. Её пальцы были холодными и сухими. — Ты хочешь размазать жир по всей поверхности? Ты хочешь втереть эту грязь в поры эмали? Губкой она протрет… Умная какая нашлась. Эмаль — это лицо хозяйки. А ты мне в лицо только что плюнула своим супом.
Зинаида Павловна открыла нижний ящик гарнитура, где хранились средства для уборки. Там царил идеальный порядок: щетки лежали по размеру, тряпки были сложены стопками по цветам. Она достала оттуда старую, с разлохмаченной щетиной зубную щетку, ручка которой когда-то была синей, а теперь стала грязно-серой от времени.
— Вот, — она сунула щетку в руку Анне. — Это твой инструмент на сегодня.
— Вы шутите? — Анна посмотрела на щетку, потом на свекровь. — Я не буду чистить плиту зубной щеткой. Это бред.
— Бред — это переводить продукты и загаживать чужое имущество, — отрезала Зинаида Павловна. — В этом доме грязь удаляют точечно. Ты наляпала — ты и убираешь. И чтобы ни одного развода не осталось. Каждую пору вычистишь.
Анна повернулась к мужу.
— Игорь? Ты это слышишь? — её голос был ровным, но внутри натягивалась струна. — Твоя мать заставляет меня чистить плиту зубной щеткой из-за двух капель жира. Скажи ей, что это ненормально.
Игорь прожевал кусок паровой котлеты, вытер губы салфеткой и посмотрел на жену взглядом побитой собаки, которая знает, что виновата, но очень хочет, чтобы её оставили в покое.
— Ань, ну чего ты начинаешь? — пробормотал он, избегая смотреть ей в глаза. — Мама просто очень трепетно относится к вещам. Плита дорогая, старая, но качественная. Тебе сложно, что ли? Потри пару минут, и всё, конфликт исчерпан. Давай поедим спокойно.
— Поедим? — переспросила Анна. — То есть ты предлагаешь мне встать на колени и драить плиту щеткой, пока ты доедаешь свои котлетки?
— Не утрируй, — вмешалась Зинаида Павловна. — Никто тебя на колени не ставит, плита на уровне пояса. Хотя за такое отношение к чужому труду стоило бы и на горох поставить. Чисти. И без химии. Содой. Химия разъедает глянец.
Она поставила перед Анной пачку пищевой соды, словно вынесла приговор.
Анна смотрела на мужа. Он уже отвернулся и потянулся за солонкой. Ему было всё равно. Ему было вкусно, тепло и удобно. Главное, что мама не кричит на него, а буря бушует где-то рядом, не задевая его лично. В этот момент Анна поняла, что перед ней сидит не мужчина, с которым она планировала прожить жизнь, а сытый, довольный паразит, нашедший идеального донора.
Она взяла щетку. Не потому что смирилась. А потому что ей нужно было время. Время, чтобы осознать ту ледяную пустоту, которая образовалась там, где раньше была любовь.
— Хорошо, — тихо сказала Анна. — Я почищу.
Она насыпала горку соды на пятно. Белый порошок зашипел, соприкоснувшись с влажной поверхностью. Анна начала тереть. Шкряб-шкряб-шкряб. Звук жесткой щетины по эмали вплетался в чавканье Игоря и тиканье настенных часов.
Зинаида Павловна стояла над ней надзирателем.
— Сильнее нажимай. В уголках тоже. Вон там, у ободка. Ты не гладишь кошку, ты удаляешь жир. Круговыми движениями, я сказала! Кто так чистит?
Анна терла. Её рука двигалась механически. Она видела, как щетинки сгибаются, как сода становится серой от нагара и жира. Она представляла, как стирает не пятно, а последние остатки своего уважения к этому дому.
— Игорь, вкусно? — вдруг спросила она, не прекращая тереть.
— Мгм, — промычал Игорь с набитым ртом. — Котлеты сочные. Ты бы поучилась у мамы, Ань. Серьезно. Без обид, но у неё рука набита.
— Конечно, набита, — сказала Зинаида Павловна самодовольно. — Я сорок лет у плиты. А вы, молодежь, думаете, что посмотрели ролик в интернете и стали шеф-поварами. Вот, смотри сюда. Здесь пропустила.
