— Собирайся на дачу, — сказал Геннадий, не отрывая взгляда от телефона. — Картошку давно пора копать. Неделю уже откладываешь.
Галина стояла у плиты и медленно помешивала кашу. За окном тянулось серое сентябрьское утро. Ложка сделала ещё один круг по кастрюле.
— Гена, — сказала она тихо. — Ты помнишь, какой сегодня день?
— Суббота. Самое время для огорода.
— Тридцать лет, Гена. Сегодня тридцать лет, как мы поженились.
Он наконец поднял взгляд. Посмотрел на неё так, будто она напомнила ему о каком-то давно просроченном счёте.
— Ну и что? Картошка от этого сама себя выкопает? Я на работе всю неделю убивался, мне отдыхать надо. А ты сиди дома, дел особых нет, вот и езжай.
— Я думала, мы поедем в ресторан. Ты же сам говорил в прошлом месяце.
— Говорил, говорил. — Он отложил телефон и потянулся к чашке с чаем. — Потом сходим. Некогда сейчас. Картошка не ждёт, понимаешь? Замёрзнет в земле, потом всю зиму без картошки сидеть будем. Ты об этом подумала?
Галина выключила плиту. Поставила кастрюлю на подставку. Всё это она делала аккуратно и спокойно, хотя внутри что-то сжималось и никак не хотело разжиматься обратно.
— Гена, я просила об одном дне. Один день за тридцать лет.
— Вот именно, что тридцать. — Он встал, кряхтя, подошёл к холодильнику. — Чего теперь праздновать-то? Не молодые уже, чтобы по ресторанам таскаться. Ты бабка уже, Галь, какой ресторан.
Она не сразу поняла, что именно он сказал. Слово повисло в воздухе кухни, между холодильником и плитой, между ею и им. Бабка. Просто так, между делом, как говорят «ладно» или «понятно». Без злобы даже. Что, пожалуй, было хуже всего.
— Хорошо, — сказала Галина.
— Вот и умница. Возьми инструмент в сарае, там лопата нормальная есть, я ещё весной заточил. И ящики не забудь, они в углу стоят.
Она пошла в комнату. Достала сумку. Начала складывать вещи, соображая при этом, что кладёт и зачем. Руки двигались сами, а голова была занята этим одним словом. Бабка. Не «Галя», не «Галина», не даже «ты». Бабка.
Пятьдесят шесть лет. Крашеные каштановые волосы, которые она перекрашивала раз в месяц, потому что седина шла быстро. Немного поправилась за последние годы, это правда. Но разве это всё, что он в ней видел? Разве всё, что от неё осталось в его глазах, это огород и картошка?
Она застегнула молнию на сумке. Взяла куртку. Вышла в коридор.
— Ты что, прямо сейчас едешь? — удивился Геннадий из кухни.
— Ты сказал ехать.
— Ну, позавтракала бы хоть.
— Не голодна.
Она обулась. Сняла с крючка ключи от машины. Маленькая синяя «Лада» стояла во дворе, верная и неприхотливая, как она сама.
— Галь, каши хоть оставь, — крикнул он вдогонку.
Галина вышла и закрыла дверь. Не хлопнула. Просто закрыла. Тихо.
Дорога до дачи занимала час двадцать. Сначала по городскому шоссе, потом по трассе, потом по грунтовке, которая каждую осень разбивалась и каждую весну кое-как подсыпалась щебнем. Галина ехала и смотрела на дорогу. Радио она не включала. Было что-то правильное в этой тишине, как будто именно сейчас тишина была единственным, что она могла себе позволить.
Тридцать лет. Она вышла замуж в двадцать шесть, Геннадий тогда был на три года старше, работал инженером на заводе, казался ей надёжным и основательным. Таким большим и понятным мужчиной, который знает, куда идти. Первые лет десять так и было. Потом завод сократился, потом Гена ушёл в снабжение, потом занялся перепродажей чего-то, потом снова куда-то устроился. Она всё это время работала в школе учительницей музыки, тихо и без карьерных взлётов. Вырастили сына Антона, который теперь жил в другом городе с молодой женой и маленькой дочкой. Виделись раза три в год.
Жизнь прошла. Вот так, если коротко. Прошла между уроками и огородом, между родительскими собраниями и заготовками на зиму, между его командировками и её одинокими вечерами с книжкой. Она не жаловалась. Она вообще не привыкла жаловаться. Просто сегодня утром что-то сдвинулось с места, как бывает, когда долго стоит тяжёлая мебель и вдруг один угол приподнимается.
На дачном въезде шлагбаум подняли ещё в мае, и сейчас он просто торчал вверх. Галина проехала по знакомой колее мимо чужих заборов. Участки вокруг в основном уже опустели, сезон заканчивался. Кое-где ещё топились бани. Запах дыма и мокрой земли. Осень.
