— Убирайтесь с моей кухни сейчас же! Мне плевать, что вы хотели как лучше! Вы вылили мой диетический суп в унитаз и наварили этого жирного борща, который только тошноту и вызывает, потому что ваш сыночка исхудал?! Я хозяйка в этом доме, а не вы! Забирайте свои кастрюли и валите! — заорала Марина, судорожно сжимая влажными ладонями край махрового полотенца, в которое была замотана.
Ее голос сорвался на визг, отражаясь от новенького кафеля, но тонул в тяжелом, липком гуле вытяжки, которая работала на пределе, но все равно не справлялась. Кухня, ее стерильно-белая гордость, отремонтированная всего месяц назад, сейчас напоминала привокзальную чебуречную в час пик. Воздух был плотным, сизым от чада и прогорклого масла. Он забивался в нос, оседал на влажной после душа коже неприятной пленкой, моментально уничтожая ощущение чистоты.
Тамара Ивановна даже не обернулась. Она стояла у плиты, монументальная и непоколебимая, как скала в прибое, и с остервенением мешала что-то в огромной, закопченной сковороде, которую притащила с собой в необъятной сумке.
— Не вижи, — буркнула свекровь, не прерывая своего занятия. Лопатка скрежетала по металлу так, что у Марины сводило зубы. — Ишь, разоралась. Соседи услышат, подумают, режут кого. Олег с работы придет голодный, как волк, а у тебя в холодильнике что? Зеленая жижа? Я это даже коту бы не дала, не то что здоровому мужику.
Марина сделала шаг вперед, шлепая босыми ногами по полу. Ей показалось, что даже подошвы прилипают к ламинату. Взгляд метнулся к раковине из искусственного камня — дорогой, бежевой, которую она выбирала три недели. Сейчас в ней плавали очистки свеклы, куски луковой шелухи и жирные разводы. А рядом, на белоснежной столешнице, лежала, истекая сукровицей, размороженная свинина. Красная лужа медленно подбиралась к стыку со стеновой панелью.
— Какая вам разница, что у нас в холодильнике?! — Марина задыхалась от возмущения и едкого дыма. — Я готовила суп-пюре из брокколи! На три дня! Я после смены, я устала как собака, я хотела просто поесть и лечь спать! А вы… вы просто пришли, пока я мылась, и устроили здесь свинарник!
— Свинарник был у тебя в кастрюле, — отрезала Тамара Ивановна, наконец соизволив повернуться. Её лицо лоснилось от жара, на лбу выступили капли пота, а передник, который она, видимо, нашла в шкафу — тот самый, подарочный, льняной — был уже заляпан бурыми пятнами. — Я твою баланду в унитаз спустила. И то, боялась, что засорится. Слизь какая-то болотная. Мужику мясо нужно, сила нужна. Он у тебя бледный ходит, смотреть страшно. В чем душа держится? В брокколи твоей? Тьфу.
Она сплюнула это «тьфу» с таким пренебрежением, словно Марина предлагала Олегу есть землю. Свекровь снова отвернулась к плите, сняла крышку с кастрюли, и кухню накрыло новой волной запаха — вареной капусты и старого сала. Этот запах был настолько густым, что его, казалось, можно было резать ножом.
Марина почувствовала, как к горлу подкатывает ком. Она посмотрела на глянцевые фасады верхних шкафов. На них, прямо на уровне глаз, уже блестели мелкие желтые брызги. Жир. Вездесущий, неистребимый жир, который Тамара Ивановна щедро разбрызгивала вокруг себя, как святую воду.
— Вы испортили мне кухню… — прошептала Марина, чувствуя, как гнев сменяется холодным бешенством. — Вы понимаете, сколько стоили эти фасады? Вы понимаете, что это не отмывается просто так? Зачем вы жарите на сале?! У нас есть масло!
— Масло твое — вода одна, не жарится на нем, а горит, — безапелляционно заявила свекровь, подхватывая шкварчащий кусок мяса вилкой и плюхая его обратно в масло, отчего во все стороны полетел новый фейерверк брызг. — На сале вкуснее. Натуральнее. Дед мой так ел, отец так ел, и Олег будет. А фасады твои… Тряпкой протрешь, не барыня. Развела тут музей, плюнуть некуда. Кухня должна работать, девочка, а не блестеть, как яйца у кота.