Она ткнула пальцем в миллиметре от руки Анны. Анна сжала щетку так, что пластмасса хрустнула.
— Здесь чисто, — сказала она.
— Я вижу пятно! — повысила голос свекровь. — Если я говорю, что там грязно, значит, там грязно. Твоё зрение меня не интересует. Твоя задача — тереть, пока я не увижу своего отражения. Ты испортила мне вечер, испортила ужин, перевела продукты. Это меньшее, что ты можешь сделать, чтобы искупить свою криворукость.
Игорь отодвинул пустую тарелку.
— Спасибо, мам. Было супер, — он блаженно откинулся на спинку стула и похлопал себя по животу. — А компот есть еще?
— Есть, сынок, в холодильнике банка. Налей себе, — голос свекрови мгновенно стал елейным. — А ты, Анна, не отвлекайся. Пока не закончишь, из кухни не выйдешь.
Анна выпрямилась. В руке она сжимала грязную зубную щетку. На пальцах остался белый налет от соды. Она посмотрела на Игоря, который лениво вставал, чтобы налить себе добавки, перешагивая через её ноги, словно через предмет мебели. Внутри у неё что-то щелкнуло. Тихо, без звона, как перегорает предохранитель, отключая систему жизнеобеспечения.
— Я закончила, — сказала она, бросая щетку прямо на белоснежную, вычищенную до блеска поверхность плиты. Щетка звякнула и оставила грязный, серый след на идеальной эмали.
Зинаида Павловна задохнулась от возмущения.
— Что ты сделала? Ты… ты положила грязную щетку на чистую плиту? Ты издеваешься надо мной?
— Я сказала, что закончила, — повторила Анна, вытирая руки о свои джинсы. — Больше я ничего тереть не буду.
Она развернулась и пошла к выходу из кухни, чувствуя спиной два взгляда: один — полный ярости и ненависти, второй — недоумевающий и трусливый.
— Ты чего устроила? Мама там за сердце хватается, валокордин капает. Тебе сложно было дотереть это пятно? Пять секунд работы, Ань. Зачем этот демонстративный выход? — Игорь стоял в дверном проеме спальни, подпирая плечом косяк. Его лицо выражало не сочувствие, а брезгливую досаду человека, которого оторвали от десерта.
Анна не ответила. Она рывком распахнула дверцу шкафа-купе. Зеркальная поверхность отразила её искаженное злостью лицо и расслабленную фигуру мужа. Она потянулась на верхнюю полку, где пылился дорожный чемодан.
— Эй, я с тобой разговариваю, — голос Игоря стал громче. — Ты меня слышишь вообще? Игнорировать мужа — это, по-твоему, нормально?
Анна сдернула чемодан. Он был тяжелым и громоздким. Она не стала просить помощи, просто позволила ему рухнуть на пол. Глухой удар сотряс ламинат. Колесико противно скрипнуло, прочертив черную полосу на полу.
— О, началось, — Игорь закатил глаза и картинно всплеснул руками. — Чемоданное настроение. Ты сейчас серьезно или это чтобы меня попугать? Думаешь, я побегу за тобой, умоляя остаться? Мы не в кино, Ань. Поставь вещь на место и иди извинись перед матерью.
Анна молча расстегнула молнию чемодана. Звук «з-з-з-ыть» прозвучал как выстрел. Она подошла к комоду, выдвинула ящик с бельем и начала сгребать содержимое охапками, не заботясь о том, как оно ляжет. Носки, бюстгальтеры, футболки летели в нутро чемодана пестрой кучей.
— Ты издеваешься? — Игорь отлип от косяка и сделал шаг в комнату. — Из-за супа? Ты рушишь семью из-за кастрюли супа? Тебе самой не смешно? Взрослая баба, а ведешь себя как истеричка. Ну вылила она его, и что? Значит, он реально был не очень. Мама врать не станет, у неё вкус абсолютный. Могла бы просто сказать «спасибо за науку» и сварить новый.
Анна замерла с футболкой в руках. Она медленно повернулась к мужу. В её глазах не было слез, только холодная, кристальная ясность. Она смотрела на него так, словно видела впервые — не любимого мужчину, а чужого, неприятного человека с пятном от соуса на домашней футболке.