Она открыла свой замок, проехала на участок, заглушила мотор.
Дача была небольшая. Домик в два этажа, но второй этаж скорее чердак с окном. Веранда с рассохшимися досками. Огород соток в восемь. Геннадий всё собирался расширить веранду, поменять доски, починить забор с левой стороны. Лет пять уже собирался.
Галина вошла в дом, открыла окна. Пахло закрытым помещением и немного яблоками, которые они убрали ещё в конце августа. Она поставила чайник. Села на стул у окна и посмотрела на огород.
Картошки там было рядков шесть. Ботва уже полегла, пожелтела, и это действительно означало, что копать пора. Всё правильно. Геннадий был по-своему прав насчёт картошки. Просто то, как он это сказал, и то слово, которое он при этом употребил, было не про картошку совсем.
Она налила чай. Смотрела в окно.
За забором с правой стороны что-то происходило. Соседский участок раньше принадлежал старику Петровичу, который умер прошлой зимой, а наследники, кажется, продали. Галина слышала об этом от соседки Нины Степановны, большой любительницы дачных новостей, но сама не видела новых хозяев. Сейчас там явно кто-то был: слышался ровный стук, как будто забивали гвозди, и ещё голос, который что-то негромко напевал.
Через некоторое время стук прекратился. Галина допила чай и пошла переодеваться для огорода. Нашла старые брюки и свитер. Взяла лопату из сарая. Встала у первой картофельной грядки и посмотрела на неё с тем чувством, которое, наверное, хорошо знают все женщины после пятидесяти пяти, когда стоишь перед чем-то совершенно необходимым и совершенно нелюбимым.
Она воткнула лопату в землю.
— Добрый день, — сказал кто-то у забора.
Она обернулась.
Через штакетник на неё смотрел мужчина. Лет шестидесяти или чуть больше, высокий, в аккуратной серой куртке. Волосы седые, коротко стриженные. Стоял прямо, как будто спина у него была сделана из другого материала, чем у обычных людей.
— Добрый, — ответила Галина.
— Я ваш новый сосед. Виктор Алексеевич. Купил участок в августе, только сейчас времени добрался вплотную заняться.
— Галина Сергеевна, — сказала она. — Мы с мужем здесь давно, лет двадцать уже.
— Приятно познакомиться. — Он чуть наклонил голову, и в этом жесте было что-то старомодное и неожиданно приятное. — Картошку копаете?
— Собираюсь.
— Одна?
Она слегка запнулась.
— Сегодня одна, да.
Виктор Алексеевич посмотрел на грядки, потом на лопату в её руках, потом снова на неё.
— У меня лопата лучше для этого дела, — сказал он. — Широкая, немецкая. Если не против, могу помочь. Всё равно сегодня планировал по хозяйству, а у вас тут картошки немного, часа три от силы.
— Что вы, не нужно, — начала Галина по привычке. — Я сама справлюсь.
— Это я не сомневаюсь, — ответил он без всякой иронии. — Просто в компании приятнее, чем в одиночку. Но это, конечно, как вам угодно.
Она подумала секунду.
— Хорошо. Спасибо.
Он ушёл к себе и вернулся через несколько минут с широкой лопатой и в рабочих перчатках. Открыл калитку между участками, которую почему-то не успел ещё заколотить, и вошёл.
— Давайте я начну с краю, а вы следом подбираете, — предложил он. — Так быстрее выйдет.
Они работали молча первые минут двадцать. Виктор Алексеевич копал размеренно и аккуратно, без лишних движений, как человек, который привык делать физическую работу правильно, чтобы не устать раньше времени. Галина собирала клубни в ящики. Земля была влажноватая, картошка шла хорошо.
— Вы давно здесь дачу держите? — спросил он.
— С девяносто восьмого года. Тогда дёшево давали, мы и взяли.
— Хорошее место. Я смотрел несколько участков, этот понравился больше всего. Тихо, лес рядом, речка в двух километрах.
— Вы из города?
— Из города. Жил в Москве последние годы, сейчас переехал сюда, к сестре поближе. Она в Ельцово живёт, это километров сорок отсюда.
Галина знала Ельцово. Небольшой городок, там был хороший рынок и старая церковь.
— А вы военный? — спросила она, не зная, почему именно это спросила первым. Просто что-то в том, как он держался, говорило само за себя.
— Был, — сказал он без паузы. — Тридцать два года. Последнее место, полковник запаса. Уже три года как в отставке.
— И как вам, спокойная жизнь?
Он помолчал, переворачивая пласт земли.
