— Ну ты посмотри, как сидят! Огонь же? Просто пушка! — Виталик чуть ли не пританцовывал вокруг картонной коробки, разорванной в клочья и брошенной прямо посреди узкого коридора. — Это же восемнадцатый радиус, Марин! Япония, ковка! Ты хоть представляешь, какая это редкость на мою разболтовку? Да пацаны во дворе просто удавятся от зависти, когда я выкачусь!
Марина медленно опустила тяжелый пакет с продуктами на пол. Пластик глухо звякнул о линолеум — внутри стукнулись друг о друга банки с дешевой тушенкой. В правом сапоге противно хлюпало: подошва, которую она пыталась заклеить «Моментом» уже трижды, сегодня окончательно сдалась в грязной жиже у автобусной остановки. Ледяная вода пропитала носок, и пальцы ног уже не чувствовались от холода.
Она подняла глаза. Посреди их крошечной, давно не видевшей ремонта прихожей, загромождая проход, стояли четыре огромных, сияющих хромом автомобильных диска. Они выглядели здесь, на фоне ободранных обоев и тусклой лампочки, как инопланетные артефакты. Рядом, на тумбочке, валялась её сумка — расстегнутая, с вывернутым наизнанку внутренним кармашком.
— Ты рылся в моей сумке? — спросила она. Голос прозвучал сухо и безжизненно, словно шелест сухой листвы. Внутри не было ни крика, ни истерики, только тяжелая, свинцовая усталость.
— Не рылся, а взял взаймы. У семьи бюджет общий, забыла? — Виталик даже не обернулся, продолжая любовно протирать рукавом футболки и без того идеальный зеркальный обод. — Подвернулся вариант, от которого грех отказываться. Продавец сказал: или берешь сейчас, или они уходят к другому. Я же не мог упустить такой шанс! Это инвестиция, Марин! Понимать надо.
— Инвестиция? — Марина перешагнула через коробку, не разуваясь. Грязный след от протектора остался на полу, но ей было все равно. — Виталик, там было тридцать пять тысяч. Это все, что я откладывала полгода. Я хожу в рваных сапогах. У меня ноги мокрые насквозь. Ты это видишь?
— Ой, ну началось, — муж закатил глаза и картинно всплеснул руками, наконец оторвавшись от созерцания покупки. — Опять эта песня про бедную-несчастную сиротку. Купишь ты свои сапоги, не развалишься. Вон, в конфискате за две тыщи валом обуви. А диски — это статус. Это лицо мужчины! Как я могу ездить на штамповках, когда у меня под капотом зверь? Меня же на дороге никто всерьез не воспринимает!
Он стоял перед ней — здоровый, тридцатитрехлетний лоб в растянутых на коленях трениках и майке, которая помнила еще прошлый чемпионат мира. Его лицо лоснилось от самодовольства. Он искренне не понимал проблемы. В его мире, где он был непризнанным гением автотюнинга, его желания имели приоритет перед её базовыми потребностями.
— Какой зверь, Виталик? — Марина прошла в комнату и бессильно опустилась на край продавленного дивана. — У тебя гнилое ведро девяностого года, которое жрет масло литрами. Мы за квартиру не платили два месяца. У нас в холодильнике мышь повесилась. А ты покупаешь диски за тридцать тысяч? Ты вообще в своем уме?
— Слышь, ты, бухгалтерша, — тон Виталика мгновенно изменился. Улыбка сползла, черты лица заострились. Он шагнул в комнату, нависая над ней. — Ты меня куском хлеба не попрекай. Я, между прочим, занимаюсь делом. Я проект строю. Эту тачку потом, когда я её до ума доведу, за такие бабки с руками оторвут, что ты офигеешь. Я о будущем думаю! А ты только и знаешь, что ныть и копейки считать. Мещанка.
