— Валера, ты хоть посмотрел, что я купила? Там в холодильнике уже не помещается ничего, — сказала Нина Сергеевна, не оборачиваясь. Она разматывала шарф у зеркала в прихожей, пальцы не слушались.
— Я занят, — отозвался Валерий Петрович из комнаты. Слышно было, как он щёлкает пультом. — Ты долго?
— Три автобуса, Валера. Три. С двумя сумками. Там картошка пять кило, там грудинка, там зелень. Ты хоть спросил бы, помочь донести.
— Так ты уже дошла.
Нина Сергеевна сняла плащ, старый бежевый, с вытянутыми карманами, повесила на крючок. Прошла на кухню. Сумки стояли у холодильника, нижняя ручка прорезала ладонь до белого следа, след ещё не прошёл. Она посмотрела на него, потом на сумки, потом начала разбирать.
— Народу придёт сколько? — крикнул Валерий Петрович.
— Двенадцать человек, я же говорила.
— Говорила, но я не уверен насчёт Коноваловых. Они, может, не приедут.
— Приедут. Галя уже звонила, спрашивала, во сколько приходить.
Он появился в дверях кухни. Шестьдесят лет на следующей неделе, хотя сегодня юбилей праздновали заранее, в субботу, чтоб народ не тащился в будни. Нина Сергеевна видела его лицо краем глаза. Вид у него был такой, будто он зашёл проверить, как идёт работа на объекте, который его не касается, но за который он отвечает.
— Холодец поставила?
— Вчера ещё.
— И как?
— Застыл нормально. Стоит в погребе.
— Только ты туда какой-то лавровый листик положила в прошлый раз, и был привкус.
— Валера, я готовлю холодец тридцать лет.
— Я просто говорю.
— Я слышала.
Он постоял ещё немного, потом ушёл. Нина Сергеевна выложила зелень в раковину, открыла воду. Петрушка была свежая, с рынка, пахла землёй и чем-то острым. Она держала пучок под струёй, смотрела, как вода смывает песок.
Деньги в кошельке кончились вчера. Сегодня утром она платила карточкой «Призмабанка», кредитной, той самой, которую взяла год назад на ремонт ванной. Ремонт так и не сделали. Деньги ушли на разное. Теперь там лежало семь тысяч долга, и сегодня она добавила ещё три с половиной. Мясо, рыба, два торта из «Сладкого уголка», вино для гостей, шампанское для тоста.
— Нин, — снова из комнаты, — а скатерть белая есть? Надо чтоб красиво было.
— В шкафу, на второй полке.
— Сама достань, ты там знаешь где.
Нина Сергеевна перестала мыть зелень. Постояла секунду. Потом вытерла руки о полотенце и пошла в комнату.
Скатерть лежала ровно там, где она и сказала, на второй полке, сложенная аккуратно, ещё со времён, когда мать Нины приезжала на Новый год. Нина достала её, вынесла, положила на стол.
— Вот.
— Погоди, не клади просто так, надо выгладить сначала. Там вон складки.
— Выгладю.
— И вот это убери, — он кивнул на полку с книгами, — некрасиво стоит. Гости же смотрят.
— Куда убрать?
— Ну в спальню или куда-нибудь. Ты что, сама не знаешь?
Нина Сергеевна смотрела на полку с книгами. Там стояли её книги, несколько штук Валериных, словарь, старые журналы «Работница», которые она собирала с молодости. Полка как полка. Стояла здесь двадцать восемь лет.
— Не буду убирать, — сказала она.
— Чего?
— Полка нормально стоит. Убирать не буду.
Он посмотрел на неё удивлённо, как смотрят на человека, который вдруг заговорил на чужом языке.
— Нина, у нас сегодня праздник. Двенадцать человек придут. Надо чтоб прилично выглядело.
— Выглядит прилично. Иди, Валера.
Она вернулась на кухню. За спиной было тихо, потом снова щёлкнул пульт.
Плита разогревалась медленно, третья конфорка грела неравномерно, Нина уже два года просила поменять, Валерий Петрович всякий раз говорил, что разберётся. Она приноровилась, ставила кастрюлю чуть наискось, так грелось ровнее. Лук резала на разделочной доске с трещиной посередине. Запах пошёл сразу, густой, чуть сладкий, как всегда бывает от пережаренного лука, когда он начинает темнеть по краям.