— Дело не в супе, Игорь, — тихо произнесла она, и от этого спокойного тона ему стало не по себе. — Дело в том, что ты даже не понял, что произошло.
— Да что произошло-то?! — взвился он. — Подумаешь, заставили плиту помыть! В чужой монастырь со своим уставом не лезут. Это её кухня, её правила. Ты там гостья.
Анна швырнула футболку в чемодан с такой силой, будто это был камень.
— Гостья? Я твоя жена! Я живу здесь год! Я плачу половину квартплаты, я покупаю продукты, я мою полы в этой квартире! — её голос начал набирать высоту, срываясь на крик. — Но для твоей мамы я — бесплатная прислуга, которая должна быть невидимой и беззвучной!
— Не ори, соседи услышат, — зашипел Игорь, испуганно косясь на открытую дверь. — Ты позоришь нас.
— Мне плевать на соседей! — Анна подошла к нему вплотную.
— Ань…
— Твоя мать вылила мой суп в унитаз, потому что, видите ли, в этом доме готовят только по её рецептам! А потом заставила меня драить плиту зубной щеткой в наказание! Ты стоял рядом и жрал её стряпню! Я не нанималась в рабыни к твоей маме! Я собираю чемодан, оставайся со своей идеальной хозяйкой!
— Не смей так говорить о маме! — лицо Игоря пошло красными пятнами. — Она тебя приняла! Она пустила тебя жить в свою квартиру, чтобы мы не тратились на ипотеку! Она хочет, чтобы ты стала нормальной хозяйкой, а не грязнулей! Зубная щетка — это для твоего же блага, чтобы ты запомнила: чистота требует усилий!
В этот момент в проеме двери возникла фигура Зинаиды Павловны. Она выглядела невозмутимой, словно и не слышала криков о себе. В руках она держала пульверизатор с водой и тряпку.
— Что здесь происходит? — спросила она ледяным тоном. — Почему вы кричите в моем доме? У меня от вашего шума давление поднялось.
Она перевела взгляд на открытый чемодан, на разбросанные вещи. Уголок её губ дрогнул в едва заметной усмешке.
— А, бегство, — констатировала она. — Как предсказуемо. Чуть что не по её — сразу в кусты. Слабый характер, Игорь. Я тебе говорила, что порода не та. Деревенская закваска: обидчивость и лень.
— Зинаида Павловна, отойдите от двери, — сказала Анна, продолжая кидать вещи в чемодан. Джинсы, свитер, косметичка. Всё летело в кучу.
— Я в своем доме стою там, где считаю нужным, — парировала свекровь. — А ты, милочка, если решила уходить — уходи тихо. Не надо устраивать балаган. И проверь, не прихватила ли ты мои полотенца. Я знаю, как у вас, приезжих, руки чешутся на чужое добро.
Анна выпрямилась. Кровь ударила ей в виски.
— Ваши полотенца мне даром не нужны. Они воняют вашей хлоркой и вашей желчью, — отчеканила она.
— Как ты смеешь! — Зинаида Павловна шагнула в комнату. — Игорь, ты позволишь ей оскорблять мать? В моем же доме?
Игорь растерянно переводил взгляд с матери на жену. Ему хотелось провалиться сквозь землю, исчезнуть, раствориться. Но исчезнуть было нельзя. Нужно было выбирать, и выбор этот был для него очевиден с самого рождения.
— Ань, извинись, — промямлил он. — Ты перегибаешь. Мама про полотенца просто так сказала, для порядка. Зачем ты хамишь?
— Хамлю? — Анна истерически хохотнула. — Я просто называю вещи своими именами. Ты — трус, Игорь. Маменькин сынок, который боится собственной тени. А ваша квартира — это не дом. Это казарма строгого режима.
Она захлопнула чемодан и навалилась на него всем весом, пытаясь застегнуть молнию. Замок заело, ткань зажевало.
— Помоги мне, — бросила она Игорю.
Игорь не шелохнулся. Он скрестил руки на груди, копируя позу матери.
— Я не буду помогать тебе делать глупости. Если ты сейчас уйдешь, назад дороги не будет. Я не побегу за тобой, Аня. У меня тоже есть гордость.
— Гордость? — Анна дернула замок, и он с треском поддался. — У тебя нет гордости. У тебя есть только мама.
Она поставила чемодан на колеса. Выдвинула ручку.
