— Ты что, ремонт затеял? Почему в коридоре пахнет, как в гараже у твоего отца? — Виктория бросила ключи на тумбочку, даже не взглянув в зеркало. Каблуки глухо стукнули по паркету, отдаваясь в висках привычной вечерней мигренью. День выдался тяжелым: квартальный отчет не сходился, клиент истерил, а кондиционер в офисе дул прямо в затылок. Ей хотелось только одного: снять тесный пиджак, налить бокал вина и в тишине пролистать ленту новостей.
— Вика, иди сюда! Сюрприз! — голос Олега звучал неестественно бодро, с какой-то пугающей звонкостью, которой у него не было со времен студенческих попоек.
Виктория поморщилась, сбросила туфли и прошла в гостиную. То, что она увидела, заставило её замереть в дверном проеме. Идеальный порядок их «скандинавского минимализма», который она так старательно выстраивала по каталогам, был уничтожен. Посреди комнаты, прямо на дорогом ковре с высоким ворсом, стояла уродливая деревянная тренога. Вокруг валялись тюбики с дешевой краской, какие-то тряпки, испачканные в бурых и зеленых пятнах, и стакан с мутной водой, который, кажется, уже успел оставить мокрый круг на журнальном столике из массива дуба.
Олег стоял посреди этого хаоса в старой растянутой майке, которую Виктория давно пустила на тряпки для пыли. На его щеке красовался жирный мазок синей краски, а глаза горели лихорадочным, безумным блеском.
— Что это такое? — Виктория обвела рукой разгром. — Ты решил перекрасить стены? Мы же договаривались вызывать бригаду, если надумаем ремонт. Убери это немедленно, завтра клининг приедет, мне стыдно будет людей пускать.
— Это не ремонт, Вика. Это — начало новой жизни, — Олег торжественно развел руками, едва не опрокинув банку с растворителем. — Я уволился.
Виктория моргнула. Смысл слов доходил до неё медленно, словно пробиваясь через вату усталости.
— Что ты сделал? Взял отгул?
— У-воль-ся, — по слогам, с наслаждением произнес он. — Написал заявление по собственному. Без отработки. Просто положил пропуск на стол, забрал трудовую и ушел. Я больше не офисный планктон, Вика. Я больше не буду перекладывать бумажки и делать вид, что мне интересна ключевая ставка ЦБ. Я свободен.
Он схватил со стола серую книжицу и потряс ею в воздухе, как трофеем. Виктория почувствовала, как холодная волна страха прокатилась по спине, мгновенно вытесняя усталость.
— Ты пьян? — её голос стал ледяным. — Олег, скажи мне, что ты пьян. У тебя зарплата через три дня. У нас ипотека. У нас кредит за твою машину, на которой ты, между прочим, возишь свою задницу в этот самый офис. Ты хоть понимаешь, что ты несешь?
— Деньги — это тлен, — отмахнулся он, хватая кисть и тыкая ею в сторону чистого холста. — Я задыхался там, понимаешь? Десять лет я сидел в этом аквариуме. А сегодня утром я понял: всё, хватит. Я хочу творить. Я вспомнил, как в школе рисовал стенгазеты. У меня же талант, Вика! Я купил мольберт, краски… Я буду писать портреты. Настоящие, живые лица!
Виктория прошла в комнату, стараясь не наступать на тюбики. Она подошла к столу, взяла трудовую книжку, открыла её. Запись была свежей, чернила печати ещё ярко синели на странице. Статья 77, пункт 3. Собственное желание. Это была не шутка.
— Ты идиот, — выдохнула она, глядя на мужа с нарастающим ужасом. — Ты клинический идиот. Какой талант? Какие стенгазеты? Тебе сорок лет! Ты последний раз держал карандаш в руках, когда кроссворд разгадывал! На что мы будем жить? Ты подумал об этом, «творец»?
— На искусство! — Олег обиженно надул губы. — Ты просто не веришь в меня. Я смотрел видео в интернете, люди зарабатывают огромные деньги на шаржах. Я пойду на набережную, поставлю мольберт. Туристы, парочки… За один портрет можно брать тысячу, а то и две! Это живые деньги, Вика, каждый день! А главное — свобода! Никаких начальников, никаких дедлайнов. Только я, холст и люди.
