— Газ убавь. Синее пламя выходит за радиус дна кастрюли ровно на четыре миллиметра. Это неэффективный расход топлива, я плачу за кубометры, а ты греешь атмосферу кухни.
Вероника замерла с половником в руке, глядя, как Галина Петровна, не моргая, смотрит на конфорку. Свекровь сидела за кухонным столом не как уставшая женщина, ожидающая ужина, а как государственный ревизор перед годовым отчетом. Перед ней лежала раскрытая общая тетрадь в клетку, расчерченная по линейке на графы, и дешевая шариковая ручка, колпачок от которой был аккуратно отложен в сторону, чтобы не потерялся.
— Я просто хотела, чтобы вода быстрее закипела, Галина Петровна. Сергей скоро придет, он голодный, — ответила Вероника, механически поворачивая ручку плиты. Пламя послушно сжалось.
— Скорость закипания не оправдывает порчу внешнего покрытия кастрюли. Эмаль темнеет от прямого огня. Эта кастрюля советского производства, сейчас таких не делают, у нее запас прочности на десятилетия, если пользоваться с умом. А ты эксплуатируешь инвентарь варварски.
Ручка скрипнула по бумаге. Вероника услышала этот звук — сухой, царапающий, неприятный. Галина Петровна что-то записала в свою тетрадь, посмотрела на часы, висящие над холодильником, и снова сделала пометку. Вероника чувствовала, как внутри нарастает глухое раздражение, похожее на зубную боль. Они жили здесь всего три месяца, копили на ипотеку, но ощущение было такое, будто они попали не к родной матери, а в строгорежимный санаторий с очень странным главврачом.
На кухне царила идеальная, почти хирургическая чистота. Ни одной лишней крошки, ни одного пятнышка жира. Все предметы имели свое строго отведенное место, очерченное невидимыми, но ощутимыми границами. Вероника помешала суп. Половник звякнул о край кастрюли.
— Аккуратнее, — тут же среагировала свекровь, не поднимая головы от записей. — Сколы эмали начинаются с микротрещин. Ты ударила металлом о металл. Это ударная нагрузка. Записала.
— Что вы записали? — Вероника обернулась, чувствуя, как дергается веко. — Что я мешаю суп?
— Я записала факт небрежного обращения с кухонной утварью, повлекший за собой риск нарушения целостности покрытия, — ровным, лишенным эмоций голосом произнесла Галина Петровна. — И время использования вытяжки. Она гудит уже двадцать две минуты. По техническому паспорту режим непрерывной работы — тридцать минут, потом нужен перерыв для охлаждения мотора. Ты вырабатываешь ресурс двигателя.
Вероника выключила вытяжку. Тишина на кухне стала плотной, ватной. Было слышно лишь тихое бульканье супа и шуршание страниц. Галина Петровна перевернула лист, провела пальцем по столбику цифр и удовлетворенно кивнула сама себе.
В прихожей щелкнул замок. Вероника выдохнула, плечи её слегка опустились. Пришел Сергей. Звук открывающейся двери должен был принести облегчение, но вместо этого принес новую волну напряжения. Муж вошел на кухню, румяный с мороза, с пакетом продуктов в руках, еще не подозревая, что попадает под прицел.
— Привет, мои хорошие! — бодро сказал он, ставя пакет на пол. — Ух, какой запах! Борщ? Мам, привет. Как день прошел?
Галина Петровна медленно повернула голову. Ее взгляд скользнул по сыну, потом опустился на пакет, стоящий на полу.
— Привет, Сережа. Пакет с улицы грязный. Ты поставил его на линолеум. Линолеум мыли утром с добавлением специального средства для блеска. Теперь там останется песок, абразив. Когда будешь поднимать, поцарапаешь защитный слой.
Сергей застыл, не успев снять куртку. Улыбка на его лице дрогнула, превратившись в гримасу непонимания.
— Мам, ну это же пол. Я протру потом. Что ты начинаешь?