— Привыкаю, — ответил честно. — Первый год было трудно. Потом ничего. Теперь нахожу, чем себя занять. Читаю много. Руками люблю работать. Вот сюда приехал, думаю, дом привести в порядок, на зиму останусь, посмотрю, как оно.
— На зиму здесь? — удивилась Галина. — Тут зимой никто почти не живёт.
— Вот и хорошо. Мне как раз тишина нужна.
Они продолжали работать. Галина поймала себя на том, что перестала думать про утро и про то слово. Просто работала руками и изредка говорила что-то, а Виктор Алексеевич отвечал. Неспешно, обстоятельно, без стремления заполнить каждую паузу.
К обеду половина огорода была выкопана.
— Давайте сделаем перерыв, — предложила Галина. — Я чай поставлю.
— Не откажусь.
Она пошла в дом. Нарезала хлеб, достала из холодильника сыр и варенье, которое сама делала в июле, клубничное. Поставила чайник, накрыла на стол на веранде.
Виктор Алексеевич вымыл руки под рукомойником во дворе и поднялся на веранду. Сел на скрипящий стул так, как будто сидел здесь всегда.
— Угощайтесь, — сказала Галина.
— Варенье домашнее?
— Да, клубника. В этом году хорошо уродилась.
Он намазал хлеб. Попробовал.
— Вкусно. У меня матушка такое варила. Я уже лет двадцать такого не пробовал, наверное.
Галина налила себе чай и подумала, что это странно: сидеть вот так с незнакомым человеком на своей веранде, в тридцатилетнюю годовщину свадьбы, и говорить про клубничное варенье. Странно, но не неприятно. Совсем не неприятно.
— У вас семья? — спросила она и сразу почувствовала, что вопрос, может быть, лишний.
— Была, — сказал он просто. — Развелись двенадцать лет назад. Дочь в Петербурге, звоним иногда. Внуки уже есть, двое.
— И она не поехала с вами сюда, дочь?
— У неё своя жизнь. Правильно, так и должно быть. — Он отпил чай. — А у вас?
— Сын в Краснодаре. С семьёй. Внучке три года, Соня. Видимся редко.
— Да, это теперь так. Дети разлетаются.
Они помолчали. Галина смотрела на яблоню в углу огорода. Там ещё висело несколько яблок, которые она не успела снять, поздние, крепкие.
— Знаете что, — сказал Виктор Алексеевич, — я вот думаю заключить с вами один договор.
Она удивлённо посмотрела на него.
— Я по-военному привык: всё чётко, с условиями. — Он чуть улыбнулся. — Вот условие: я помогаю вам с огородом и по хозяйству, где нужна мужская рука. Взамен вы угощаете меня чаем с вареньем. Иногда составляете компанию за разговором. Всё по-соседски, без обязательств. Как вам такой договор?
Галина засмеялась. Неожиданно для себя, сразу и легко.
— Странный договор.
— Зато честный, — сказал он серьёзно, но глаза были весёлые.
— Хорошо. Договорились.
Они пожали руки. Его рукопожатие было твёрдым и коротким.
После обеда докопали оставшиеся грядки. Виктор Алексеевич заодно посмотрел на покосившийся столб у калитки и сказал, что его надо поправить, пока не упал. Галина не возражала. Он нашёл в сарае всё нужное, как будто давно жил на этой даче и знал, где что лежит. Работал аккуратно и без лишней спешки.
К четырём часам всё было сделано. Картошка в ящиках стояла в сарае, столб стоял ровно, грядки перекопаны.
— Ну вот, — сказал Виктор Алексеевич, снимая перчатки. — Порядок.
— Спасибо вам. Правда, я бы до вечера одна возилась.
— Ерунда. Было приятно поработать. — Он помолчал. — Завтра, если надумаете, у меня там доски кривые на крыльце, не откажусь от совета, как лучше сделать. Я в строительстве не очень разбираюсь.
— Я в строительстве тоже не разбираюсь, — призналась она.
— Ну, вдвоём что-нибудь придумаем.
Он ушёл к себе. Галина зашла в дом, включила свет. Вечерело. Она думала, что надо позвонить Геннадию, сказать, что добралась, что всё сделала. Взяла телефон, набрала.
— Ну? — сказал он вместо «привет».
— Приехала. Картошку выкопала.
— Молодец. Ящики в сарай поставила?
— Поставила.
— Ладно. Я тут Серёге звоню, может, в воскресенье приеду, заберём.
— Хорошо.
— Ну всё, я занят.
Он повесил трубку. Галина посидела с телефоном в руках. Потом положила его на стол и пошла на веранду смотреть, как садится солнце за соседними крышами.
Ночевать одной на даче она не боялась. Это вообще было спокойное место. За двадцать лет она несколько раз оставалась здесь без Геннадия, особенно последние годы, когда он всё чаще находил причины задержаться в городе. Она варила что-нибудь простое, читала, ложилась рано. Здесь не нужно было ни для кого быть готовой. Это была тихая свобода, которую она никогда не формулировала вслух, но чувствовала.