— Я не буду это протирать! — заорала Марина, теряя последние остатки самообладания. — И Олег это есть не будет! Мы не едим такое! У нас здоровое питание, вы это слышите или нет? Вы пришли без звонка, открыли дверь своим ключом, который вам дали на случай потопа, и устроили здесь диверсию!
— Диверсию? — Тамара Ивановна хмыкнула и, вытерев жирные руки прямо о бедра, уперла их в бока. — Я мать! Я пришла сына накормить, раз у жены руки не из того места растут. Ты бы спасибо сказала, что я у плиты стою, пока ты там намываешься по часу. Придет муж, а на столе — борщ, котлетки, пюрешечка. А не твое… пюре из травы.
Марина смотрела на эту женщину и видела перед собой не родственницу, а оккупанта. Врага, который захватил территорию и теперь устанавливает свои варварские законы. Кастрюля с борщом на плите угрожающе булькала, выбрасывая на эмаль плиты оранжевые капли. Сковорода чадила. А Тамара Ивановна стояла посреди этого хаоса с видом победителя, уверенная в своей правоте настолько, что это граничило с безумием.
— Вон, — тихо сказала Марина, чувствуя, как дрожат колени. — Убирайтесь вон. Сейчас же.
— И не подумаю, — спокойно ответила свекровь, снова берясь за лопатку. — Котлеты еще не дошли. Сырые внутри. Сядь, успокойся, выпей водички. Истеричка.
Это слово стало спусковым крючком. Марина поняла: разговоры кончились. Дипломатия умерла в тот момент, когда ее суп уплыл в канализацию. Она решительно шагнула к плите, не заботясь о том, что полотенце может соскользнуть.
— Не смейте меня трогать! И не смейте здесь командовать! — Марина отдернула руку, на которой остался жирный след от лопатки. Кожа горела не от удара, а от омерзения. — Выключите газ! Сейчас же!
— И не подумаю, — Тамара Ивановна, насупившись, словно бульдозер перед бетонной стеной, подцепила с тарелки шматок белого сала и с размаху плюхнула его на сковороду. — Суховато выходит, Олег так не любит. Ему надо, чтоб сок тек, чтоб хлебушком потом помакать. Учись, пока я жива, бестолочь.
Масло на сковороде взревело. Раскаленные брызги веером разлетелись во все стороны, достигая даже тех мест, которые Марина считала безопасными. Желтые, маслянистые капли, как шрапнель, ударили по фартуку из дорогой итальянской плитки — той самой, которую они с Олегом ждали под заказ два месяца. Той самой, каждый шовчик на которой Марина оттирала зубной щеткой, чтобы было идеально бело. Теперь там расплывались уродливые, глянцевые пятна, стекающие вниз, к столешнице.
В голове у Марины что-то щелкнуло. Громко, отчетливо, словно перегорел предохранитель, отвечающий за воспитание, уважение к старшим и элементарное самосохранение. Она увидела, как жир попал на хромированный смеситель, и мир сузился до размеров этой чертовой чугунной сковородки.
— Учитесь, говорите? — прошипела Марина. Её голос стал низким, вибрирующим от сдерживаемой ярости. — Ну, тогда смотрите внимательно. Урок окончен.
Она рванулась к плите. Тамара Ивановна, не ожидавшая такой прыти от обычно тихой невестки, попыталась закрыть собой конфорку, выставив вперед локоть, но Марина действовала на инстинктах. Она схватила край своего банного полотенца, обмотала им ладонь и вцепилась в ручку тяжелой, раскаленной сковороды.
— Ты что удумала?! А ну поставь! — взвизгнула свекровь, осознав, что происходит. Её глаза округлились, лицо пошло красными пятнами. — Это еда! Это деньги! Поставь, дура!
Но Марина уже не слышала. Мышцы напряглись, поднимая килограммы чугуна и мяса. Сковорода качнулась, жир плеснул через край, едва не ошпарив ноги, но Марина не остановилась. Резким рывком она развернулась к мойке.
— Вот как мы макаем хлебушком! — крикнула она и перевернула сковороду прямо в раковину.
Котлеты — румяные, почти готовые, источающие тот самый «мужской» аромат — с глухим шлепком упали на дно мойки из искусственного камня. Следом полилось кипящее масло. Марина, не теряя ни секунды, дернула рычаг смесителя до упора.