— Я не начинаю, я фиксирую, — Галина Петровна взяла ручку. — Внеплановая влажная уборка пола — это расход воды, тряпки и моющего средства. Плюс износ моих коленных суставов, если я буду мыть, или время Вероники, которое она могла бы потратить на что-то полезное, а не на исправление твоей халатности.
Сергей вопросительно посмотрел на жену. Вероника молча отвернулась к плите, наливая суп в тарелки. Ей не хотелось объяснять мужу, что его мать уже неделю ведет какую-то странную бухгалтерию их жизни. Сергей предпочитал считать это «старческими причудами» и «любовью к порядку». Он не видел тетрадь. Он не видел граф «Износ дверных петель» и «Потеря тепловой энергии при проветривании».
— Ладно, мам, я все уберу, — Сергей быстро поднял пакет и водрузил его на стул.
— На стул? — брови Галины Петровны поползли вверх. — На мягкую обивку? В джинсах с улицы? А пакет дном на ткань? Обивка светлая, жаккард. Химчистка стула стоит сейчас от восьмисот рублей.
Сергей устало вздохнул, переставил пакет на стол, предварительно подстелив салфетку, которую выхватил из подставки.
— Салфетка бумажная, двухслойная, — прокомментировала свекровь, ставя галочку в тетради. — Использование не по назначению. Для черновых работ есть ветошь в кладовке. Ты расходуешь чистовой материал.
— Мама, давай просто поужинаем? — голос Сергея стал жестче. — Я устал, я хочу есть. Мы купили продукты, мы платим коммуналку. Что не так?
Галина Петровна аккуратно закрыла тетрадь, положила ручку сверху, выровняв её параллельно краю стола. В её взгляде не было злости, только холодный расчет опытного бухгалтера, который видит растрату вверенного имущества.
— Всё так, Сережа. Просто порядок должен быть во всем. Хаос начинается с мелочей. Сегодня салфетка, завтра — прогоревший диван, послезавтра — нищета. Вы живете здесь, пользуетесь имуществом, которое наживалось годами. И я хочу быть уверена, что к моменту вашего отъезда моя квартира не превратится в руины. Садитесь есть. Только локтями на стол не наваливайтесь, полировка мутнеет.
Прошел месяц. Октябрь выдался дождливым и серым, под стать атмосфере, царившей в квартире. Вечер тридцать первого числа Галина Петровна назначила временем «семейного совета». Словосочетание звучало тепло и уютно, но тон, которым оно было произнесено, не предвещал ничего хорошего. Это напоминало вызов к директору школы или, скорее, приглашение на оглашение приговора.
После ужина, когда Вероника убрала посуду (под неусыпным контролем свекрови, следившей за расходом воды), Галина Петровна не включила телевизор, как обычно. Она расчистила центр кухонного стола, протерла клеенку тряпкой и торжественно выложила на нее свою знаменитую тетрадь. Рядом лег старый, но надежный калькулятор с большими кнопками и стопка чеков, скрепленных канцелярской скрепкой.
— Присаживайтесь, — сказала она, надевая очки на нос. Стекла блеснули в свете кухонной люстры. — Месяц закончился. Пора подводить итоги вашего пребывания.
Сергей, расслабленный после еды, улыбнулся и полез в задний карман джинсов за бумажником.
— Мам, ну мы же договаривались. Продукты мы покупаем, коммуналку я тебе половину скину на карту. Сколько там вышло? Тысяч пять? Шесть?
Галина Петровна подняла руку, останавливая сына жестом регулировщика.
— Коммунальные платежи — это отдельная статья, Сережа. Это государственные тарифы. Мы сейчас будем говорить о другом. О скрытых расходах и амортизации моего имущества. Вы живете на моей территории, пользуетесь вещами, которые имеют свой срок службы. И этот срок вы стремительно сокращаете.
Вероника почувствовала, как холодок пробежал по спине. Она видела, как Галина Петровна открывает тетрадь на закладке. Страницы были исписаны мелким, убористым почерком.