Назавтра она проснулась рано, когда роса ещё лежала на траве. Сделала кашу, выпила кофе. Потом вспомнила, что Виктор Алексеевич говорил про доски на крыльце. Подумала. Потом думать перестала и пошла к его калитке.
— Рано вы, — сказал он, открывая, и было видно, что сам встал ещё раньше.
— Привыкла так. — Она посмотрела на его крыльцо. Доски действительно поднялись, одна совсем оттопырилась. — Тут надо просто гвоздями прибить, — сказала она. — Длинными. У вас есть?
— Найдём.
Они возились с крыльцом часа полтора. Галина держала доску, Виктор Алексеевич забивал. Потом она зашла в его домик и невольно осмотрелась. Было чисто, без лишних вещей. На полке стояли книги, много. На столе лежала карта, не туристическая, а топографическая, с пометками карандашом.
— Вы что, маршруты прокладываете?
— Хожу пешком по окрестностям. Это ещё с армии привычка. Составляю свою карту, где что интересное.
— И что находите?
— Всякое. Вчера нашёл старую мельницу, километрах в пяти отсюда. Почти целая. Хотите, покажу как-нибудь?
— Хочу, — сказала она и снова удивилась, как легко это прозвучало.
За чаем он спросил, чем она занимается в городе.
— Работаю в школе. Учитель музыки.
— Сами играете?
— Раньше. У нас дома стоит синтезатор, я на нём занималась лет до сорока пяти, потом как-то бросила. Времени не было, или так казалось.
— Что значит «так казалось»?
Она подумала.
— Ну, наверное, просто казалось. Время было. Просто я как-то перестала чувствовать, что имею на это право.
Он посмотрел на неё внимательно.
— Странная формулировка.
— Вам кажется?
— Мне кажется, что право играть на своём собственном инструменте в своём собственном доме не надо ни у кого спрашивать, — сказал он. — Но это, конечно, мои мысли.
Галина промолчала. Но что-то в ней этой фразой немного сдвинулось, как бывает, когда долго не можешь открыть банку и вдруг кто-то слегка её прокручивает.
Она пробыла на даче ещё три дня. Геннадий не приехал в воскресенье, написал, что Серёга не смог. Не объяснил, не перезвонил. Она не стала выяснять.
За эти три дня она привела в порядок дом: убрала, перебрала вещи, вынесла старый хлам, который копился годами. Выбросила треснутые горшки, три ведра сломанных вещей, которые Геннадий всё время просил не трогать, потому что «пригодятся». За двадцать лет ничего из этого не пригодилось.
Виктор Алексеевич появлялся по утрам, когда она работала в огороде. Иногда помогал, иногда просто разговаривал через забор, стоя с кружкой. Потом они пили чай, иногда у неё, иногда у него. Говорили обо всём: о книгах, о детях, о том, каким был этот район лет тридцать назад и каким стал сейчас. Он рассказывал про места, где служил, без пафоса и без жалоб, просто как про часть жизни. Она рассказывала про своих учеников, про то, как менялась школьная программа, про то, что любила в своей работе и что утомляло.
На второй день она поняла, что он слушает. По-настоящему. Смотрит в глаза и слушает, не перебивает, не подсказывает, не торопится к своему. Она не могла вспомнить, когда в последний раз кто-то так слушал её.
На третий день она нашла в дальнем углу дачи маленькое зеркало, которое в своё время сняла со стены и убрала, потому что Геннадий сказал, что оно здесь лишнее. Повесила обратно. Посмотрела на себя. Волосы растрёпаны, лицо без ничего, свитер старый. Она взяла из сумки помаду, которую возила с собой и никогда здесь не использовала, и накрасила губы. Просто так. Потому что захотелось.
Вечером того же дня Виктор Алексеевич сказал:
— Вы сегодня хорошо выглядите.
— Это помада всего лишь.
— Нет, — сказал он. — Не только.
Она не стала спорить. Налила ещё чаю.
Когда она уезжала в город, он вышел проводить.
— Вы когда снова приедете? — спросил он.
— Через две недели, наверное. Или раньше.
— Я буду здесь. Думаю остаться надолго.
Она кивнула. Открыла машину. Потом обернулась:
— Виктор Алексеевич, спасибо вам за эти дни.
— Мне самому было хорошо, — ответил он. — Поезжайте осторожно.
Она поехала. Через несколько километров включила радио. Там играло что-то старое, семидесятых годов, и она неожиданно запела вместе с ним, тихо, себе под нос. Давно не пела. Наверное, тоже лет десять.