Марина смотрела на него и чувствовала, как внутри, где-то в районе солнечного сплетения, лопается тугая, натянутая годами струна. Она вспоминала, как экономила на обедах, как штопала колготки, как отказывала себе в лекарствах, чтобы отложить эту несчастную «заначку». Она берегла эти деньги на нормальную зимнюю обувь, чтобы не болеть, чтобы иметь возможность ходить на работу и содержать этого паразита.
— Мещанка, значит? — переспросила она тихо. — То есть, хотеть сухие ноги зимой — это теперь мещанство? А воровать у жены последние деньги на цацки для машины — это мужской поступок?
— Не воровать, а перераспределять ресурсы! — рявкнул Виталик, чувствуя, что разговор заходит на опасную территорию. Лучшая защита — нападение, это он усвоил давно. — И вообще, ты меня достала. Пришла с работы — и сразу пилить. У мужа радость, мог бы порадоваться за меня, поддержать. А ты сидишь с кислой рожей. Иди лучше жрать готовь, я с этими доставками наголодался, как волк. Весь день мотался по городу, договаривался.
— Мотался? — Марина горько усмехнулась. — Ты лежал на этом диване и ждал курьера. Я вижу по вмятине на подушке. Ты палец о палец не ударил, Виталик. Ты не работаешь с февраля. Твой единственный «проект» — это высасывать из меня жизнь.
Виталик побагровел. Правда была слишком неудобной, слишком колючей, и он привык защищаться от неё агрессией.
— Заткнись! — он ударил кулаком по дверному косяку, с которого посыпалась старая штукатурка. — Я ищу себя! Я не собираюсь горбатиться на дядю за копейки, как ты! Я мужчина, мне нужен масштаб! А ты… ты просто не способна понять полета мысли. Сидишь в своем болоте и меня тянешь.
Он резко развернулся и вышел обратно в коридор, к своим драгоценным дискам. Послышался звук шуршащего картона — он снова любовался ими, успокаивая свое уязвленное эго блеском металла.
— Сапоги ей… Клеем залей и ходи, не сахарная, не растаешь, — буркнул он оттуда громко, чтобы она точно услышала.
Марина сидела неподвижно. Холод от мокрых ног поднимался выше, сковывая тело, но в голове вдруг стало ясно и пусто. Она посмотрела на свои руки — обветренные, с короткими ногтями без маникюра. Потом перевела взгляд на старый шкаф-купе в углу комнаты. Там, на верхней полке, в глубине, лежал пакет, который она принесла вчера поздно вечером, пока Виталик спал.
Она медленно встала. Больше не было смысла прятать. Не было смысла жалеть, объяснять или надеяться. Сегодняшний день, эти проклятые диски и его равнодушное «клей залей» поставили жирную точку там, где еще вчера стояла запятая.
— Ты оглохла, что ли? Я с кем разговариваю? — Виталик заглянул в комнату, все еще держа в руке тряпку, которой натирал свои драгоценные диски. — В животе урчит так, что соседи слышат. Хватит сидеть истуканом. Там в пакете тушенка была, свари макароны по-флотски. Только лука побольше кинь, как я люблю.
Он говорил так привычно-пренебрежительно, словно отдавал команду бытовой технике. В его картине мира ничего не изменилось: ну, поворчала баба, ну, обиделась на трату денег — дело житейское. Сейчас проглотит, встанет и пойдет к плите. Всегда же шла.
Марина медленно поднялась с дивана. Но вместо того чтобы покорно поплестись на кухню, она подошла к старому полированному шкафу. Дверца скрипнула, открывая темное нутро, забитое старым барахлом. Она потянула с верхней полки объемный черный чехол, который прятала там со вчерашнего вечера.
— Макароны, Виталик, ты сегодня сваришь себе сам, — ровно произнесла она, расстегивая молнию чехла. — И завтра тоже. И, скорее всего, всегда.
— Чего? — он нахмурился, не понимая, что происходит. — Ты совсем головой поехала от своих диет? Что это у тебя?