Он схватил какой-то лист бумаги и сунул ей под нос. На листе кривыми, неуверенными линиями была изображена какая-то рожа с огромным носом и косыми глазами. Это выглядело хуже, чем рисунки пятилетних детей в детском саду.
— Вот! Это проба пера! Шарж на нашего охранника, — гордо заявил Олег.
Виктория смотрела на этот убогий рисунок, и внутри у неё что-то оборвалось. Ярость, горячая и плотная, ударила в голову. Она выхватила у него из рук кисть, которую он так нелепо сжимал, словно скипетр.
— Ты хочешь уйти с хорошей должности в банке, чтобы стать свободным художником и рисовать шаржи на набережной?! Мы и так живем в кредит! Ты хочешь, чтобы я кормила тебя, пока ты ищешь вдохновение?! Выкинь этот мольберт, надень галстук и иди проси прощения у начальника, пока не поздно! — орала жена, пытаясь сломать кисточки, но дерево оказалось прочным, и она лишь больно впилась ногтями в лакированную ручку.
Она швырнула кисти на пол. Они с сухим треском разлетелись по паркету, одна из них угодила в банку с водой, и грязные брызги полетели на бежевый диван.
— Ты ничего не понимаешь! — Олег побагровел, его лицо пошло пятнами, совсем как на его «картине». — Ты зациклена на бабках! Тебе плевать на мою душу! Я тут умираю каждый день за монитором, а тебе лишь бы кредит закрыть!
— Да, мне лишь бы кредит закрыть! — рявкнула Виктория, наступая на него. — Потому что банк не берет в оплату твою душу и твои каракули! Ты не художник, Олег! Ты просто ленивый мужик, у которого кризис среднего возраста ударил по мозгам вместо того, чтобы купить мотоцикл или завести любовницу! Ты решил, что будешь сидеть у меня на шее и малевать человечков?
— Я не буду сидеть на шее! — взвизгнул он. — Я буду зарабатывать! Люди ценят ручную работу!
— Кто оценит это убожество? — она ткнула пальцем в рисунок. — Ты посмотри на это! Это позор! Если ты выйдешь с этим на улицу, тебе не деньги дадут, а мелочь кинут из жалости, как умственно отсталому!
— Замолчи! — Олег схватил мольберт, словно пытаясь загородиться им от её слов. — Ты токсичная! Ты давишь мой потенциал! Я ожидал поддержки, а ты… Ты просто мещанка!
Виктория смотрела на него и не узнавала. Перед ней стоял чужой, потный, взъерошенный человек, который одним махом перечеркнул их стабильную жизнь ради глупой фантазии. В воздухе висел тяжелый запах растворителя, смешанный с запахом назревающей катастрофы.
— Мещанка? — тихо переспросила она, и этот тихий тон был страшнее крика. — Отлично. Тогда слушай меня внимательно, свободный художник. У тебя есть время до утра. Либо ты возвращаешься в реальный мир, либо ты узнаешь, сколько на самом деле стоит твоя свобода.
Она развернулась и пошла на кухню, чувствуя, как трясутся руки. Ей нужно было выпить воды. Или водки. Потому что этот вечер явно перестал быть томным, а будущее их семьи только что превратилось в грязное пятно на дорогом ковре.
Виктория стояла у открытого холодильника, вцепившись в холодную дверцу так, словно это был единственный плот в штормовом океане. Она смотрела на полки, забитые едой, которую они купили в прошлые выходные: фермерский творог, упаковка стейков, бутылка дорогого белого вина, сыры. Всё это, привычное и само собой разумеющееся, вдруг показалось ей миражом, который вот-вот растворится. Она захлопнула холодильник с такой силой, что магниты с видами европейских столиц жалобно звякнули и съехали вниз.
Олег всё так же сидел на диване, вытянув ноги в грязных носках прямо на журнальный столик. Он уже успел открыть пиво — последнее из запасов — и теперь с видом непонятого гения рассматривал свои испачканные краской пальцы.
— Значит, свобода? — Виктория подошла к нему, доставая из кармана телефон. Её движения были резкими, механическими. Она разблокировала экран и открыла приложение банка. — Давай поговорим о цене твоей свободы, Олег. Я хочу понять, сколько стоит один грамм твоего вдохновения по текущему курсу.