— Ну и катись, — сказала Зинаида Павловна, брезгливо поджимая губы. — Воздух чище будет. Только ключи на стол положи. Я не хочу потом замки менять из-за твоих истерик.
Анна сунула руку в карман джинсов, достала связку ключей и с звоном швырнула их на кровать, прямо в ноги Игорю.
— Подавись ими, — сказала она. — И своими котлетами тоже.
Она схватила ручку чемодана и покатила его к выходу из спальни. Колеса глухо стучали по ламинату. Зинаида Павловна не посторонилась, и Анне пришлось задеть её плечом.
— Осторожнее! — взвизгнула свекровь. — Ты меня толкнула! Игорь, она меня ударила!
— Я тебя не трогала, — не оборачиваясь, бросила Анна.
Она вышла в коридор, чувствуя спиной два ненавидящих взгляда. Ей нужно было только обуться и открыть входную дверь. Но она знала, что это еще не конец. Просто так её отсюда не выпустят. Спектакль требовал финального акта.
— Стоять, — рявкнула Зинаида Павловна, раскинув руки и преграждая путь к входной двери своим костлявым телом. — Ты думаешь, я тебя так просто выпущу с этим баулом?
Анна замерла, сжимая ручку чемодана так, что побелели костяшки. В узком коридоре, освещенном тусклой желтой лампочкой, стало невыносимо тесно. Воздух казался спертым, пропитанным ненавистью и запахом той самой хлорки, которой свекровь протирала всё, включая, казалось, и души своих близких.
— Отойдите, — глухо сказала Анна, стараясь не смотреть на женщину, которая еще час назад называла её дочкой, пусть и с кривой ухмылкой. — Это мои вещи. Там нет ничего вашего.
— А это мы сейчас проверим, — Зинаида Павловна шагнула вперед и цепко схватилась за лямку чемодана. — Игорь, держи дверь! Она сейчас вынесет половину квартиры. Я знаю эту породу: приходят в одном белье, а уходят, прихватив фамильное серебро.
Игорь, до этого стоявший в проеме комнаты и ковырявший ногой плинтус, оживился. Он подошел к двери и демонстративно повернул защелку замка, отрезая путь к отступлению.
— Мам, ну какое серебро? У нас его нет, — лениво протянул он, но с места не сдвинулся. — Хотя проверить не мешает. А то потом ищи-свищи мои рубашки или фен.
Анна почувствула, как к горлу подступает тошнота. Это был не страх, это было омерзение такой силы, что хотелось вымыться изнутри.
— Ты серьезно, Игорь? — спросила она, глядя мужу прямо в глаза. — Ты сейчас будешь обыскивать меня, как воровку в супермаркете? После года жизни? После всего?
— Не дави на жалость, — Игорь отвел взгляд, но руку с замка не убрал. — Доверие нужно заслужить. А ты сегодня показала себя не с лучшей стороны. Устроила истерику, нахамила матери, супом швырялась… то есть, заставила вылить. Открывай чемодан.
— Я не буду ничего открывать! — крикнула Анна и дернула чемодан на себя.
Зинаида Павловна вцепилась мертвой хваткой. Началась унизительная, молчаливая возня. Чемодан дергался из стороны в сторону, колеса скрипели по ламинату, оставляя черные следы. Анна была моложе и сильнее, но в свекрови проснулась какая-то яростная, ведьминская энергия.
— Игорь, помоги матери! Она меня с ног сбивает! — взвизгнула Зинаида Павловна, когда чемодан больно ударил её по голени.
Игорь шагнул вперед и грубо толкнул Анну в плечо.
— Ты что, совсем больная? Руки убери! — рявкнул он, вырывая ручку чемодана из её ладони.
Анна отшатнулась, ударившись спиной о вешалку. Пальто и куртки мягко спружинили, но унижение обожгло сильнее удара. Игорь рывком повалил чемодан на пол и с треском расстегнул молнию.
— Смотри, мама. Смотри, что она там наворовала, — бросил он, словно кидал кость собаке.
Зинаида Павловна тут же опустилась на корточки. Её руки хищно перебирали аккуратно сложенные вещи Анны. Она вытаскивала белье, перетряхивала свитера, щупала карманы джинсов.