Марина одним движением сдернула чехол. В тусклом свете люстры мягко заблестел густой, темный мех норки. Шуба выглядела в этой убогой комнате с отклеивающимися обоями чужеродным элементом, насмешкой над их нищим бытом. Она пахла не пылью и дешевым табаком, которыми пропиталась квартира, а дорогим магазином, холодом и деньгами.
Виталик застыл. Тряпка выпала из его руки на пол. Его глаза забегали от шубы к лицу жены и обратно, пытаясь сложить пазл, детали которого никак не подходили друг к другу.
— Откуда это? — просипел он, делая шаг назад, словно мех мог его укусить. — Ты же сказала… Ты же ныла, что денег нет! Тридцать тысяч на диски для тебя трагедия, а сама шубу купила? За сколько? Сотня? Две? Ты у кого украла, Марин? Или в кредит влезла на мое имя?
— Я ничего не крала, в отличие от тебя, — Марина накинула шубу на плечи. Тяжелый, теплый мех приятно обнял тело, мгновенно согревая после уличной промозглости. Она подошла к зеркалу, не обращая внимания на ошарашенного мужа. — И кредитов на мне нет. Это подарок.
— Подарок? — Виталик скривил губы в уродливой ухмылке, но в глазах его плескался страх. Страх человека, который вдруг понял, что земля уходит из-под ног. — От кого подарок? От Деда Мороза? Или от мамочки твоей нищей? Не смеши меня. Снимай это немедленно! Ты выглядишь в этом как… как пугало в королевской мантии.
— Это от Вадима, — спокойно ответила Марина, поворачиваясь к нему. В шубе она казалась выше, статнее и недоступнее. Взгляд её был прямым и жестким. — Он увидел, как я мерзну в старом пуховике на остановке. Просто увидел и купил. Без истерик, без упреков, без воровства из моего кошелька.
Виталик побагровел. Имя другого мужчины, произнесенное в его доме, да еще и с таким спокойствием, подействовало на него как красная тряпка.
— Ах, Вадима… — протянул он ядовито, сужая глаза. — Так у тебя хахаль появился? «Папика» себе нашла? Пока муж ищет пути развития, строит бизнес-планы, ты хвостом крутишь перед каким-то толстосумом? И чем же ты заработала на эту шкуру, а? Натурой расплатилась?
Он шагнул к ней, пытаясь задавить морально, унизить, втоптать в грязь, чтобы она снова стала маленькой, виноватой и удобной.
— Ты продажная, Марин. Дешевка. За шмотку готова ноги раздвинуть перед первым встречным. Я тебя, дуру, из грязи достал, фамилию свою дал, а ты мне рога наставляешь?
— Вадим, в отличие от тебя, мужчина, — отрезала Марина. Каждое её слово падало, как камень. — Он работает. Он обеспечивает. Он не сидит на шее у женщины годами, называя лень «поиском себя». Он купил мне эту шубу не за секс, Виталик. А потому что ему стыдно, что его женщина мерзнет. А тебе не стыдно. Тебе плевать. Ты украл у меня деньги на зимнюю обувь, чтобы купить железки для своей помойки.
— Не смей называть мою машину помойкой! — заорал Виталик, брызгая слюной. — Ты ничего не понимаешь в технике! Ты вообще ничего не понимаешь в этой жизни! Ты думаешь, этому твоему Вадиму нужна ты? Старая, уставшая тетка с прицепом проблем? Да он поматросит и бросит! А я — муж! Я родной человек!
— Родной человек не оставляет жену без куска хлеба, — Марина начала складывать вещи в большую спортивную сумку, которую достала из того же шкафа. Свитера, джинсы, белье летели внутрь беспорядочной кучей. — Я ухожу, Виталик. Я устала тянуть эту лямку. Устала быть твоей мамочкой, спонсором и кухаркой. Живи со своими дисками. Жри их, спи с ними.