— Опять ты за своё, — Олег закатил глаза и сделал большой глоток пива. — Вика, ты слишком материальна. Ты не видишь леса за деревьями. Деньги придут. Вселенная изобильна, если ты открыт потоку. Я читал, что если заниматься любимым делом, средства сами находят тебя.
— Вселенная изобильна? — Виктория истерически хмыкнула, тыкая пальцем в экран телефона. — Отлично. Скажи это банку, который первого числа спишет с нас пятьдесят четыре тысячи за ипотеку. Скажи это страховой компании, которой мы должны двадцать тысяч за КАСКО на твою машину в следующем месяце. А ещё расскажи про поток изобилия управляющей компании, которая требует семь тысяч за коммуналку. Итого, мой дорогой «свободный художник», только обязательных платежей у нас на восемьдесят с лишним тысяч. В месяц. Ты где их брать собрался? На набережной насобираешь?
Олег поморщился, словно у него заболел зуб. Ему не нравились эти цифры. Они были скучными, грубыми и мешали ему визуализировать свой успех.
— Мы можем ужаться, — буркнул он, не глядя на жену. — Зачем нам столько жрать? Перейдем на гречку и курицу. Откажемся от ресторанов. Машину можно пока не страховать, я на ней ездить буду меньше, бензин сэкономим. Ты привыкла к роскоши, Вика, а художнику нужен голод. Голод обостряет чувства.
— Голод? — Виктория почувствовала, как кровь приливает к лицу. — Ты сейчас сидишь на кожаном диване, пьёшь чешское пиво и предлагаешь МНЕ жрать гречку, чтобы ты мог малевать своих уродов? Ты в своём уме? Я не для того пашу по двенадцать часов, чтобы в сорок лет считать копейки на прокладки и варить пустую кашу! Если тебе нужен голод — вали под мост! Там и чувства обострятся, и вдохновение попрёт!
— Ты меркантильная стерва, — Олег поставил банку на стол, оставив ещё один мокрый круг. — Я знал, что ты не поймешь. Тебе лишь бы брюхо набить и в Турцию слетать раз в год. А я говорю о душе! Я задыхался в этом офисе! Я приходил домой и хотел выть! А теперь я чувствую, что живу. Неужели тебе плевать на моё психическое здоровье?
— Мне плевать на твоё психическое здоровье, когда оно стоит мне моей финансовой безопасности! — отрезала Виктория. — Ты не спросил меня! Ты не подготовил подушку безопасности! Ты просто кинул меня перед фактом, как щенка в воду — выплывет или нет. Это не поиск себя, Олег. Это эгоизм чистой воды. Ты решил поиграть в богему за мой счёт.
Олег вскочил с дивана, его лицо снова пошло красными пятнами.
— Я не за твой счёт! Я буду работать! Ты даже не представляешь, сколько люди платят за искусство! Я завтра же пойду на набережную. Там толпы туристов. Один шарж — пятьсот рублей. Десять шаржей в день — это пять тысяч! В месяц — сто пятьдесят! Это больше, чем я получал в банке!
Виктория расхохоталась. Это был злой, лающий смех, от которого Олегу стало не по себе.
— Пятьсот рублей? — она вытерла выступившую от смеха слезу. — Ты серьёзно? Ты думаешь, люди будут стоять в очереди к взмыленному мужику с трясущимися руками, чтобы получить кривой рисунок на дешёвой бумаге? Да там конкуренция, Олег! Там сидят профи, которые заканчивали художественные училища, а не смотрели ролики в интернете! Они тебя сожрут. Или полиция прогонит, потому что у тебя даже разрешения нет. Ты хоть узнавал, нужно ли там платить за место? Нет? Конечно, нет. Ты же выше этого. Ты же в потоке!
— Я договорюсь! — заорал он, сжимая кулаки. — У меня харизма! Людям нужно общение, а не просто картинка! Я буду рассказывать истории, я буду…
— Ты будешь выглядеть как клоун! — перебила его Виктория, подходя вплотную. — Ты — сорокалетний мужик в кризисе, который бросил карьеру, чтобы позориться на улице. И ты хочешь, чтобы я это спонсировала? Чтобы я платила за твой бензин, пока ты ездишь на свои «пленэры»? Чтобы я покупала тебе краски и холсты? Нет, дорогой. Дебет с кредитом не сходится.