Нина Сергеевна работала бухгалтером в районном архиве, двадцать два года на одном месте. Зарплата была небольшая, но стабильная, плюс иногда подрабатывала, помогала соседке Люде с декларациями. Валерий Петрович занимался снабжением на заводе металлоконструкций, зарабатывал прилично, по меркам их города. Деньги в семье всегда были общими формально. Фактически Нина давно перестала понимать, куда уходит его часть. На вопросы он отвечал уклончиво, говорил: вложил, отложил, дал в долг Серёге, заплатил за что-то. Она переставала спрашивать. Брала своё, тратила на еду, на коммунальные, на подарки свекрови Зинаиде Афанасьевне в каждый праздник.
Свекровь жила одна в старой хрущёвке на улице Строителей, восемьдесят лет в этом году. Женщина крепкая, с мнением обо всём, особенно о невестке. Нина Сергеевна возила ей продукты раз в две недели, вызывала врача, когда надо было, сидела с ней после больницы. Зинаида Афанасьевна принимала это как должное и при гостях любила говорить, что сын у неё золотой человек.
Грудинка шла в духовку. Нина натёрла её чесноком и солью ещё с вечера, теперь обмотала фольгой, поставила в форму.
— Нин, там мама звонила, — крикнул Валерий Петрович.
— Что говорит?
— Спрашивает, во сколько её забрать.
— В шесть, как договорились.
— Она хочет в пять. Говорит, хочет помочь.
Нина Сергеевна закрыла духовку. Повернулась к двери.
— Пусть приезжает в шесть, Валера. Помощи от неё не будет, будут советы. Я одна не справлюсь ещё и с советами.
— Она пожилой человек.
— Я знаю. В шесть.
Молчание. Потом:
— Я ей так и скажу.
— Скажи.
Она взялась за следующую кастрюлю. Там был рис, на гарнир. Промывала под холодной водой, мутная вода сливалась, становилась чище с каждым разом. Нина считала про себя, сколько раз промыть. Семь раз, мать учила. Она всегда мыла семь.
Пиджак Валерия Петровича висел на спинке стула у кухонного стола. Он бросил его там утром, когда приходил за кофе. Нина не убрала, не стала убирать. Пусть сам уберёт. Пиджак был новый, серый в мелкую клетку, купленный специально к юбилею. Нина ещё думала, что он хорошо смотрится, когда выбирали в магазине. Теперь просто висел, немного сполз, один карман вывернулся наружу.
Из вывернутого кармана торчал краешек бумаги.
Нина не обратила внимания. Поставила кастрюлю с рисом на плиту. Пошла к холодильнику за маслом. Вернулась. Снова мимо стула. Бумага торчала, загнутая на сгибе, с каким-то синим штампом.
Она взяла её. Просто потому что карман был вывернут, надо было убрать.
Развернула.
Договор о намерениях. Покупка недвижимости. Объект: студия, улица Гагарина, дом восемь, квартира пятнадцать. Площадь двадцать два квадратных метра. Продавец — Митрохин Сергей Иванович. Покупатель — Мезенцев Валерий Петрович. Дата договора: пятнадцатое октября. Задаток внесён. Сумма задатка: двести восемьдесят тысяч рублей.
Нина Сергеевна перечитала. Медленно. Потом ещё раз. Улица Гагарина, восемь, квартира пятнадцать. Она знала этот дом. Стоял через два квартала от хрущёвки на улице Строителей.
На кухне пахло луком. Рис начинал закипать.
Она положила договор на стол. Отошла к плиту. Убавила огонь под рисом. Постояла. Потом взяла договор снова.
Двести восемьдесят тысяч. Это был задаток. Значит, вся сумма больше. Они копили на ремонт дачи четыре года. Откладывали вместе, иногда она больше, иногда он. Она точно знала: там лежало триста двадцать тысяч. Она сама последний раз пополняла в августе, добавила двенадцать тысяч из своей зарплаты.
Она услышала шаги. Валерий Петрович зашёл на кухню за чашкой.
— Рис уже варится? Не переваривай, терпеть не могу клёклый.
— Валера.
Он тянулся к шкафчику с чашками. Обернулся.
Нина держала договор. Смотрела на него.
Он увидел. Что-то изменилось в его лице, быстро, как тень от облака по стене.
— Что это? — спросила Нина Сергеевна.
— Откуда ты взяла?
— Из кармана выпало. Что это, Валера?
Он взял чашку, налил себе воды из чайника. Медленно. Не торопился.
— Это документ.
— Я вижу, что документ. Договор на покупку квартиры. Для кого квартира?
— Нина, сейчас не время.
— Для кого квартира?