— Итак, начнем, — свекровь нажала кнопку сброса на калькуляторе. На дисплее загорелся ноль. — Пункт первый. Напольное покрытие в коридоре. Ковролин. Вероника, ты имеешь привычку шаркать ногами. Я посчитала: в среднем ты проходишь по коридору сорок раз в день. Туалет, ванная, кухня, комната. За месяц это тысяча двести проходов. Ворс приминается, дорожка вытаптывается. Износ коврового покрытия — двести рублей.
Сергей хмыкнул, все еще думая, что мать шутит, хоть и своеобразно.
— Мам, ты серьезно? Двести рублей за то, что мы ходим по полу? Нам летать надо было?
— Летать не надо, надо ноги поднимать, — отрезала Галина Петровна, вводя цифру в калькулятор. — Дальше. Диван в гостиной. Пружинный блок «Боннель». Ты, Сережа, весишь девяносто килограммов. Вероника — шестьдесят. Вы сидите на нем вечерами в среднем по три часа. Пружины испытывают статическую нагрузку, металл устает, возникает эффект проседания. Амортизация дивана — четыреста пятьдесят рублей.
Вероника перевела взгляд на мужа. Улыбка сползла с лица Сергея, сменившись выражением растерянности. Он смотрел на мать как на инопланетянку, внезапно заговорившую на языке бухгалтерии.
— Подождите, — тихо сказала Вероника. — Галина Петровна, вы хотите сказать, что мы должны платить за то, что сидим на диване?
— Я хочу сказать, что вещи стоят денег, милая, — свекровь даже не взглянула на нее, продолжая водить пальцем по строчкам. — Когда пружины лопнут, кто будет покупать новый диван? Я? На пенсию? Нет уж. Идем дальше. Использование духового шкафа. Три раза за месяц вы запекали курицу. Жир разбрызгивается на стенки, нагар образуется, резиновый уплотнитель ссыхается от высоких температур. Очистка духовки спецсредствами и износ тэнов — триста рублей.
Щелк-щелк-щелк — стучали клавиши калькулятора, вбивая гвозди в крышку гроба их семейных отношений.
— Ванная комната, — продолжала Галина Петровна с монотонностью робота. — Смеситель. Вы открываете и закрываете его слишком резко. Кран-буксы изнашиваются. Прокладки истираются. Плюс использование ершика для унитаза. Щетина деформируется. За пользование санузлом и его инвентарем — сто пятьдесят рублей. И еще… Вероника, ты сушишь волосы феном. Моя розетка в ванной расшаталась. Вилка входит и выходит каждый день. Износ контактной группы розетки — пятьдесят рублей.
Сергей нервно потер шею. Ситуация становилась не просто абсурдной, она становилась пугающей.
— Мам, хватит, — сказал он глухо. — Это бред какой-то. Какой износ розетки? Какая щетина ершика? Мы тебе новый ершик купим, он сто рублей стоит!
— Купите, когда этот испортите, — невозмутимо парировала мать. — А пока платите за использование существующего. Я не благотворительный фонд. Я пенсионерка. У меня каждая копейка на счету. А вы молодые, здоровые, работаете. Вам эти копейки — тьфу, а мне — спокойствие.
Она перевернула страницу. Список продолжался.
— Микроцарапины на тефлоновой сковороде. Я говорила не скрести, но видела, как Вероника переворачивала оладьи металлической лопаткой. Ущерб покрытию — триста пятьдесят рублей. Потеря товарного вида кухонных полотенец — частая стирка истончает ткань — семьдесят рублей. Амортизация дверных ручек и петель — открывание-закрывание дверей создает трение — сто рублей.
Вероника сидела, вцепившись руками в край табурета. Ей казалось, что воздух в кухне стал вязким и душным. Перед ней сидел не родной человек мужа, а расчетливая машина, которая монетизировала каждый их вздох.