Она резко развернулась, подошла к столу, где лежал его «инструментарий», и пнула ногой коробку с карандашами. Они с грохотом рассыпались по полу.
— Эй! — Олег дернулся, но не успел её остановить.
— Если ты хочешь быть голодным художником — будь им, — прошипела Виктория. — Но за свой счёт. С завтрашнего дня я блокирую твою дополнительную карту. Бензин, еда, твои краски — всё сам. Посмотрим, как быстро твоя «душа» попросит кусок колбасы.
— Ты не посмеешь, — прошептал Олег, и в его глазах впервые промелькнул настоящий страх. Не за искусство, а за свой комфорт. — Я твой муж. У нас общий бюджет.
— Был общий, — Виктория холодно улыбнулась. — Пока ты вносил в него вклад. А теперь у нас разные бюджеты. Мой — на жизнь. Твой — на фантазии. И знаешь что? Твой баланс уже в минусе.
Олег смотрел на неё с ненавистью. В этот момент он видел не любимую женщину, а надзирателя, который отбирает у заключенного последнюю радость. Он искренне верил, что его предали. Что она должна была восхититься, обнять его и сказать: «Рисуй, милый, я всё решу». Но вместо музы перед ним стоял бухгалтер с калькулятором, готовый аннулировать его мечту.
— Ты просто завидуешь, — выплюнул он, пытаясь найти хоть какой-то аргумент, чтобы уколоть её побольнее. — Ты завидуешь, что я смог разорвать цепи, а ты так и сдохнешь в своём офисном кресле, перекладывая бумажки. Ты — раб, Вика. А я свободен.
— Свободен? — она наклонила голову набок, разглядывая его как диковинное насекомое. — Свобода, Олег, это когда ты можешь оплатить свои счета. А ты просто безработный нахлебник с завышенным самомнением. И сейчас я тебе докажу, чего стоит твой талант.
Она шагнула к мольберту, на котором стоял тот самый набросок шаржа. Её рука потянулась к листу бумаги.
Виктория сдернула лист с мольберта резким движением, от которого бумага жалобно хрустнула. Олег дернулся было вперед, пытаясь перехватить «шедевр», но остановился, наткнувшись на её взгляд. В нем было столько ледяного презрения, что воздух в комнате, казалось, остыл на пару градусов. Она подошла к люстре, включила яркий верхний свет, который безжалостно обнажил все несовершенства: и дешевизну ватмана, и грязь на полу, и убогость рисунка в её руках.
— Не смей трогать своими руками! — взвизгнул Олег, и голос его сорвался на фальцет. — Это ещё сырая работа! Ты испортишь штрих!
— Штрих? — Виктория медленно повернулась к мужу, держа рисунок двумя пальцами за уголок, словно использованную салфетку. — Ты называешь эти конвульсии карандаша штрихом? Олег, подойди сюда. Нет, не отворачивайся. Посмотри на это глазами взрослого человека, а не обиженного подростка.
Она ткнула пальцем в центр листа, где криво скалилось нечто, отдаленно напоминающее человеческое лицо.
— Что это? — спросила она спокойным, учительским тоном. — Объясни мне, что здесь изображено. Это шарж? Нет, милый, шарж — это когда художник гиперболизирует черты лица, сохраняя сходство и характер. А здесь я вижу анатомическую катастрофу. Посмотри на глаза. Один выше другого на сантиметр. Это не стиль, Олег, это отсутствие глазомера. А этот нос? Он похож на раздавленный баклажан. Ты вообще знаешь, как строятся тени? Почему у твоего персонажа лицо выглядит так, будто его избили в подворотне и изваляли в саже?
— Это экспрессия! — выкрикнул Олег, но уверенности в его голосе поубавилось. Он начал переминаться с ноги на ногу, чувствуя себя школьником у доски. — Я так вижу! Художник имеет право на своё видение. Ван Гога тоже при жизни считали сумасшедшим, а теперь его картины стоят миллионы! Пикассо рисовал кубы вместо голов! Ты просто не образована в сфере современного искусства, ты застряла в реализме девятнадцатого века!