— Так… Кофты её, дешёвка с распродажи… Джинсы рваные… — комментировала она, отбрасывая вещи в сторону. — А это что? Фен! Мой фен!
Она победоносно подняла вверх черный дорожный фен.
— Это мой фен, — тихо сказала Анна. — Я покупала его три года назад. У вашего насадка другая.
— Врёшь! — Зинаида Павловна прижала фен к груди. — У нас точно такой же пропал месяц назад. Я знала, что ты крыса. Игорь, забери у неё ключи от почтового ящика, она и газеты наши воровать будет.
Игорь стоял над Анной, возвышаясь в своей домашней растянутой футболке, и смотрел на неё с выражением брезгливого превосходства.
— Слышала? Ключи на бочку. И фен оставь. Это компенсация за моральный ущерб и испорченные продукты.
Анна смотрела на развороченный чемодан, на своё белье, валяющееся на грязном коврике у двери, на этих двух людей, которые вдруг стали похожи на гротескных чудовищ. Внутри что-то окончательно перегорело и остыло. Ей стало всё равно. Пусть забирают фен. Пусть забирают хоть всё. Главное — вырваться из этого склепа.
Она молча нагнулась, сгребла вещи обратно в чемодан, не заботясь о порядке. Кое-как застегнула молнию.
— Забирайте, — сказала она, глядя в пустоту. — Мне от вас ничего не нужно.
— Конечно, не нужно, когда поймали за руку! — торжествовала Зинаида Павловна, поднимаясь с колен и прижимая к себе старый дешевый фен, как трофей. — Открывай дверь, сынок. Пусть катится.
Игорь щелкнул замком. Дверь распахнулась в темный подъезд. Оттуда пахнуло холодом, сыростью и свободой.
Анна схватила чемодан и шагнула за порог. Она была в одних носках. Кроссовки остались стоять на обувной полке внутри.
— Эй, — окликнул её Игорь.
Анна обернулась. Может быть, в нём проснулось хоть что-то человеческое?
Игорь нагнулся, взял её кроссовки и швырнул их в подъезд. Один ботинок гулко ударился о железные перила, другой улетел на пролет ниже.
— Обувайся там, — сказал он, вытирая руки о штаны. — Нечего мне тут песок с улицы разводить. Я только полы помыл на прошлой неделе.
— И куртку свою забери, — добавила Зинаида Павловна, швыряя в лицо Анне пуховик. — А то простудишься, на лекарства потом у нас денег просить будешь. Не дадим.
Анна поймала куртку. Она стояла на холодном бетоне лестничной площадки в носках, окруженная своими разбросанными вещами.
— Вы идеальная пара, — сказала она тихо, но в гулкой тишине подъезда её голос прозвучал как приговор. — Вы заслуживаете друг друга. Жрите свои котлеты, трите плиту и гнильте заживо в этой стерильной банке.
— Пошла вон! — взвизгнула Зинаида Павловна.
— Дверь закрой с той стороны! — крикнул Игорь.
Но прежде чем тяжелая металлическая дверь захлопнулась, Зинаида Павловна сделала последнее движение. Она метнула что-то маленькое и серое прямо в Анну. Предмет ударился о куртку и упал под ноги.
Это была та самая старая зубная щетка с растрепанной щетиной, серая от соды и жира.
— Инструмент свой забыла! — крикнула свекровь. — Забери на память, может, научишься хозяйству!
Дверь с грохотом захлопнулась. Лязгнул один замок, затем второй, затем щелкнула задвижка.
Анна осталась одна. Она медленно надела пуховик. Спустилась на пролет ниже, нашла второй кроссовок. Села прямо на грязную ступеньку и начала обуваться. Руки не дрожали. Слез не было. Было только невероятное, звенящее чувство облегчения, словно она только что выплюнула яд, которым её травили целый год.
За дверью квартиры №45 послышались приглушенные голоса.
— …чайник поставь, Игорек. У нас там еще печенье юбилейное осталось… — донесся голос Зинаиды Павловны. — Сейчас, мам. Только руки помою, а то об её вещи испачкался…
Анна зашнуровала кроссовок, перешагнула через валяющуюся зубную щетку, взяла чемодан и, не оглядываясь, начала спускаться вниз, в темноту ночного города, который вдруг показался ей самым уютным местом на земле…