Виталик смотрел, как она методично опустошает полки. До него начало доходить: это не просто скандал. Это не очередной спектакль с целью выбить внимание. Она реально уходит. И вместе с ней уходят горячие ужины, чистые рубашки, оплаченные счета и, самое главное, — деньги. Его комфортный мир, где он был царем горы, рушился на глазах.
— Стоять! — рявкнул он, преграждая ей путь к выходу. Его лицо перекосило от злобы. — Ты никуда не пойдешь. Ты жена, твое место здесь! Ишь чего удумала, к мужику она собралась. А кто меня кормить будет? Кто за хату платить будет? Ты меня приручила, ты за меня в ответе!
— Я не собаку заводила, а замуж выходила, — Марина попыталась обойти его, но он грубо схватил её за руку. — Пусти!
— Нет уж, послушай! — он дернул её на себя так сильно, что она чуть не упала. — Ты думаешь, ты самая умная? Нашла себе кошелек и рада? А про меня ты подумала? Я полгода в депрессии был, я работу искал, я старался! А ты меня предаешь в самый сложный момент?
— Твой сложный момент длится всю нашу жизнь, — прошипела Марина, вырывая руку. — У тебя всегда кто-то виноват: начальник-дурак, государство, погода, я. Но только не ты. Ты просто пиявка, Виталик. Жирная, ленивая пиявка. И я тебя с себя стряхиваю.
— Пиявка? — Виталик задохнулся от возмущения. В его глазах полыхнуло опасное, безумное пламя. Он не привык слышать правду. Он привык, что его жалеют. А сейчас эта женщина, его собственность, смела смотреть на него сверху вниз. — Значит, так? Значит, я для тебя никто? А деньги мои где?
— Какие твои деньги? — Марина замерла, сжимая ручки сумки.
— Те, что ты на себя тратила! — заорал он, окончательно теряя человеческий облик. — Шуба эта! Это все из семейного бюджета! Ты крысила у меня за спиной! А ну, отдавай сумку! Там наверняка мои бабки!
Он бросился к ней, уже не разбирая дороги, движимый жадностью и уязвленным самолюбием. Ему было плевать на любовь, на брак, на все годы вместе. Ему было страшно остаться без денег, и этот страх превращался в ярость.
Виталик рванул сумку на себя с такой силой, что кожаный ремешок, врезавшись в плечо Марины, оставил мгновенный, жгучий след. Она пошатнулась, но не выпустила ручки, инстинктивно прижимая поклажу к груди. Это было жалкое, уродливое перетягивание каната в тесном коридоре, среди коробок с блестящими дисками, которые теперь казались немыми свидетелями краха их семьи.
— Отдай сюда! — хрипел муж, и его лицо, обычно такое самодовольное и ленивое, сейчас исказилось в гримасе алчности. — Там мои бабки! Семейный бюджет! Ты не имеешь права выносить ресурсы из дома! Я на эти деньги рассчитывал!
— Какие ресурсы, Виталик? — Марина уперлась ногами в пол, чувствуя, как трещит подкладка сумки. — Ты за пять лет в этот дом принес только грязь с ботинок и свои бесконечные амбиции! Там моя зарплата! Моя премия! Отпусти!
— Врешь! Ты крысила! Ты ныкала от меня, пока я голодал! — он дернул еще раз, рывком, всем весом.
Марина не удержалась. Инерция швырнула ее вперед, она налетела на Виталика, и тот, воспользовавшись моментом, толкнул ее обратно. Толкнул грубо, жестко, всей пятерней в грудь. Она отлетела назад, ударившись спиной о входную дверь. Металлический замок больно врезался в позвоночник. В глазах потемнело, дыхание сбилось, но сумку она так и не выпустила.
Виталик стоял перед ней, тяжело дыша. Его руки тряслись — не от волнения, а от бешенства, что он, мужик, хозяин, не может справиться с «взбунтовавшейся утварью».
— Ты… ты меня ударил? — прошептала она, глядя на него снизу вверх. Внутри что-то оборвалось окончательно. Последняя нить жалости, привычки, страха — все сгорело в одну секунду.