— Итого, — Галина Петровна подвела жирную черту и нажала кнопку «равно». — Плюс половина коммунальных услуг по квитанции… Всего с вас за этот месяц: восемь тысяч четыреста двадцать рублей. И это я еще по-божески, не считала износ линолеума в спальне и выцветание обоев от того, что вы шторы не закрываете днем.
Она повернула калькулятор дисплеем к сыну. Цифры светились зловещим зеленым светом.
— Деньги прошу перевести сейчас, мне завтра за квартиру платить, — буднично добавила она, снимая очки и аккуратно укладывая их в футляр. — Или наличными, если есть.
Сергей смотрел на сумму. Потом на мать. Потом на жену. Он все еще пытался найти в этом логику, пытался оправдать мать, списать это на возраст, на бедность, на что угодно, лишь бы не признавать страшную правду: его мать выставила счет за их жизнь.
— Мам, у меня только пять тысяч наличкой, — пробормотал он, доставая купюру. — Остальное завтра переведу… Но это… это как-то неправильно, мам. Мы же семья.
— Дружба дружбой, а табачок врозь, — Галина Петровна ловко выхватила пятитысячную купюру из рук сына и спрятала её в карман фартука. — Семья — это когда уважают чужой труд и чужую собственность. А когда пользуются и считают, что все само собой появляется — это паразитизм. Жду остаток завтра до обеда.
Она встала, взяла свою тетрадь и калькулятор, и, гордо выпрямив спину, вышла из кухни, оставив молодых супругов наедине с грязной посудой и ощущением полного, беспросветного абсурда.
Вероника медленно перевела взгляд с пустого места на столе, где только что лежала купюра, на мужа. Сергей сидел, сгорбившись, и рассматривал свои ногти, словно там была написана инструкция, как выпутаться из этого бреда. На кухне повисла тяжелая, липкая тишина, но это была не тишина спокойствия, а затишье перед артиллерийским обстрелом.
— Ты отдал ей деньги, — произнесла Вероника утвердительно. Это был не вопрос. Это была констатация факта предательства. — Ты только что заплатил собственной матери за то, что твоя жена ходит в туалет и открывает двери.
Сергей резко поднял голову. В его глазах читалась мольба смешанная с раздражением. Ему хотелось, чтобы этот разговор просто исчез, растворился, как пар над кастрюлей.
— Вероника, ну что ты начинаешь? — зашептал он, косясь на дверь, за которой скрылась Галина Петровна. — Ну, у нее бзик. Старость, маразм, называй как хочешь. Ей важны эти бумажки. Мне проще дать ей эти несчастные тысячи, чем слушать лекции про экономику. Мы же копим? Копим. Здесь жить дешевле, чем снимать. Потерпим еще полгода и съедем.
— Дешевле? — Вероника горько усмехнулась. Она встала и подошла к холодильнику, на дверце которого висел магнит с надписью «Любимой мамочке». Сейчас он казался ей злой насмешкой. — Сережа, это не экономия. Это унижение. Твоя мать не просто берет деньги. Она выставила нам счет за существование. Ты понимаешь разницу? Она посчитала, сколько стоит мое присутствие в ее пространстве. Я для нее не человек, я — фактор износа. Вредоносная бактерия, разрушающая ее идеальный ремонт.
Дверь кухни снова скрипнула. Галина Петровна вернулась. Она не собиралась подслушивать, она просто пришла проверить, выключили ли свет, ведь лишние киловатты сами себя не оплатят. Увидев, что «квартиранты» все еще сидят, она поджала губы.
— Свет горит, разговоры разговариваете, а счетчик крутится, — буднично заметила она, проходя к раковине и проверяя, до конца ли закрыт кран. — Кстати, Сергей, я забыла вписать в смету использование фильтра для воды. Картридж рассчитан на триста литров. Вы пьете много, чайник кипятите по пять раз на дню. Я добавлю сто рублей в завтрашний остаток.
Вероника почувствовала, как внутри лопается последняя струна терпения. Она резко развернулась к свекрови.