Виктория горько усмехнулась, не отрывая взгляда от рисунка.
— Не смей прикрывать свою бездарность великими именами, — тихо, но весомо сказала она. — Ван Гог работал как проклятый, он изучал цвет и форму годами. Пикассо мог нарисовать классический портрет с закрытыми глазами, прежде чем начал экспериментировать с кубизмом. А ты? Ты не умеешь даже провести прямую линию. Ты просто мажешь грязью по бумаге и называешь это «видением». Знаешь, как это называется на самом деле? Это называется халтура.
Она швырнула лист на стол. Он проскользил по лакированной поверхности и остановился у края, являя миру своё уродство.
— Ты думаешь, я злая? — продолжила Виктория, видя, как он сжимает кулаки. — Нет, Олег. Я реалист. Ты хочешь, чтобы я кормила тебя, пока ты «ищешь себя». Но искать нечего. Там пусто. Вспомни гитару. Три года назад ты купил дорогую акустику, сказал, что у тебя в душе живет блюз. Где она сейчас? Пылится на шкафу. Ты выучил три аккорда и бросил, потому что пальцы болели. А курсы программирования? «Я стану айтишником, там будущее». Ты бросил через две недели, потому что «слишком много математики». А абонемент в фитнес, который сгорел, потому что тебе было лень ездить?
Олег молчал. Его лицо побагровело, жилка на виске пульсировала. Каждое её слово было пощечиной, потому что каждое слово было правдой. Она била в самые уязвимые места, вскрывая гнойники его несостоятельности.
— Живопись — это просто очередная игрушка, — безжалостно продолжала Виктория. — Ты не ушел из банка, потому что ты перерос эту работу. Ты ушел, потому что не справлялся. Я видела, как ты нервничал последние полгода. Тебя давили планы, отчеты, ответственность. Ты испугался, что тебя уволят за некомпетентность, и решил сыграть на опережение. Сбежал в выдуманный мир, где ты — непонятый гений, а не средненький менеджер, который не тянет лямку.
— Замолчи! — прорычал он. — Ты ничего не знаешь! Я ненавидел эту работу! Я ненавидел этих людей! Я хотел создавать что-то вечное!
— Вечное? — Виктория рассмеялась, и этот смех был страшнее крика. — Вот это вечное? — она снова указала на рисунок. — Этому место в мусорном ведре, Олег. И ты это знаешь. Где-то в глубине души, под слоями твоего раздутого эго, ты знаешь, что это мазня. Но ты боишься признаться себе, что ты — посредственность. Обычный, серый, ничем не примечательный человек. И в этом нет ничего плохого, Олег. Плохо то, что ты пытаешься продать мне эту посредственность по цене шедевра.
Она подошла к нему вплотную. От неё пахло дорогими духами и холодной решимостью.
— Я не буду спонсором твоей деградации. Я выходила замуж за мужчину, который стоит на ногах, а не за капризного мальчика, который ломает игрушки, когда ему становится скучно. Ты хочешь рисовать? Рисуй. Но по вечерам, после нормальной работы. А если ты считаешь, что этот мусор — твое призвание, то иди и продай его. Прямо сейчас. Выйди в подъезд, постучи к соседям и попробуй продать им этот «портрет» хотя бы за сто рублей. Если продашь — я возьму свои слова назад. А если нет…
Она не договорила, но повисшая тишина была красноречивее любых угроз. Олег смотрел на рисунок, потом на жену. В его глазах металась ненависть пополам с отчаянием. Он понимал, что она права. Он знал, что соседка тетя Маша не даст за этот рисунок и ломаного гроша, скорее вызовет санитаров. Его воздушный замок, который он строил всё утро, рушился под ударами её логики, превращаясь в груду строительного мусора.
Но признать это означало убить себя. Признать это означало согласиться, что он никто. И его гордость, уязвленная и кровоточащая, взбунтовалась.
— Ты просто хочешь меня уничтожить, — прошептал он, и в голосе зазвучали злые слезы. — Ты всегда хотела, чтобы я был ниже тебя. Чтобы я зависел от твоей зарплаты, от твоего настроения. Тебе удобно иметь рядом комнатную собачку. Но я не собачка, Вика.