— А ты не доводи! — рявкнул он, делая шаг к ней. — Сама напросилась! Вывела мужика! Ты думаешь, надела шубу и королевой стала? Да ты никто без меня! Пустышка! Отдавай деньги, и вали к своему папику, только голая, как пришла!
Марина выпрямилась. Боль в спине отрезвила. Она смотрела в эти бегающие, водянистые глаза и видела не мужа, а чужого, опасного и глубоко ничтожного человека. Слова сами вырвались из горла, пропитанные горечью и презрением, накопившимися за годы унижений.
— Ты украл деньги из моей сумки, чтобы купить себе новые диски на машину, пока я хожу в рваных сапогах! Ты живешь за мой счет и считаешь это нормой! А вот Вадим купил мне шубу и позвал замуж! Я ухожу к настоящему мужчине! Который не поднимает на меня руку! Ты жалок если способен ударить женщину из-за денег! — хрипела жена, пытаясь разжать пальцы мужа, который снова вцепился в нее, на этот раз не в сумку, а в воротник шубы.
— Заткнись! — взвизгнул Виталик. Правда, голая и неприкрытая, ударила его в самое больное место — в его раздутое эго. Упоминание другого мужчины, успешного, щедрого, готового взять ее замуж, стало последней каплей. Он понял, что проиграл. Что эта женщина, его удобная, безотказная кормушка, действительно уходит. И что он остается один на один со своим ржавым корытом, долгами за квартиру и пустым холодильником.
Страх перед будущим смешался с животной яростью. Он не мог позволить ей уйти. Не мог позволить ей быть счастливой. Если она не достанется ему — пусть не достается никому.
Он выпустил воротник и метнулся к ее горлу. Его пальцы, пахнущие машинным маслом и старым железом, сомкнулись на ее шее. Марина захрипела, пытаясь вдохнуть, но кислород был перекрыт жесткой, неумолимой хваткой.
— Ты никуда не пойдешь! — шипел он ей в лицо, брызгая слюной. Глаза его выкатились, на лбу вздулась синяя жила. — Ты моя! Слышишь? Моя! Я тебя породил, я тебя и… Тварь! Думала, бросишь меня, как собаку? Я тебе покажу «настоящего мужчину»! Я тебе устрою сладкую жизнь!
Марина царапала его руки, ломая ногтями кожу, но он словно не чувствовал боли. Он был в состоянии аффекта, в том страшном, темном тумане, где нет логики, а есть только желание уничтожить источник своей боли. Мир перед глазами Марины начал сужаться до темного туннеля. Она видела только перекошенное лицо мужа, его желтые зубы, капли пота на висках.
В голове билась паническая мысль: «Он меня убьет. Он действительно меня убьет из-за денег и уязвленного самолюбия». Шуба, которой она так гордилась пять минут назад, теперь душила ее, мешала двигаться, сковывала движения. Она попыталась ударить его коленом, но он прижал ее к двери всем телом, вдавливая в холодный металл.
— Верни бабки! — рычал он, сжимая пальцы сильнее. — Где карта? Говори пин-код, сука! Я знаю, у тебя на карте есть еще! Ты не могла все потратить!
Это было уже не про любовь и не про ревность. Это была агония паразита, которого отдирают от тела донора. Виталик душил ее не потому, что любил, а потому, что боялся голода. Боялся ответственности. Боялся той серой, убогой реальности, которая ждала его за порогом этой квартиры без ее зарплаты.
Марина уже не могла сопротивляться. Руки ослабли, сумка выпала из пальцев и с глухим стуком упала на пол. В ушах нарастал звон. Она видела, как шевелятся губы Виталика, выплевывающие проклятия, но звука уже не было. Темнота подступала со всех сторон, мягкая, ватная, безразличная.