— Галина Петровна, а давайте посчитаем иначе, — голос Вероники был ровным, ледяным. — На прошлой неделе я вымыла все окна в квартире. Три окна и балконный блок. В клининговой компании это стоит минимум три тысячи рублей. Я потратила свои силы, свое время и, заметьте, свои суставы. Почему вы не вычли это из «амортизации дивана»?
Свекровь медленно повернулась. В ее взгляде не было ни капли смущения. Она смотрела на невестку с легким снисхождением, как профессор смотрит на нерадивого студента, сморозившего глупость.
— Труд на благо места проживания — это твоя обязанность, милая, — спокойно парировала она. — Ты здесь живешь, дышишь, пользуешься теплом стен. Мытье окон — это плата за крышу над головой, которая не входит в денежный расчет. Это бартер. А вот порча имущества — это уже прямые убытки. Не путай кислое с пресным. Мои окна стояли бы чистыми и без тебя, если бы вы тут пыль не гоняли.
— Порча имущества? — Вероника шагнула вперед. — Я сижу на стуле — это порча? Я открываю кран — это порча? Вы в своем уме? Это называется «жизнь»! Вещи покупают, чтобы ими пользоваться, а не молиться на них!
— Не повышай голос, — осадила её Галина Петровна. — Вибрации голоса негативно влияют на комнатные растения. Фикус не любит скандалов. И да, для меня это порча. Я этот диван покупала десять лет назад, он был как новый. А вы за три месяца продавили середину. Это потеря товарного вида. Если я захочу его продать, мне придется делать скидку. Кто мне компенсирует разницу? Пушкин?
Сергей вскочил со стула, пытаясь встать между двумя женщинами. Он выглядел жалким в своей попытке быть миротворцем на минном поле.
— Мама, Вероника, прекратите! — взмолился он. — Мам, мы заплатим за фильтр. Вероника, пожалуйста, не надо считать окна. Мы семья, в конце концов!
— Семья? — Галина Петровна фыркнула, и этот звук был страшнее любого крика. — Сережа, спустись с небес. Семья — это когда вкладывают, а не потребляют. Пока вы живете здесь на птичьих правах, вы — пользователи. А я — собственник. И я устанавливаю тарифы. Не нравится — рынок жилья большой. Идите, снимайте. Там вам быстро объяснят, сколько стоит залог, комиссия риелтору и каждый скол на плитке. Я еще по-родственному беру, без налога.
Вероника смотрела на мужа. Она ждала. Ждала, что он скажет: «Мама, ты перегнула палку, мы уходим». Ждала, что он швырнет эти деньги ей на стол и начнет собирать вещи. Но Сергей стоял, опустив плечи, и виновато смотрел на мать.
— Мам, ну зачем ты так… Мы же на взнос копим… — промямлил он. — Зачем про рынок жилья… Мы же договорились.
В этот момент Вероника поняла всё. Не было никакой команды «мы». Был Сергей — маменькин сынок, который боялся потерять комфорт и накопления, и была она — бесплатное приложение к его жизни, которое теперь еще и обложили налогом. Он не защитит её. Он даже не понимает, от чего её надо защищать. Для него это просто «бзик», а для неё — медленное перемалывание личности в жерновах чужой жадности.
— Ты прав, Сергей, — тихо сказала Вероника. — Рынок жилья большой. И там хотя бы честно. Там ты платишь и получаешь ключи, а не список претензий за то, что ты существуешь.
— Вот и умница, — кивнула Галина Петровна, решив, что невестка смирилась с её логикой. — Понимание — первый шаг к порядку. Завтра жду остаток суммы. И, Вероника, постарайся сегодня в душ не ходить. Ты вчера мылась двадцать минут. Бойлер не успевает нагреваться, перерасход электричества колоссальный. Обойдись влажными салфетками. Только не теми, дорогими, а возьми простые, я купила в «Светофоре».
Свекровь выключила свет на кухне, оставив их в полумраке коридорной лампы, и пошла в свою комнату. Шлепанье её тапочек звучало как удары молотка судьи.