Ледяная вода ударила в раскаленный жир.
Эффект был подобен взрыву небольшой бомбы. Кухню мгновенно заволокло густым, сизым паром. Раздалось шипение, от которого заложило уши — звук умирающей надежды на ужин. Пар ударил в лицо, смешанный с мириадами мельчайших частиц жира, оседающих теперь вообще на всем: на волосах Марины, на её чистом полотенце, на окне, на шкафах.
— А-а-а-а! — завыла Тамара Ивановна, будто резали её саму, а не свинину. Она кинулась к раковине, не обращая внимания на облака пара. — Ироды! Продукты! Свинина парная! Я же на рынке с утра выбирала, лучшие куски! Ты что наделала, гадина?!
Марина смотрела в раковину. Зрелище было отвратительным. Вода, смешиваясь с жиром, мгновенно остужала его, превращая в белесые, застывающие хлопья, которые облепили коричневые комки мяса. Котлеты плавали в этой мутной жиже, напоминая утопленников в грязном пруду. Красивая, «вкусная» еда за секунду превратилась в помои.
— Спасать! Надо спасать! — бормотала свекровь, пытаясь засунуть руки прямо под струю воды, чтобы выловить хоть что-то.
— Не смейте! — рявкнула Марина. — Это мусор! В моем доме это — мусор!
Она оттолкнула руку свекрови. Тамара Ивановна, грузная, тяжелая женщина, пошатнулась, но устояла, вцепившись в край столешницы.
— Ты бесноватая! Тебя лечить надо! — орала она, брызгая слюной. — Мать старалась, жарила, спину гнула, а она… В унитаз, в раковину! Да чтоб у тебя руки отсохли!
Марина поняла, что сейчас её просто стошнит. От запаха мокрого, остывающего жира, от вида этой женщины, которая готова была жрать хоть из помойного ведра, лишь бы не признать поражение.
— Вон! — снова крикнула Марина.
Она развернулась к свекрови спиной, уперлась лопатками в её мягкую, необъятную грудь и начала толкать. Это было похоже на попытку сдвинуть с места шкаф, набитый старым тряпьем. Тамара Ивановна упиралась ногами, хваталась руками за дверной косяк, за ручки ящиков, но ярость придала Марине сил.
— Не трогай меня! Милицию вызову! — визжала свекровь, но шаг за шагом отступала к выходу из кухни. — Ты мне синяки оставишь! Олег увидит! Всё расскажу!
— Рассказывайте! Пусть видит! Пусть видит этот свинарник! — Марина толкала её, чувствуя спиной жар чужого, неприятного тела. — Выметайтесь из моей квартиры!
Она буквально выдавила Тамару Ивановну в коридор. Свекровь споткнулась о порожек, взмахнула руками, пытаясь удержать равновесие, и с грохотом налетела на обувницу. Кастрюли на плите продолжали кипеть, наполняя квартиру запахом перепревшей капусты, а из раковины все еще поднимался пар, но главный источник хаоса был, наконец, выдворен за периметр кухни.
Марина стояла в дверном проеме, тяжело дыша. Полотенце сползло, обнажив плечо, волосы слиплись от влажности. Она чувствовала себя грязной, оскверненной, словно её искупали в том самом борще.
— Ты за это ответишь… — прошипела Тамара Ивановна, поправляя сбившийся халат. В её глазах уже не было растерянности, только холодная, мстительная злоба. — Ты моего сына голодом моришь, а мать его из дома гонишь? Ну погоди…
В этот момент хлопнула входная дверь. Звук поворачивающегося ключа прозвучал как выстрел стартового пистолета перед новым этапом гонки на выживание.
— Олежа! — тут же изменила тон свекровь, и в её голосе зазвенели слезливые, жалобные нотки. — Сыночек! Пришел, родной! А нас тут убивают!
— Господи, чем так пахнет? — Голос Олега прозвучал из прихожей, и в нем не было ни тревоги, ни участия — только животное, почти первобытное предвкушение. — Котлеты? Мама? Ты здесь? А я думаю, что за запах с первого этажа стоит, слюной чуть не захлебнулся!