Он поставил чашку. Развернулся к ней полностью.
— Для мамы. Ей уже восемьдесят. Ей надо жить рядом, чтоб мы могли помогать. Ты же сама говоришь, что далеко ездить.
— Я говорю, что далеко ездить, потому что я езжу. Ты не ездишь почти никогда.
— Нина.
— Откуда деньги?
Пауза. Он смотрел в сторону.
— Со счёта.
— С какого счёта?
— С нашего. С общего.
Нина Сергеевна положила договор на стол. Не бросила, именно положила, аккуратно, без лишнего движения. Голос у неё был ровный.
— Там лежало триста двадцать тысяч. Мы копили четыре года. На дачу. Ты помнишь, как мы копили? Я помню. Каждый месяц откладывала. Четыре года, Валера.
— Нина, мать важнее дачи.
— Ты спросил меня?
— Что?
— Ты спросил меня, прежде чем взять наши общие деньги и внести задаток за чужую квартиру? Ты открыл рот и сказал мне: Нина, я хочу купить студию маме? Ты это сделал?
Он молчал.
— Валера, ты это сделал?
— Ты бы начала возражать.
— Значит, нет. Значит, ты просто взял. Снял со счёта и внёс задаток. Молча. Без разговора.
— Это не чужая квартира, это для матери. Ты что, против того, чтоб старый человек имел нормальное жильё?
— У неё есть жильё. Хрущёвка на Строителей. Она там живёт пятьдесят лет.
— Там сырость. Там плохие соседи. Там далеко от нас.
— Ты хоть раз был там в этом году? Хоть раз?
Он сделал жест рукой, такой знакомый жест, которым отмахивались от несущественного.
— Нина, не надо сейчас устраивать концерт. У нас через три часа придут люди. Двенадцать человек. Мой юбилей. Ты понимаешь это слово? Юбилей. Потом поговорим.
— Потом поговорим, — повторила Нина Сергеевна.
— Да. Потом. Всё убери со стола, чтоб этого не было видно.
— Не уберу.
Он смотрел на неё. Потом сказал другим тоном, тише, почти примирительно:
— Нин, ну ты что. Это же мать. Мать одна. А жена, ну, жена обязана понимать такие вещи.
— Я обязана?
— Ну не в том смысле. Ты умная женщина, ты понимаешь. Мать важна. Дача подождёт. Сделаем потом ремонт, накопим ещё.
— Накопим ещё, — снова повторила она. Тихо, без интонации.
— Да. Накопим. Два года, может три.
— Мне пятьдесят пять, Валера. Я уже три года три раза копила. На ванную, на дачу, ещё раньше на машину. Деньги всегда куда-то уходили. Всегда. Ты понимаешь, что я говорю?
— Нин.
— Я три раза копила и три раза ни на что не накопила.
— Ты сгущаешь.
— Может быть. Но договор вот он. И деньги взяты. И меня не спросили.
Он снова сделал этот жест рукой.
— Ладно, хорошо, я должен был сказать заранее. Признаю. Но сейчас не время. Сейчас мне надо, чтоб ты собралась, переоделась прилично и встречала гостей нормально, а не с таким лицом.
— С каким лицом?
— С вот таким. Как будто тебя обидели.
Нина Сергеевна долго смотрела на него. Потом молча повернулась к плите.
— Нина.
— Иди, Валера. Мне готовить надо.
— Ты слышала меня? Держи лицо. Это мой праздник, и я не хочу никаких сцен.
— Иди.
Он постоял ещё. Потом ушёл. Половица под ковром скрипнула, как всегда скрипела под его шагом.
Нина Сергеевна убавила огонь под кастрюлей. Достала из ящика нож. Начала резать морковку для салата. Морковка была твёрдая, крупная, нож шёл с усилием. Руки у неё не дрожали. Пальцы были белые там, где вчера резала ручка сумки, и ещё белые на косточках, там, где сжимала нож.
Гости начали собираться в половину седьмого. Первыми пришли Коноваловы, Лёша и Галя, принесли коньяк и торт в коробке. За ними Сёмины, потом молодая пара, племянник Валерия Петровича с девушкой, имя которой Нина никак не могла запомнить. Потом Светлана Ивановна из бухгалтерии завода, куда Нина однажды подрабатывала, давняя знакомая. Потом ещё несколько человек, соседи, бывший сослуживец.
Зинаиду Афанасьевну привезли в шесть, как договорились. Она приехала в белой блузке с кружевным воротничком, с сумочкой на цепочке, важная и довольная. Нина встретила её в прихожей, помогла снять пальто. Свекровь осмотрела прихожую, потом заглянула в кухню.