В городе жизнь шла своим чередом. Работа, магазин, готовка, уборка. Геннадий возвращался вечером, ел, смотрел телевизор, иногда куда-то уходил. Она не спрашивала куда. Так было уже несколько лет: она не спрашивала, он не рассказывал, и это называлось совместной жизнью.
Но что-то изменилось в ней самой, незаметно, как меняется свет осенью. Она подняла с антресолей синтезатор, который стоял там в чехле. Вытерла пыль. Включила. Он заработал, старый «Кремонас», купленный ещё в девяносто третьем. Она поставила пальцы на клавиши и сыграла гамму. Потом ещё одну. Потом начало одной пьесы, которую помнила наизусть, Шопен, ноктюрн, тот самый, который разучивала когда-то долго и тщательно.
Геннадий вышел из комнаты.
— Ты что, играть начала?
— Да.
— Зачем? Вечер уже, соседи.
— Соседи через три стены, ничего не слышат.
— Всё равно. — Он ушёл обратно.
Она поиграла ещё полчаса. Потом убрала, потому что само захотелось, не потому что он ушёл.
В следующую субботу она встала раньше обычного, сделала причёску, надела платье, которое купила два года назад и ни разу не носила: тёмно-синее, с маленьким воротником. Вышла на кухню.
Геннадий посмотрел на неё с некоторым замешательством.
— Ты куда?
— Никуда. Просто так.
Он смотрел ещё секунду, потом пожал плечами и уткнулся в телефон. Она сварила кофе, открыла окно, выпила. За окном был обычный городской двор, ничего особенного. Но кофе почему-то был вкуснее, чем обычно.
Ей писала подруга Тамара, с которой они дружили со студенчества и виделись раз в несколько месяцев.
«Галь, ты что, помолодела? Я тебя в Вконтакте увидела, ты там фотку новую поставила. Совсем другая. Что случилось хорошего?»
Галина посмотрела на фотографию, которую поставила вчера. Там она была на даче, сидела на крыльце с кружкой, в том синем платье. Виктор Алексеевич сфотографировал. Просто, без всяких посылов, сказал: «Посмотрите, как солнце падает». Она и не думала, что будет так хорошо.
«Всё нормально, — написала она Тамаре. — Просто выспалась наконец».
Тамара прислала смеющийся смайлик.
Через две недели Галина снова уехала на дачу. На этот раз сама, без команды сверху. Собрала вещи в пятницу вечером и в субботу рано утром выехала. Взяла с собой синтезатор. Небольшой, умещался в машину без труда.
Виктор Алексеевич был на участке. Увидел её машину, подошёл к забору.
— Доброе утро.
— Доброе. Вы не уехали.
— Говорил, что останусь. — Он посмотрел на машину. — Что везёте?
— Синтезатор. Хочу поиграть.
Он улыбнулся. Редко улыбался широко, но когда улыбался, это было заметно.
— Хорошая идея. Давайте помогу занести.
Они поставили синтезатор в углу веранды, там, где падал свет. Галина включила, поправила стул. Сыграла несколько нот.
— Давно не слышал живого инструмента, — сказал Виктор Алексеевич. — Можно остаться послушать?
— Только у меня технично будет не всегда. Я много лет не играла, пальцы не те.
— Мне не нужно технично. Мне нужно живо.
Она кивнула. Начала играть. Сначала осторожно, потом увереннее. Руки вспоминали. Мышечная память сохраняет больше, чем кажется. Ноктюрн вышел немного неровно, но в этой неровности было что-то своё.
Виктор Алексеевич сидел на скамейке у стены, не мешал, не комментировал. Просто слушал.
Потом они опять пили чай. Он принёс к чаю плитку шоколада, хорошего, горького.
— Вы знаете, — сказала Галина, ломая дольку, — я поняла, что не играла, потому что не хотела лишнего шума. Так в голове звучало: «лишний шум». Когда долго живёшь с человеком, который не любит, когда играют, в конце концов сам начинаешь так думать. Что это лишнее.
— А это не лишнее.
— Нет, — согласилась она. — Это, оказывается, необходимое.
Он помолчал. Потом сказал:
— Когда я вышел в отставку, первое, что жена мне сказала, было: «Теперь ты будешь всегда дома». Она говорила это с ужасом. Я тогда понял, что тридцать два года моих отъездов были для неё не разлукой, а нормой. Что дома она привыкла быть без меня. — Он пожал плечами. — Мы ещё год прожили вместе. Потом разошлись по-хорошему. Она осталась в Москве, я уехал.
— Жалеете?
— О чём?
— Что так получилось.
Он подумал.
— Жалею, что раньше не понял. Что долго не видел очевидного. А о том, что в конце концов сделал правильно, жалеть незачем.
Галина смотрела на чашку с чаем.