Он вошел в кухню, на ходу стягивая галстук, и замер. Картина перед ним была достойна кисти безумного художника. Его мать, раскрасневшаяся, с перекошенным от праведного гнева лицом, вжималась в дверной косяк, словно пыталась слиться со стеной. А посреди разгромленной кухни, окутанная клубами пара, стояла его жена — в съехавшем полотенце, с растрепанными волосами, похожая на валькирию после неудачной битвы. Но взгляд Олега скользнул мимо них. Он уперся в раковину.
Там, в мутной воде, среди ошметков жира, плавали они. Те самые котлеты, запах которых заставил его желудок сжаться в спазме голода еще в лифте. Свинина с чесночком, поджаристая корочка, которая сейчас размокала, превращаясь в склизкое нечто.
— Ты… — Олег медленно перевел взгляд на Марину. Его лицо начало наливаться дурной кровью, а в глазах, обычно спокойных и даже чуть равнодушных, зажегся нехороший огонек. — Ты что натворила? Это… это же еда.
— Это помои! — выкрикнула Марина, чувствуя, как внутри всё обрывается. Она ждала от него защиты. Ждала, что он увидит этот хаос, увидит её состояние и вышвырнет мать за дверь. Но он видел только котлеты. — Твоя мать устроила здесь свинарник! Она вылила мой суп! Она испортила столешницу! Посмотри на фартук, Олег! Посмотри на это жирное месиво!
— Суп? — переспросил он, скривившись. — Ту зеленую жижу, от которой меня пучит? Да слава богу, что вылила! Я мужик, Марина! Я работаю! Я хочу мяса, а не твоего силоса! Мать приехала, приготовила по-человечески, а ты…
— Олежа, сынок! — Тамара Ивановна, почуяв поддержку, тут же отлипла от косяка и бросилась к сыну, хватая его за рукав. — Я же как лучше хотела! Вижу, худой ты, бледный, одни глаза остались! Купила вырезку, самую лучшую, на рынке, у тети Вали! Думаю, пожарю, порадую… А она! Налетела, как фурия! Сковородкой меня чуть не прибила! Водой холодной всё залила! Продукты перевела, иродка!
Олег стряхнул руку матери, но не грубо, а скорее от нетерпения. Он шагнул к раковине, не сводя глаз с уничтоженного ужина.
— Ты совсем сдурела? — прорычал он, поворачиваясь к Марине всем корпусом. Теперь он нависал над ней, и она впервые за пять лет брака почувствовала физическую угрозу. — Мать кормит нас, старается, деньги свои тратит! А ты нос воротишь? Неблагодарная стерва! Тебе что, руки отвалятся спасибо сказать?
— Спасибо?! — Марина задохнулась от возмущения. — За то, что она вломилась в мой дом? За то, что она меня унижает? За то, что она превратила мою кухню в хлев?! Олег, очнись! Это не забота, это насилие!
— Заткнись! — рявкнул он так, что посуда в шкафу звякнула. — Хлев здесь у тебя в голове! Нормальная баба радовалась бы, что свекровь помогает! А ты только и знаешь, что свои диеты да ремонты! «Не трогай то, не ставь сюда»! Тьфу!
Он подошел к раковине вплотную. Марина с ужасом наблюдала, как он, не поморщившись, опускает руку прямо в жирную, остывающую воду. Он нащупал там самую крупную котлету, с которой уже слезла часть панировки, и достал её. С нее капала мутная жижа, куски размокшего лука прилипли к боку.
— Олег… не надо… — прошептала Марина, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. — Это же грязь… Это в раковине…
— Ешь сама свою траву! — огрызнулся он.
Он демонстративно, глядя Марине прямо в глаза, поднес мокрую, склизкую котлету ко рту и откусил огромный кусок. Жир потек по его подбородку, капая на белую рубашку, но он даже не вытерся. Он жевал с остервенением, чавкая, словно пытаясь доказать всему миру и этой стерильной кухне свое право быть животным.
— Вкусно! — прошамкал он с набитым ртом, и кусочки фарша полетели на пол. — Мама, очень вкусно! Не то что её пресная бурда! Настоящая еда!
Тамара Ивановна расплылась в улыбке, обнажив золотой зуб. Она смотрела на сына с умилением, словно он не ел отбросы из раковины, а декламировал стихи на утреннике.
— Кушай, сынок, кушай, — заворковала она, подходя ближе и поглаживая его по спине. — Я знала, что тебе понравится. Я еще нажарю! У меня там фарш остался! А эту… эту мы не спросим! Пусть жует свой салат, раз такая гордая!