— Запах хороший, — сказала Зинаида Афанасьевна. — Это ты грудинку запекла?
— Она.
— Ну ладно. Только в прошлый раз суховато было. Ты с фольгой?
— С фольгой.
— Тогда должна быть сочная. Посмотрим.
Нина не ответила. Пошла на кухню.
Стол получился хорошим, этого не отнять. Она умела накрывать столы. Холодец с хреном, грудинка тонко нарезанная, салат с крабовыми палочками, который Валерий Петрович любил с молодости, малосольные огурцы своего засола, хлеб белый и чёрный, зелень горкой в двух тарелках. Рис на гарнир, красная рыба, купленная по акции в «Мятёрочке». Два торта стояли на холодильнике, укрытые плёнкой.
Гости расселись, зашумели, налили. Валерий Петрович сидел во главе стола, красный от удовольствия, в серо-клетчатом пиджаке. Рядом с ним Зинаида Афанасьевна, слева. Нина Сергеевна сидела с другого торца. Фартук она ещё не сняла, только перевязала спереди на бок.
— Нина, садись уже, всё успеешь, — сказала Галя Коновалова.
— Сейчас.
Она вышла ещё раз на кухню, принесла хлеб, потому что Семин уже потянулся за чёрным и взял последний кусок. Поставила корзинку. Сама наконец села.
Тосты шли один за другим. Лёша Коновалов говорил про мужество и опыт, смеялся над своими шутками, Валерий Петрович хохотал в ответ. Племянник поднял рюмку за дядю, сказал что-то про семью и здоровье. Светлана Ивановна вспомнила, как Валерий Петрович однажды выбил премию всему цеху. Все снова смеялись.
Нина Сергеевна пила воду. Рюмку она взяла для вида, чуть пригубила в самом начале и больше не трогала. Она смотрела на стол, на знакомые тарелки с синей каёмкой, купленные в девяносто третьем году, на скатерть с глажеными складками, на руки гостей, которые тянулись к грудинке и хвалили, что сочная.
— Вкусно, Нина, как всегда, — сказала Галя.
— Стараюсь.
— Ты умница, я всегда говорю. У Нины руки золотые.
— Это точно, — сказал Валерий Петрович, не глядя на жену.
Зинаида Афанасьевна отложила вилку. Встала, опираясь на край стола. Взяла рюмку. Все притихли: восемьдесят лет, бабушка говорит.
— Я хочу сказать за сына своего, — начала она, голос ещё крепкий, с хрипотцой. — Вырастила я его одна, без отца, сами знаете. Трудно было. Но вырос хорошим человеком. Работящим, добрым, щедрым. Вот недавно, — она сделала паузу, торжественно, как делают, когда у них есть что сказать, — недавно он мне подарок сделал. Большой подарок. Квартиру купил, чтоб я поближе к ним была. Студию хорошую. Вот какой у меня сын. Щедрый. За Валеру!
Гости зашевелились, зашумели.
— Вот это да.
— Молодец, Валера.
— Уважаю.
Лёша Коновалов хлопнул Валерия Петровича по плечу. Тот расплылся, поднял рюмку.
Нина Сергеевна сидела не двигаясь. Она смотрела на Зинаиду Афанасьевну. Потом посмотрела на мужа. Он смотрел на неё, секунду, с предупреждением в глазах. Держи лицо. Это его слова. Держи лицо.
Она медленно встала.
— Нина, ты куда? — негромко сказал Валерий Петрович.
Она не ответила. Взяла свой стакан с водой. Голос у неё был спокойный, без дрожи, просто очень тихий, так что в конце стола пришлось чуть наклониться, чтоб услышать.
— Хочу добавить, раз уже говорим про квартиру, — сказала Нина Сергеевна. — Зинаида Афанасьевна говорит, что Валера купил студию. Это правда. Только деньги на эту студию были наши общие. Четыре года мы с Валерой копили на ремонт дачи. Я откладывала из своей зарплаты, он откладывал, копили вместе. Триста двадцать тысяч. Он снял со счёта и внёс задаток без моего ведома. Вот откуда взялась щедрость.
За столом стало тихо.
— Нина, — сказал Валерий Петрович. Голос у него был низкий, предупреждающий.
— Я не кричу, Валера. Просто говорю правду. Раз тут уже пьют тосты о щедрости, пусть люди знают, за чей счёт щедрость. За мой счёт. За счёт нашего общего бюджета, о котором я не была поставлена в известность.