Сергей потянулся к жене, пытаясь обнять её за плечи.
— Ну вот видишь, обошлось, — прошептал он с облегчением. — Она просто строгая. Завтра успокоится. Пойдем спать, Ника. Я так устал.
Вероника сбросила его руку. Брезгливо, словно это была не рука мужа, а скользкая, холодная лягушка.
— Не трогай меня, — сказала она в темноте. — Ты сейчас тоже изнашиваешься. Амортизация супружеского долга, знаешь ли. Вдруг мама счет выставит за скрип кровати?
Она вышла из кухни, но пошла не в спальню. Она направилась в прихожую, где стояла их дорожная сумка, еще не убранная на антресоли после летней поездки. Часы в коридоре громко тикали, отсчитывая последние минуты их брака.
Молнию на дорожной сумке Вероника застегнула с резким, жужжащим звуком, который в тишине квартиры прозвучал как выстрел. Она не швыряла вещи, не комкала их в истерике. Она укладывала джинсы, свитера и белье с пугающей методичностью, словно солдат, собирающийся на марш-бросок, с которого может не вернуться.
Сергей стоял в дверном проеме спальни, прислонившись плечом к косяку. Его лицо выражало смесь недоумения и детской обиды. Он все еще не верил, что спектакль зашел так далеко. Для него это была просто ссора, одна из тех, что гасятся ночью под одеялом или утром за завтраком.
— Ника, ну что ты устроила на ночь глядя? — его голос был тихим, шипящим, чтобы не разбудить «дракона» в соседней комнате. — Куда ты пойдешь? Одиннадцатый час. Транспорт уже плохо ходит. Давай завтра поговорим, на свежую голову. Ты сейчас на эмоциях.
Вероника закинула в сумку косметичку. Звякнули флаконы. Она выпрямилась и посмотрела на мужа сухими, ясными глазами. В них не было слез, только усталость и твердое решение, принятое где-то глубоко внутри, там, где раньше жила любовь.
— Эмоции, Сережа, закончились полчаса назад, когда ты отдал пять тысяч за то, что я дышала воздухом в этой квартире, — спокойно ответила она, надевая куртку. — Теперь осталась только голая логика. Я не могу позволить себе такую роскошь, как проживание с твоей мамой. Я банкрот, Сергей. Моя нервная система дефолтнула.
— Но мы же копим! — Сергей сделал шаг вперед, пытаясь перегородить ей путь. — Осталось всего полгода! Мы внесем первый взнос, возьмем свою квартиру. Зачем все рушить из-за старой женщины? Ну, заплатили мы ей. Считай это платой за аренду, только дешевле рынка! Где ты найдешь комнату за восемь тысяч?
Вероника горько усмехнулась. Он все еще считал выгоду. Он калькулировал будущее счастье, не замечая, что фундамент уже сгнил.
— Твоя мать выставила мне счет за амортизацию дивана и использование кастрюль за полгода! Она серьезно требует деньги за то, что я сидела на стуле? Я не в гостинице, а в аду! Ты как хочешь, а я снимаю квартиру. Если не поедешь со мной — оставайся платить своей маме за воздух! – заявила жена мужу, застегивая куртку под самое горло.
В коридоре зажегся свет. Галина Петровна стояла там, кутаясь в стеганый халат. В руках у нее снова была тетрадь и ручка. Она не выглядела сонной. Казалось, она вообще никогда не спала, сторожа свои квадратные метры.
— Ты кричишь, Вероника, — заметила она ледяным тоном. — И ты в обуви на чистом полу. Я слышала слово «съезжаю». Это окончательное решение?
— Окончательное, Галина Петровна. Радуйтесь, амортизация прекращается, — Вероника взяла сумку за ручки.