Олег проглотил кусок, не жуя, и потянулся за второй котлетой. Он выуживал их из грязной воды одну за другой, складывая прямо на стол, на чистую скатерть, оставляя на ней жирные, мокрые пятна.
— Садись, мам, — буркнул он, указывая на стул. — Не слушай её. Ты у меня золотая. А она… перебесится. Жрать захочет — и из помойки достанет.
Марина смотрела на это пиршество безумия. Муж, которого она считала интеллигентным человеком, сидел перед ней с жирными руками, в пятнах, и пожирал мокрое мясо, выловленное из стока. Его мать стояла рядом, победоносно скрестив руки на груди, и смотрела на невестку, как на пустое место.
В этот момент в Марине что-то умерло. Не любовь, не уважение — это исчезло еще раньше. Умерла надежда. Надежда на то, что это просто недоразумение, что они люди, с которыми можно договориться. Перед ней сидели не люди. Перед ней сидело два желудка на ножках, для которых кусок жареной свинины был важнее человеческого достоинства, важнее чистоты, важнее её чувств.
— Приятного аппетита, — тихо сказала она. Голос был чужим, деревянным.
Олег даже не посмотрел на нее. Он был занят — отрывал зубами кусок мяса, который не дожарился внутри и был розовым.
— Иди отсюда, — бросил он, не переставая жевать. — Не порти нам ужин своим кислым видом. Иди в комнату, подумай над своим поведением. Может, поумнеешь.
Тамара Ивановна хихикнула, прикрыв рот ладошкой.
— Вот именно, Мариночка. Иди, проветрись. А мы тут с сыночком посидим, поговорим. Давно не виделись нормально, без твоих истерик.
Марина медленно отступила назад, к шкафчику под мойкой. Там, за белой дверцей, стояла бытовая химия. Много химии. Она любила чистоту. Она любила, когда всё блестит. И сейчас она поняла, что в этой кухне есть только один способ навести настоящий порядок. Единственный способ смыть эту грязь, которая въелась не в поверхности, а в саму суть их жизни.
— Я не пойду, — сказала она, и в её голосе зазвенела сталь. — Я здесь еще не закончила. Уборка только начинается.
Она распахнула дверцу шкафчика.
— Я не пойду, — повторила Марина, и её голос прозвучал на удивление спокойно, даже буднично. Так говорят не с любимым мужем, а с назойливым коммивояжёром, которому уже десятый раз объясняют, что пылесос не нужен. — Я здесь еще не закончила. Уборка только начинается.
Она медленно, смакуя каждое движение, распахнула дверцу шкафчика под мойкой. В нос ударил резкий, химический запах бытовой химии — её арсенал, её верные солдаты в борьбе за стерильность, которую эти двое так варварски растоптали. Рука привычно легла на холодный пластик бутылки с самым агрессивным жироудалителем. «Для самых стойких загрязнений», гласила этикетка. Марина усмехнулась. То, что сейчас происходило на её кухне, было именно таким загрязнением. Въевшимся. Токсичным.
Олег продолжал жевать, чавкая и не сводя с жены мутного взгляда. Жир стекал по его подбородку, капая на стол, но он словно не замечал этого, упиваясь своей властью и маминой стряпней. Тамара Ивановна победоносно ухмылялась, подкладывая сыночку салфетку, словно заботливая наседка.
— Что, налюбоваться не можешь? — прошамкал Олег с набитым ртом. — Учись, пока мать жива. Может, поймешь, как мужика ублажать надо. А то всё свои диеты, тьфу…
Марина не ответила. Она молча открутила крышку. Едкий запах щёлочи мгновенно вырвался наружу, перебивая вонь пережаренного лука. Она шагнула к раковине, где в остывающей воде плавали остатки «ужина».
— Ты чего это? — насторожилась Тамара Ивановна, почуяв неладное.
— Дезинфекция, — коротко бросила Марина.
И перевернула бутылку. Густая, ядовито-прозрачная жидкость хлынула в раковину, прямо на котлеты, которые Олег еще не успел выловить. Химия вступила в реакцию с жиром мгновенно. Раздалось шипение, пошла пена. Запах стал невыносимым, разъедающим глаза.