— Мне трудно понять, где заканчивается терпение и начинается привычка, — сказала она. — Когда уже не терпишь, а просто не замечаешь.
— Это хороший вопрос, — сказал он. — Очень хороший. Жаль, что простого ответа на него нет.
Осень на даче стояла долго и мягко. Галина приезжала через выходные. Иногда оставалась на неделю, взяв отгул. Школа в этом году шла ровно, класс у неё был неплохой, пятый «Б», дети с интересом, что бывало не всегда.
Каждый раз, приезжая, она привозила что-нибудь. Один раз привезла пластинки, старые, на даче был патефон, который она сто лет не доставала. Виктор Алексеевич починил иголку, и они слушали Утёсова и Шульженко в осенний дождливый день, сидя на веранде, укрытой от дождя навесом.
— Моя мать такое слушала, — сказал он.
— Моя тоже. — Галина закрыла глаза на секунду. — Я помню запах этих пластинок. Они у неё в шкафу стояли, в бумажных конвертах.
— Хорошая память.
— Да. Я вообще много помню. Иногда это мешает.
— Почему?
— Потому что помнишь, как было хорошо, и понимаешь, как стало. Это неудобное знание.
Виктор Алексеевич переставил иголку на другую пластинку.
— Зато честное, — сказал он.
Они замолчали и слушали музыку. За окном шёл дождь. Было тепло.
В конце октября Геннадий начал странно себя вести. Галина заметила это не сразу. Он стал позже возвращаться домой, иногда без объяснений. Дважды она видела, как он торопливо убирает телефон, когда она входила в комнату. Один раз услышала через стену, как он говорит вполголоса, и разобрала: «Завтра не смогу, жена дома».
Она не устраивала сцен. Не плакала. Просто обдумала это спокойно, как обдумывают задачу, которую уже немного понимаешь, но не знаешь пока, что с ней делать.
Ей было пятьдесят шесть лет. Она была учительницей музыки, живой и немного усталой женщиной с каштановыми волосами и синтезатором на веранде. Она умела варить клубничное варенье, играть Шопена и разговаривать про жизнь так, что человек напротив слышал что-то своё. Она не была бабкой. Она была Галиной Сергеевной. И, кажется, только сейчас, в пятьдесят шесть, начинала по-настоящему это понимать.
О том, что происходит в городе, она Виктору Алексеевичу не рассказывала. Это было не потому, что скрывала, а потому, что это было её и чужого в него не хотелось. Но однажды он сам спросил:
— Галина Сергеевна, у вас всё хорошо?
Они сидели у него, он жарил что-то на маленькой плите, простое, яичницу с луком, запах шёл хороший.
— Почему вы спрашиваете?
— Вы сегодня немного не здесь.
Она посмотрела в окно.
— Дома не очень хорошо, — сказала она. — Это бывает.
— Да, — согласился он. — Бывает. — И больше не спросил.
Она оценила это молчание больше, чем любые слова.
В ноябре он показал ей мельницу. Они шли пешком, пять километров по лесу, земля уже немного подмёрзла, воздух был острый и чистый. Мельница стояла на берегу маленькой речки, наполовину скрытая деревьями. Деревянная, потемневшая, но действительно почти целая: крыша держалась, колесо стояло, только жернова рассыпались.
— Красиво, — сказала Галина.
— Восемнадцатый век, наверное. Я смотрел по старым картам.
Она стояла и смотрела на воду, которая шла чёрная и блестящая под низким ноябрьским небом.
— Вот вы после 55 лет начинаете жизнь заново, — сказала она, не совсем ему, скорее просто вслух. — Как вы к этому отнеслись?
— Я не называл это «заново», — ответил он. — Я называл это «продолжение». Просто другая часть.
— В чём разница?
— «Заново» подразумевает, что то, что было, было неправильным. А оно было просто другим. У меня была служба, долг, маршруты, приказы. Было по-своему хорошо. Потом это закончилось. Теперь что-то другое. Тоже по-своему хорошо.
Галина молчала.
— Вы боитесь чего-то? — спросил он.
— Одиночества, наверное. Хотя я и сейчас одна, по существу. — Она усмехнулась. — Странно бояться того, что уже есть.
— Есть одиночество, когда ты один в пространстве, — сказал он. — И есть одиночество, когда ты один в присутствии другого человека. Второе хуже.
Они пошли обратно. Солнце клонилось, лес был тихий и пустой. Галина шла и думала, что это хорошее место, этот лес, и что ей здесь легко дышится. Ей вообще в последнее время легче дышалось. Как будто она наконец разрешила себе делать это полностью, а не вполсилы.
Геннадий в это время в городе переживал свои трудности, о которых Галина пока не знала в подробностях.