Он резко схватил рисунок со стола. Бумага смялась в его кулаке.
— Я докажу тебе, — прошипел он ей в лицо, брызгая слюной. — Я стану великим, и ты приползешь ко мне просить прощения. Но будет поздно. Ты не увидишь ни копейки из моих миллионов.
— Миллионов? — Виктория устало потерла виски. Разговор зашел в тупик, превратившись в фарс. — Олег, очнись. У тебя нет денег даже на проезд в метро завтра. О каких миллионах ты говоришь? Ты стоишь посреди разгромленной квартиры, с кредитом на шее и безработный. Ты не художник, ты — банкрот. Моральный и финансовый.
Она отвернулась, давая понять, что аудиенция окончена. Но Олег не собирался уходить так просто. Его трясло. Унижение требовало выхода, требовало действия. Он не мог ударить её — кишка была тонка, — но он мог сделать кое-что другое. Он мог хлопнуть дверью так, чтобы штукатурка посыпалась. Или…
Он схватил банку с грязной водой, в которой мыл кисти, и с размаху плеснул содержимое прямо на стену, оклеенную дорогими итальянскими обоями. Мутная серо-бурая жижа растеклась уродливым пятном, стекая на плинтус.
— Вот тебе искусство! — заорал он. — Вот тебе инсталляция! Нравится? Это «Крик души»! Теперь живи с этим!
— Ты только что оценил свой «перформанс» в сорок тысяч рублей, Олег. Плюс стоимость переклейки и работы мастера, — голос Виктории звучал пугающе ровно, словно она диктовала список покупок, а не приговор их браку. Она смотрела, как мутная капля медленно ползет по золотистому тиснению обоев, оставляя за собой грязный след, похожий на шрам.
В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием Олега. Он стоял с пустой банкой в руке, и осознание содеянного медленно пробивалось сквозь пелену его истерики. Он ожидал крика, битья посуды, ответной истерики — чего угодно, что позволило бы ему почувствовать себя жертвой обстоятельств. Но ледяное спокойствие жены пугало его до дрожи в коленях.
— Это… это случайно вышло, — пробормотал он, опуская банку на пол. — Я просто хотел показать тебе… эмоции.
— Эмоции? — Виктория перешагнула через лужу грязной воды, не обращая внимания на то, что намочила домашние тапочки. Она подошла к тумбочке в прихожей и протянула руку ладонью вверх. — Ключи от машины. На стол.
— Что? — Олег попятился, наткнувшись спиной на зеркальный шкаф-купе. Его глаза забегали. — Вика, не начинай. Я завтра всё отмою.
— Ключи, Олег. Я не буду повторять дважды. Машина оформлена на меня. Кредит плачу я. Страховку оплачиваю я. Ты только что заявил о своей полной независимости от «офисного рабства» и от моих денег. Независимые художники ходят пешком, ездят на метро или на велосипеде. Ключи. Быстро.
Олег судорожно сглотнул. Он попытался улыбнуться, но вышла жалкая гримаса.
— Ты не можешь вот так просто забрать машину. Мне нужно возить холсты, мольберт… Как я доберусь до набережной? На горбу это тащить?
— Именно, — кивнула Виктория, делая шаг к нему и практически вырывая связку ключей из его кармана джинсов, который он инстинктивно прикрыл рукой. — На горбу. Как настоящий творец. Разве искусство не требует жертв? Вот и пожертвуй своим комфортом.
Она швырнула ключи на тумбочку с громким звоном. Затем, не теряя ни секунды, схватила его пальто с вешалки и кинула ему в лицо. Ткань глухо шлепнула его по груди.
— Одевайся.
— В смысле? — Олег ошарашенно держал пальто, не попадая в рукава. — Куда? Ночь на дворе! Ты что, выгоняешь меня? Из моего собственного дома?
— Из моего дома, Олег. Из моего, — четко, по слогам произнесла она, открывая входную дверь настежь. Холодный воздух с лестничной клетки ворвался в натопленную квартиру, смешиваясь с запахом растворителя. — Эта квартира куплена мной за два года до того, как я имела неосторожность встретить тебя в баре. Ты здесь просто гость, который засиделся. И который начал гадить хозяевам на стены.