— Да ты что такое говоришь, — произнесла Зинаида Афанасьевна, тихо, но очень отчётливо.
— Говорю то, что есть, Зинаида Афанасьевна. Вы хорошую жизнь прожили, вас обслуживали всегда хорошо. Продукты, врачи, лекарства. Это я возила. Не Валера. Но тост за Валеру, это правильно. Традиция у нас такая.
Галя Коновалова смотрела в тарелку. Светлана Ивановна смотрела в сторону. Племянник крутил рюмку в руках.
— Нина, прекрати, — сказал Валерий Петрович. Резко.
— Уже прекратила. Всё сказала.
Она поставила стакан на стол. Развязала фартук, тот, что был перевязан на бок. Сняла. Аккуратно положила на спинку своего стула. Вышла из комнаты.
В спальне она достала из шкафа свой старый бежевый плащ. Надела его прямо на нарядную блузку. Шарф взяла в прихожей, намотала быстро. Сумку, ту, что поменьше, с документами и кошельком, сняла с верхней полки.
Дверь в комнату была приоткрыта. Оттуда доносился тихий гул, несколько голосов, разом, неразборчиво. Потом голос Валерия Петровича, громче:
— Не обращайте внимания. Нервы. Сядем, выпьем.
Нина Сергеевна вышла в прихожую. Обулась. Взялась за ручку двери.
Замок щёлкнул сухо. Дверь хлопнула.
Лестница была холодная. Она шла вниз, не торопясь, держась за перила, потому что шла в праздничных туфлях на небольшом каблуке. Снизу в подъезд дул сквозняк. Пахло кошачьим лотком с третьего этажа, старой штукатуркой, осенью.
На улице было темно. Октябрь, седьмой час. Она дошла до остановки, постояла, поняла, что автобуса ждать долго. Пошла пешком.
Телефон зазвонил через десять минут. Валерий Петрович. Она посмотрела на экран. Убрала телефон в карман. Пошла дальше.
В первую неделю она жила у Люды, соседки. Люда была женщина тактичная, вопросов не задавала, постелила в маленькой комнате, принесла чаю. Нина спала много, по двенадцать часов, просыпалась, смотрела в потолок, снова засыпала. Она не плакала. Просто очень хотела спать.
Валерий Петрович звонил каждый день. Сначала по нескольку раз. Она не брала трубку. На третий день пришло сообщение: «Приходи, пельмени закончились». Она прочитала. Убрала телефон. Люда принесла ей борщ в миске и хлеб, и они сидели на маленькой кухне и молчали, и это было хорошо.
На второй неделе Нина нашла объявление. Однокомнатная квартира, улица Лесная, четвёртый этаж, мебель есть, холодильник есть, пятнадцать тысяч в месяц. Позвонила, договорилась, съездила посмотрела. Квартира была небольшая, с обоями в блёклый цветочек и окном, которое выходило во двор с тополями. Облупившаяся плитка на кухне, мутноватое зеркало в прихожей. Но паркет был целый, и батареи уже грели.
— Возьму, — сказала она хозяйке, женщине лет шестидесяти пяти, в тёплой кофте.
— Надолго?
— Пока не знаю.
— Ну и ладно. Деньги вперёд, и живите.
Нина заплатила с той же карточки «Призмабанка». Там уже было девятнадцать тысяч долга. Ничего, разберётся.
В первый вечер в своей снятой квартире она сварила гречку, поела, вымыла тарелку. Потом разобрала сумку, развесила вещи. У неё было немного, взяла только самое нужное, пока Валерия Петровича не было дома. Ключи от той квартиры, от квартиры, где они прожили двадцать восемь лет, она оставила на кухонном столе рядом с договором. Договор так и лежал там, она его не убирала.
Телефон снова звонил. Она смотрела на экран, потом клала на тумбочку экраном вниз.
На третьей неделе пришло сообщение от Гали Коноваловой: «Нина, ты как? Мы переживаем». Нина ответила: «Нормально, Галь. Спасибо». Больше ничего. Галя написала ещё раз: «Позвони, если что». Нина написала: «Хорошо».
Валерий Петрович позвонил в среду вечером, она взяла трубку случайно, телефон лежал рядом и она нажала не на ту кнопку.
— Нина.
— Да.
— Ты где?
— Не важно.
— Как не важно. Ты жена моя или нет?
— Пока да. Юридически.