В этот момент, сквозь пелену угасающего сознания и шум крови в ушах, она почувствовала, как дверь за ее спиной дрогнула. Кто-то настойчиво, сильно дернул ручку с той стороны. Но Виталик, ослепленный яростью, ничего не заметил. Он продолжал давить, упиваясь своей властью над слабой женщиной, наконец-то чувствуя себя тем самым «сильным самцом», которым так хотел казаться.
— Руки убрал! Живо! — Голос Вадима прозвучал не громко, но так властно и жестко, что от него, казалось, завибрировали стены тесной прихожей.
В следующую секунду Виталик почувствовал, как стальные пальцы сомкнулись на его шивороте. Рывок был такой силы, что он отлетел от Марины, как тряпичная кукла, сбил спиной вешалку и с грохотом рухнул прямо на свою драгоценную коробку с дисками. Картон треснул, один из блестящих ободов покатился по полу, с жалобным звоном ударившись о плинтус.
Марина сползла по стене, хватаясь за горло и судорожно глотая воздух. Перед глазами плыли цветные круги, легкие горели огнем, но сквозь шум в ушах она слышала испуганное сопение мужа, который теперь, лишенный своего мнимого превосходства, жался в углу, прикрывая голову руками.
— Ты… ты кто такой?! — взвизгнуть Виталик, пытаясь отползти подальше от нависшей над ним фигуры в кашемировом пальто. — Это частная собственность! Я полицию вызову! Бандиты! Врываются, людей бьют!
— Вызывай, — спокойно ответил Вадим, даже не глядя на него. Он опустился на одно колено перед Мариной, осторожно касаясь её плеча. — Мариш, ты как? Жива? Скорую надо?
— Не надо… — прохрипела она, пытаясь восстановить дыхание. Голос был сорван, горло саднило, но страх ушел. На смену ему пришло ледяное, кристально чистое спокойствие. Она посмотрела на мужа, который барахтался в куче разбросанной одежды и картона, и впервые за много лет увидела его настоящего. Не непризнанного гения, не главу семьи, а трусливое, злобное существо, способное на силу только против тех, кто слабее.
— Вставай, уходим, — Вадим помог ей подняться. Его руки были теплыми и надежными, совсем не похожими на липкие, потные ладони Виталика.
— Стой! Куда?! — Виталик, поняв, что бить его прямо сейчас не будут, осмелел. Он вскочил на ноги, но тут же попятился, наткнувшись на тяжелый взгляд Вадима. — Она… она деньги украла! Мои деньги! Семейный бюджет! Пусть вернет сумку!
— Твои деньги? — переспросил Вадим с такой уничтожающей интонацией, что Виталик осекся. — Мужик, ты сейчас должен молиться, чтобы я не спустил тебя с лестницы вместе с твоим металлоломом. Ты поднял руку на женщину. Ты душил жену из-за каких-то бумажек. Ты понимаешь, что ты — дно?
— Это наше дело! Семейное! — огрызнулся Виталик, но уже тише, косясь на перевернутый диск, на котором появилась царапина. — Ты вообще кто такой, чтобы лезть? Любовничек?
— Я тот, кто увезет её отсюда туда, где её не будут попрекать куском хлеба, — отрезал Вадим. Он поднял с пола сумку Марины, отряхнул её и повесил себе на плечо. — Марин, у тебя документы все? Ничего не забыла?
Марина окинула взглядом квартиру. Ободранные обои, тусклая лампочка, грязный линолеум, вечный запах пыли и безысходности. И посреди этого великолепия — её муж, в растянутых трениках, судорожно проверяющий, не поцарапался ли хром на его «инвестиции».
— Ничего, — твердо сказала она. Голос все еще срывался, но звучал уверенно. — Здесь больше нет ничего моего. Даже воспоминаний хороших не осталось.