Она вернулась в комнату, схватила громоздкий деревянный мольберт и с силой пихнула его в сторону коридора. Ножки противно проскрежетали по паркету. Следом полетела коробка с красками. Тюбики посыпались под ноги Олегу, как разноцветные гильзы.
— Вот твой скарб. Забирай свои кисточки, свои фантазии и вали искать вдохновение. Набережная открыта круглосуточно. Фонари светят, романтика, шум воды… Самое то для непризнанного гения.
— Ты не посмеешь! — взвизгнул Олег, пытаясь удержать равновесие среди рассыпанного хлама. — Куда я пойду в час ночи? У меня даже денег на хостел нет! Ты обязана дать мне время на сборы! По закону…
— По закону я могу вызвать наряд и зафиксировать порчу имущества, — перебила она, указывая на испорченную стену. — А потом выставить тебе счет через суд. Хочешь поиграть в юридические тонкости? Или ты просто возьмешь свой драгоценный мольберт и выйдешь вон, сохранив хотя бы остатки мужского достоинства?
Олег смотрел на неё, и в его взгляде сменялись страх, ненависть и неверие. Он всё ещё ждал, что она сейчас рассмеется, скажет, что это жестокий урок, и отправит его спать на диван. Но лицо Виктории было каменным. В её глазах не было ни жалости, ни любви — только брезгливость, с которой смотрят на таракана, ползущего по обеденному столу.
— Ты пожалеешь, — прошипел он, натягивая пальто дрожащими руками. — Когда я стану знаменитым, когда мои картины будут висеть в Лувре, ты будешь кусать локти! Ты будешь всем рассказывать, что была женой великого художника, но никто тебе не поверит! Ты останешься одна в своей стерильной квартире, старая и никому не нужная!
— Я переживу, — сухо бросила Виктория. Она схватила мольберт и буквально вытолкнула его на лестничную площадку. Деревянная конструкция с грохотом ударилась о перила. — А теперь — пошел вон. И трудовую книжку не забудь, она тебе пригодится, когда проголодаешься.
Она швырнула серую книжицу вслед за ним. Та пролетела по воздуху и шлепнулась на грязный бетонный пол подъезда, раскрыв страницы.
Олег стоял на лестнице, обнимая свои краски, взлохмаченный, в одном ботинке (второй он так и не успел надеть до конца), с безумным взглядом. Соседка сверху приоткрыла дверь, услышав шум, но тут же захлопнула её обратно.
— Вика! — крикнул он, когда она взялась за ручку двери. В его голосе вдруг прорезались плаксивые нотки. — Ну куда я пойду? Ну хватит, правда! Я всё понял! Я завтра же пойду искать работу! Открой!
— Нет, Олег. Поздно. Ты свой выбор сделал сегодня утром, когда решил, что ты выше обычной жизни. Наслаждайся полетом.
Виктория с силой захлопнула тяжелую металлическую дверь. Щелкнул один замок, затем второй, затем лязгнула ночная задвижка.
Она прислонилась лбом к холодной стали двери, слушая, как с той стороны Олег колотит кулаком и что-то неразборчиво орет про стерву, про искусство и про то, что она сломала ему жизнь. Спустя минуту удары прекратились. Послышался грохот собираемого мольберта, шарканье шагов и звук вызываемого лифта.
Виктория медленно сползла по двери на пол. В квартире повисла звенящая, абсолютная тишина, нарушаемая лишь гудением холодильника на кухне. Она посмотрела на испорченную стену. Грязное пятно уже начало подсыхать, стягивая бумагу уродливыми морщинами.
«Придется менять обои во всей комнате, — отстраненно подумала она, поднимаясь и отряхивая колени. — В эту партию уже не попадем по цвету».
Она прошла на кухню, достала мусорный пакет и вернулась в гостиную. Методично, без слез и лишних движений, она начала собирать с пола остатки «творчества»: забытые тряпки, сломанные карандаши, тот самый скомканный рисунок. Всё это отправилось в черный полиэтилен. Завтра будет новый день. Завтра приедет клининг. А сегодня она наконец-то сможет выспаться в полной, абсолютной тишине, не слушая бредни о великом предназначении человека, который даже не смог нарисовать ровный круг…