Женщину звали Лариса. Ей было сорок три, она работала в той же компании, что Геннадий, занималась чем-то административным. Геннадий позвонил ей в конце октября, пригласил куда-нибудь. Она согласилась. Они встретились в кафе, и всё было хорошо примерно до того момента, пока Лариса не спросила, чем он занимается по выходным. Он стал объяснять. Получилось длинно и непонятно. Потом выяснилось, что рубашка на нём застирана и он не заметил, а она заметила. Потом оказалось, что дома у него нечего есть, потому что Галина была на даче уже вторую неделю и заготовки закончились. Потом он забыл перезвонить Ларисе, она обиделась, и переписка сошла на нет.
Он попробовал сам приготовить ужин и сжёг кашу. Попробовал погладить рубашку и сжёг воротник. Машина стала, нужно было в сервис, но Галина всегда сама отвозила, и он не знал, в какой они обычно ездят.
Он звонил ей по этим поводам.
— Галь, где чистящее для ванны?
— Под раковиной, на нижней полке.
— А рубашки как гладить?
— Средний режим, с отпаривателем.
— А в каком сервисе мы машину делаем?
— На Зелёной, двадцать три. Там Роман, скажи, что от нас.
Она отвечала спокойно. Без иронии и без злобы. Просто отвечала, как отвечают на рабочие вопросы. Что-то в ней стало чуть холоднее, и это не было жестокостью, это было, скорее, защитой. Или ясностью.
В начале ноября Нина Степановна, неутомимая дачная летописец, написала в общем чате садового товарищества: «Что за красавица у нас объявилась на даче Самойловых, с соседом их новым кофе пьёт, молодцы».
К сообщению было прикреплено фото: Галина и Виктор Алексеевич сидят за столом на её веранде, у него кружка, у неё чашечка настоящего кофе, который она в этот раз привезла из города. Оба смеются чему-то. Нина Степановна сфотографировала с дороги, через штакетник. Галина была в тёмно-синем платье и с распущенными волосами. Виктор Алексеевич смотрел на неё.
Геннадий состоял в этом чате. Прочитал. Посмотрел на фото.
Позвонил через двадцать минут.
— Это кто такой?
Галина посмотрела на телефон. Потом на Виктора Алексеевича. Он читал книгу на скамейке в стороне и её разговора не слышал.
— Новый сосед, — ответила она. — Я говорила, Петровичева участка купил человек.
— Что ты с ним там сидишь?
— Чай пьём. Кофе.
— Зачем?
— Потому что приятно, Гена.
Пауза.
— Я приеду.
— Ехай, — сказала она, и положила трубку.
Виктор Алексеевич поднял глаза от книги.
— Муж?
— Да. Едет.
— Я уйду к себе?
— Нет, — сказала Галина, немного помолчав. — Не уходите. Сидите, пожалуйста.
Он посмотрел на неё секунду. Потом вернулся к книге.
Геннадий приехал на следующее утро, часов в одиннадцать. Галина слышала, как его машина въехала на участок, хлопнула дверь. Она сидела на веранде с кофе. Виктор Алексеевич был у неё: они начали разговор про какую-то книгу, которую оба читали в разное время, и разговор получился интересный. Виктор Алексеевич сидел напротив неё, держал свою кружку, говорил обстоятельно, как всегда.
Геннадий взошёл на веранду.
Он был в городской куртке, немного запыхавшийся с дороги. Увидел их, остановился.
Галина подняла голову.
— Привет.
— Привет, — сказал он и посмотрел на Виктора Алексеевича. — Это кто?
— Виктор Алексеевич, сосед. — Она кивнула. — Виктор Алексеевич, это мой муж Геннадий.
Виктор Алексеевич встал, коротко кивнул.
— Здравствуйте.
Геннадий не ответил на приветствие. Посмотрел на стол, на две кружки, на книгу, которую Виктор Алексеевич отложил.
— Поговорить надо, — сказал он Галине.
— Говори.
— Наедине.
— Виктор Алексеевич нам не мешает, — сказала она спокойно. — Говори.
Геннадий сжал губы. Переступил с ноги на ногу.
— Ты что тут устроила?
— Я пью кофе с соседом. Ты что-то против кофе?
— Не умничай. — Он повысил голос. — Ты понимаешь, что в чате написали? Люди видят, соображают, что подумают?
— Что они подумают? — спросила она. — Что я пью кофе с приятным человеком? Так и думают. Нина Степановна вон так прямо и написала.
— Галина, прекрати.
— Что прекратить?
— Вот это всё! — Он махнул рукой. — Платье, кофе, синтезатор какой-то притащила, теперь ещё мужика к себе водишь. Ты в своём уме? Тебе сколько лет?
Галина поставила кружку на стол. Медленно. Потом посмотрела на мужа.