— Марин, ты что, серьезно? — Виталик вдруг сменил тактику. В его голосе зазвучали плаксивые, заискивающие нотки. Он понял, что угрозы не действуют, и решил давить на жалость — его любимый инструмент. — Ну погорячились, ну с кем не бывает? Я же нервный, у меня стресс… Я же люблю тебя! Кто о тебе заботиться будет? Кому ты нужна, кроме меня, старая дура? Он же поиграет и бросит!
— Замолчи, — тихо сказала Марина. Она подошла к нему почти вплотную. Виталик дернулся, ожидая пощечины, но она просто смотрела на него, как смотрят на пустое место. — Я не старая и не дура. Дурой я была, когда терпела тебя пять лет. Когда жалела, когда верила в твои сказки про «проекты». А сейчас я умная. Я ухожу.
— А жрать я что буду?! — вырвалось у Виталика самое главное, самое больное. — В холодильнике мышь повесилась! Ты хоть тысячу оставь! На хлеб! Я же работу еще не нашел!
— Продай диски, — бросила она через плечо, уже выходя на лестничную площадку. — Это же восемнадцатый радиус, Япония. Инвестиция. Вот и живи на дивиденды.
Вадим вышел следом, плотно прикрыв за собой хлипкую дверь. Щелчок замка прозвучал как выстрел, отсекающий прошлое.
Они спускались по лестнице молча. В подъезде пахло кошками и жареной картошкой — запах, который раньше казался Марине запахом дома, теперь вызывал тошноту. На улице было морозно и свежо. Снег искрился под фонарями, скрывая грязь и серость двора.
Вадим открыл перед ней дверь большого черного внедорожника. Салон встретил её теплом, запахом кожи и дорогого парфюма. Марина опустилась на сиденье, чувствуя, как мягко пружинит обивка. Вадим сел за руль, но не спешил заводить мотор. Он повернулся к ней и внимательно посмотрел в глаза.
— Шея болит? — спросил он просто, без лишнего пафоса.
— Немного, — она коснулась горла. — Пройдет. Вадим… спасибо. Если бы не ты…
— Не надо, — он накрыл её руку своей. — Я просто не мог опоздать. Я чувствовал, что нельзя тебя там оставлять ни на минуту. Прости, что пришлось вмешаться так грубо.
— Это было не грубо. Это было вовремя, — Марина слабо улыбнулась. Впервые за долгое время она чувствовала себя в безопасности. Не нужно было думать, как растянуть сто рублей на три дня, не нужно было слушать нытье про несправедливый мир, не нужно было бояться.
Вадим завел двигатель. Машина плавно тронулась, оставляя позади убогую пятиэтажку с темными окнами. Марина посмотрела в боковое зеркало. Ей показалось, что в окне второго этажа мелькнул силуэт — Виталик, наверняка, стоял там и смотрел им вслед, проклиная весь мир и жалея себя, несчастного, брошенного и непонятого гения.
— Куда мы? — спросила она, откидываясь на подголовник.
— Домой, — ответил Вадим. — Сначала в клинику, пусть врач посмотрит твою шею, а потом домой. У меня там, кстати, кот некормленый. И холодильник полный, но готовить я не умею. Так что, может, научишь? Но только если сама захочешь.
Марина рассмеялась. Смех был немного нервным, с нотками слез, но это был смех живого, свободного человека.
— Научу, — сказала она, глядя на огни ночного города, проплывающие мимо. — Я много чего умею. Оказывается, я вообще очень сильная.
— Я знаю, — кивнул Вадим. — Поэтому я тебя и выбрал. Не за шубу, Марин. А за то, что у тебя внутри стержень есть. А таких, как он… жизнь сама накажет. Хотя, она его уже наказала. Он остался наедине с собой.
Машина свернула на проспект, набирая скорость. Марина закрыла глаза. Впервые за пять лет у неё не мерзли ноги. И дело было не только в работающей печке автомобиля. Просто холод, который жил в её сердце рядом с равнодушным человеком, наконец-то отступил, уступая место теплу надежды. А диски… пусть Виталик молится на свои диски. Это единственное, что будет греть его этой зимой…