— Не так быстро, — свекровь преградила путь к входной двери. Она раскрыла тетрадь. — Прежде чем покинуть помещение, мы должны провести сверку инвентаря. Ты забираешь свои вещи, но я должна убедиться, что ты не прихватила мои вешалки. У меня их было ровно двадцать штук, деревянных, лакированных. И полотенца. Я выдавала тебе два махровых. Где они?
Сергей застонал, закрыв лицо руками.
— Мама, господи, какие вешалки? Пусть она идет!
— Порядок есть порядок, Сергей, — отрезала мать. — Сейчас она уйдет, а завтра я не досчитаюсь чайной ложечки. Кто будет возмещать? Ты? Из нашего семейного бюджета? Нет уж. Вероника, открой сумку.
Вероника смотрела на эту женщину и понимала, что перед ней не монстр, а глубоко больной, несчастный человек, чья душа скукожилась до размеров бухгалтерского баланса. Но жалости не было. Было только желание бежать, бежать без оглядки.
— Я не буду открывать сумку, — твердо сказала Вероника. — Вешалки висят в шкафу. Полотенца — в ванной, на крючках. Можете пойти и пересчитать. А если не досчитаетесь — вычтите из тех денег, что Сергей вам дал. Там с лихвой хватит на десяток вешалок.
Она попыталась обойти свекровь, но Галина Петровна стояла насмерть, защищая свой порог как Брестскую крепость.
— Это нарушение процедуры сдачи помещения! — возмутилась она. — Ты обязана сдать комнату в том виде, в котором приняла. Вымыть пол за собой, протереть пыль. Ты наследила в коридоре ботинками. Это клининг. Плюс моральный ущерб за ночной скандал. Я требую неустойку. Тысячу рублей. Иначе я не дам тебе выйти.
Вероника перевела взгляд на мужа. Это был его последний шанс. Шанс стать мужчиной, мужем, человеком.
— Сережа, — тихо сказала она. — Убери её. Дай мне пройти.
Сергей поднял глаза. В них был страх. Страх перед матерью, страх перед переменами, страх остаться одному, страх потерять деньги.
— Вероника, ну дай ты ей эту тысячу… — прошептал он. — И иди. Я… я потом позвоню. Завтра.
Внутри у Вероники что-то оборвалось окончательно. Будто лопнул тот самый трос, на котором держался этот нелепый брак. Она молча достала кошелек. Вытащила последнюю купюру — тысячу рублей. Скомкала её в кулаке и небрежно бросила на пол, прямо к ногам свекрови. На тот самый линолеум, который нельзя было царапать.
— Это за износ дверной ручки, которую я сейчас нажму, и за воздух, который я выдохну, выходя отсюда, — сказала она. — Подавитесь.
Галина Петровна тут же наклонилась, проворно, как хищная птица, подхватывая деньгу.
— Принято, — буркнула она, пряча купюру в карман. — Можешь идти. Но учти, назад дороги нет. Я меняю личинку замка завтра же. Это тоже расход, между прочим.
Вероника открыла дверь. Холодный воздух подъезда ударил в лицо, показавшись ей самым сладким ароматом свободы. Она не оглянулась. Она не сказала «прощай». Она просто перешагнула порог и закрыла за собой дверь. Не хлопнула — аккуратно прикрыла до щелчка.
В квартире повисла тишина. Сергей стоял посреди коридора, глядя на закрытую дверь. Галина Петровна поправила халат и сделала пометку в тетради.
— Так, — деловито произнесла она. — Минус один жилец. Расход воды уменьшится, это плюс. Но отопление теперь делим на двоих. Сергей, ты стоишь на ковре в уличной обуви? Или это тапочки?
Сергей посмотрел на свои ноги.
— Тапочки, мам.
— Хорошо. Иди спать. И не забудь выключить свет в прихожей. Лампочка не казенная. И кстати, со следующего месяца твой взнос за квартиру увеличивается на три тысячи. Амортизация моего спокойствия, знаешь ли, подорожала.
Сергей молча щелкнул выключателем. Темнота поглотила его, оставив наедине с матерью и бесконечным, вечным счетом за право быть сыном…