— Ты что делаешь, дура?! — взревел Олег, вскакивая со стула. Котлета выпала из его рук, шлепнувшись обратно в эту химическую жижу. — Это же еда!
— Это не еда, — Марина повернулась к плите. Там, в огромной кастрюле, всё еще булькал жирный, красный борщ. — Это биологические отходы. А отходы надо утилизировать.
Она плеснула щедрую порцию средства прямо в кипящее варево. Пена мгновенно поднялась шапкой, переливаясь через край, шипя на конфорке, заливая эмаль. Едкий пар ударил в потолок.
— А-а-а! — заверещала свекровь, хватаясь за сердце. — Отравила! Борщ отравила! Сыночка, она же нас со свету сжить хочет! Ведьма!
Олег стоял, побагровев, сжимая кулаки. Вены на его шее вздулись. Он выглядел как разъяренный бык, но Марина больше не боялась. Она видела перед собой не мужчину, а чужого, неприятного человека с сальными губами и пустыми глазами.
— Жри! — вдруг заорала она, швыряя пустую бутылку в угол. Пластик с грохотом отскочил от стены. — Жри теперь! Ты же любишь из помойки! Давай, черпай! С химией еще вкуснее, чище будет! Ну?!
Она схватила со стола тарелку с уже надкусанными котлетами, которую Олег успел наполнить, и, не глядя, плеснула на неё остатки из другой бутылки — средства для чистки унитазов, которое стояло тут же, на столешнице. Ярко-синяя жидкость залила серое мясо, превращая его в сюрреалистичное, несъедобное месиво.
— Приятного аппетита! — рявкнула Марина.
Олег задохнулся от ярости и вони. Он замахнулся, готовый ударить, но что-то в глазах жены — абсолютно ледяное, мертвое спокойствие — остановило его руку. Он понял: ударит — и она его сожжет. Не фигурально. Она сейчас была способна на всё.
— Ты… ты больная, — прохрипел он, отступая на шаг и вытирая жирные губы рукавом рубашки. — Тебя в дурку надо. Стерва.
— Пошла вон отсюда! — взвизгнула Тамара Ивановна, пытаясь спасти кастрюлю, но тут же отдернула руку, обожженную химическим паром. — Испоганила всё! Продукты! Труд!
— Это моя квартира, — тихо, но отчетливо произнесла Марина. — И моя кухня. И я здесь навожу порядок. А вы… вы оба — грязь. Жирная, липкая грязь, которую я годами пыталась отмыть, но вы въелись намертво.
Она обвела взглядом кухню. Хаос был тотальным. Пол залит водой и пеной, на столе — синие котлеты, на плите — пенящийся борщ. Воздух был отравлен настолько, что дышать было больно. Но Марине казалось, что это самый чистый воздух, который она вдыхала за последние годы. Это был запах свободы. Свободы от необходимости терпеть, угождать и смотреть, как её жизнь превращают в свинарник.
— Я ухожу в спальню, — сказала она, глядя сквозь мужа. — Чтобы через десять минут здесь не было ни вас, ни вашей вони. А если останетесь — я залью хлоркой всю квартиру. Вместе с вами. И поверьте, рука у меня не дрогнет.
Она развернулась и пошла прочь из кухни. Спина была прямой, как струна. Сзади слышался кашель, проклятия свекрови и растерянное мычание Олега, который так и не понял, что произошло. Он всё еще смотрел на свои синие котлеты, не в силах осознать, что ужин окончен. Окончен навсегда.
Марина вошла в комнату и плотно закрыла за собой дверь. Щелчок замка прозвучал как выстрел в тишине. Она не плакала. Слез не было. Было только гулкое, пустое ощущение чистоты внутри. Она села на кровать, посмотрела на свои руки — они всё еще пахли хлором и «лимоном». Она знала: этот запах теперь не отмыть никогда. Как и то, что она увидела сегодня на кухне.
За дверью, в коридоре, начался какой-то шум, звон посуды, но это её больше не касалось. Это был шум из другой жизни, где люди едят из раковины и считают это нормой. А в её мире теперь будет тихо. И, главное, стерильно.
Марина легла на покрывало, закрыла глаза и впервые за вечер глубоко вздохнула, чувствуя, как химический ожог в носоглотке выжигает последние остатки жалости к этим людям. Уборка прошла успешно…