— Нина, ты дурью маешься. Приходи. Я говорю, ладно, был неправ, не сказал тебе про деньги. Ну бывает. Двадцать восемь лет живём, и вот так из-за денег.
— Не из-за денег.
— А из-за чего?
Она помолчала.
— Из-за всего. Из-за того, как ты со мной разговариваешь. Из-за того, что я таскаю сумки, а ты смотришь пульт. Из-за того, что мать твоя живёт хорошо, а меня ты не спрашиваешь ни о чём. Из-за того, что у тебя юбилей, а я расплатилась кредитной картой. Из-за многого, Валера.
— Вот видишь, как ты. Копила обиды.
— Не копила. Просто жила.
— Нина, ну приходи. Как мы так-то.
— Я подумаю.
— Думай, думай. Только долго не думай. Мне тут неудобно одному.
Она нажала кнопку отбоя. Положила телефон.
В пятницу Зинаида Афанасьевна позвонила сама. Нина удивилась, свекровь почти никогда не звонила первой.
— Нина, это Зинаида Афанасьевна.
— Слушаю.
— Ты вот что. Ты напрасно так сделала. При людях. Это нехорошо.
— Я знаю, что нехорошо. Но иначе я не умею.
— Валера переживает.
— Ему полезно.
— Нина.
— Зинаида Афанасьевна, я вас уважаю. И вы знаете это. Двадцать восемь лет я к вам езжу, и лекарства вожу, и доктора вызываю. Я не жалею об этом. Но про квартиру скажу: это неправильно. Это неправильно, что он взял наши деньги без моего согласия. Студия для вас, я понимаю. Но эти деньги мои тоже. Половина точно моя.
Пауза.
— Ну… он хотел сюрприз.
— Мне сюрпризы за мой счёт не нужны.
Зинаида Афанасьевна помолчала ещё. Потом сказала:
— В студии сырость немного. По углам. Валера обещал разобраться.
— Он разберётся.
— Ты думаешь?
— Не знаю. Но это уже ваши с ним дела.
Она попрощалась, аккуратно, без грубости. Нажала отбой. Поставила чайник.
Прошёл месяц. Нина Сергеевна приноровилась к новому распорядку. Утром вставала в семь, варила кашу на одну порцию, пила кофе. Ездила на работу, в архив, привычным маршрутом, только теперь без пересадки, с Лесной было удобнее. После работы ходила в магазин, брала мало, на себя одну, и это было странно поначалу, брать одну пачку масла, одну булку хлеба, полкило картошки.
По вечерам читала. У неё было несколько книг из тех, что взяла с полки, которую Валерий Петрович хотел убрать. Она смотрела на них с тихим удовольствием: вот они, стоят на подоконнике, никто не говорит, что некрасиво.
Иногда звонила Люда, спрашивала как дела. Иногда Галя. Нина отвечала коротко, что нормально. Это было правдой.
Валерий Петрович написал в конце ноября: «Развод будем оформлять?» Она не ответила сразу. Посмотрела на сообщение, закрыла телефон, пошла на кухню, сварила суп. Потом, вечером, написала: «Надо поговорить о деньгах сначала». Он написал: «Каких деньгах». Она написала: «Ты знаешь каких». Он больше не ответил в тот день.
Ноябрь выдался холодный. Деревья во дворе с тополями облетели рано, теперь стояли голые, чёрные на сером небе. Батарея в комнате грела хорошо, даже немного чересчур, Нина открывала форточку на ночь. В квартире пахло чужим жильём, но это постепенно проходило. Она купила маленький фикус в горшке, поставила на подоконник. Полила.
В первый день декабря утром шёл снег. Нина Сергеевна стояла у окна в кухне с кружкой кофе. Снег шёл крупный, мягкий, ложился на подоконник снаружи, на крыши соседних домов, на голые ветки тополей. Двор был пустой, только кот сидел под козырьком соседнего подъезда и смотрел на снег.
Было холодно, это она чувствовала, потому что форточка была открыта чуть-чуть, тянуло свежестью. Спина не болела. Руки не болели. Ничего не резало ладони. Она никуда не спешила, потому что было воскресенье.
Телефон лежал на столе. Он не звонил. Нина Сергеевна смотрела на снег.
За окном было зимнее утро, и ей было холодновато, и кофе был горячий, и она никому ничего не должна. Ни пельменей, ни холодца. Ни фартука. Ни улыбки.
Кот под козырьком поднялся, встряхнулся и ушёл куда-то за угол.
Нина Сергеевна долила кофе. Осталась у окна.