— Пятьдесят шесть, Гена. Ты хотел сказать «бабка», но при госте постеснялся.
Геннадий покраснел.
— Я не это имел в виду.
— Именно это. Ты именно это имел в виду в тот день, когда отправил меня копать картошку вместо ресторана. В тридцатую годовщину свадьбы. Помнишь?
— Ну хватит уже.
— Нет, — сказала она. — Не хватит. Я помолчала тогда. Сейчас не буду.
Геннадий сделал шаг к столу.
— Галина, при чужом человеке не надо.
— Виктор Алексеевич не чужой человек. Он за последние два месяца починил мне столб, помог выкопать картошку, показал старинную мельницу в лесу и ни разу не назвал меня бабкой. Так что он как раз подходящий свидетель.
Геннадий посмотрел на Виктора Алексеевича. Тот стоял ровно, без агрессии, без ухмылки. Просто стоял.
— Вы бы вышли, — сказал Геннадий.
— Я здесь по приглашению хозяйки, — ответил Виктор Алексеевич. — Выйти или остаться, скажет она.
— Остаётся, — сказала Галина.
Геннадий помолчал. Потом снова на неё:
— Ты что, серьёзно? Ты мне тут устраиваешь?
— Я ничего не устраиваю. Я просто не молчу.
— Ты всегда была нормальной бабой, Галь. Что случилось-то?
— Вот именно, — сказала она тихо. — Нормальной. Готовила, убирала, ездила на дачу по команде, картошку копала в юбилей. Нормальной была. А вот теперь.
— Что «вот теперь»?
— Вот теперь слушаю музыку, которую сама играю. Пью кофе в платье. Разговариваю с людьми, которые разговаривают со мной. — Она помолчала. — И мне нравится. Понимаешь? Мне нравится.
Геннадий смотрел на неё. Что-то в его лице сдвинулось, не гнев, а что-то другое. Растерянность, может быть. Или узнавание чего-то, что он давно не хотел узнавать.
— Галина, — сказал он другим голосом, тише. — Ну поговорим дома. Поехали в город, а?
— Зачем?
— Ну как зачем. Домой.
— Я сейчас дома, Гена. Вот здесь мой дом тоже.
— Я не понимаю тебя.
— Знаю. — Она встала. — Ты давно меня не понимаешь. И, честно говоря, не очень пытался.
Она подошла к окну. Постояла спиной к ним обоим. За окном был огород, перекопанный, прибранный, готовый к зиме. Яблоня стояла голая. Небо было серое и высокое.
Потом она повернулась. Правой рукой взяла кольцо на левой и сняла его. Не резким жестом, не с демонстрацией, просто сняла и положила на стол рядом со своей кружкой.
Геннадий посмотрел на кольцо. Потом на неё.
— Что это?
— Это кольцо, Гена.
— Я вижу, что кольцо. Это что значит?
— Это значит, что я сниму его и подержу пока здесь. А ты можешь оставить здесь дачу. Тут картошка в сарае, инструмент есть, лопата заточена. Всё как ты любишь.
— Галина.
— Я пойду пройдусь, — сказала она. — Виктор Алексеевич, вы не против?
— Не против, — ответил он.
Они вышли с веранды. Галина шла по дорожке к калитке, и осенний воздух был прохладным и настоящим. Виктор Алексеевич шёл рядом, не слишком близко, просто рядом. Они прошли по дорожке вдоль участков и свернули туда, где начиналось поле и дальше лес.
— Вы в порядке? — спросил он через несколько минут.
Она подумала.
— Да. Странно, но в порядке.
— Вы не жалеете?
Она снова подумала. Дольше.
— Я не знаю, — сказала она честно. — Тридцать лет, это очень много. Там были хорошие дни тоже. Я их помню.
— Это правильно, что помните.
— А что будет дальше, я не знаю. Совсем не знаю.
— Никто не знает, — сказал он. — Это вообще-то нормально.
Они шли по полю. Трава была сухая и жёлтая, небо серое, вдалеке темнел лес. Галина думала о том, что жизнь после 55 лет, которую она почему-то считала не жизнью, а каким-то доживанием, оказалась совсем другой. Живой. Неудобной. Непредсказуемой. Немного пугающей. Но живой.
Она не знала, что скажет Геннадий, когда они вернутся. Не знала, что ответит сама. Не знала, как сложится то, что только начинается, и есть ли у этого начала название.
Рядом шёл человек, который видел в ней женщину, а не прислугу. Который слушал. Который ни разу не сказал ей, что она лишняя, или старая, или что её место у грядки. Был ли это новый путь, или просто передышка, или что-то третье, что не имеет имени, она не знала.
Поле заканчивалось. Начинался лес. Они шли дальше.
