— Ты вчера сказал, что будешь свободен в пятницу. Сегодня пятница.
— Вера, ну послушай. Там у Димки день рождения, я совсем забыл.
— Какого Димки?
— Ну, двоюродный брат жены. Неловко отказать, понимаешь.
— Нет. Не понимаю.
— Вера…
— Уже три года, Андрей. Три года по одной схеме. Сначала ты обещаешь, потом появляется Димка. Или корпоратив. Или у Кирюши температура. Или в машине что-то стучит и надо ехать в сервис.
— Ты всё упрощаешь.
— Я не упрощаю. Я собираю паззл три года подряд. И картинка давно сложилась.
Пауза. Слышно было, как на его стороне работает телевизор. Там было тепло, и пахло едой, и кто-то ходил по кухне в тапочках. Она это знала не потому, что видела. Она это знала, потому что слишком хорошо научилась слышать фон его звонков.
— Ты же знаешь, что я люблю тебя, — сказал он наконец. Голос стал мягче, почти нежным. Таким голосом он умел убирать всё лишнее.
Вера посмотрела в окно. Восьмой этаж, ноябрь, мокрый асфальт внизу блестит от фонарей. Хорошая квартира. Дорогая. Два года назад она сама выбирала отделку, сама ездила в магазин за плиткой для ванной. Кухонный гарнитур заказывала в Германии, матовый белый, без ручек. Всё правильно, всё на месте. И совершенно пусто.
— Ладно, — сказала она. — Езжай к Димке.
— Ты не злишься?
— Нет.
Она не злилась. Это было хуже злости. Это было что-то плоское и спокойное, как лёд под снегом. Снаружи не видно, а наступишь. и провалишься.
Она повесила трубку и долго стояла у окна. Потом налила себе чай, который остыл, пока она разговаривала, и выпила холодным. Поставила чашку в раковину. Посмотрела на неё. Одна чашка. Всегда одна.
Вера Николаевна Сазонова. Сорок восемь лет. Финансовый аналитик в строительной компании. Хорошая работа, неплохая зарплата, эта квартира в новом доме с консьержем и подземной парковкой. Никаких детей, никаких родственников в городе, мать умерла два года назад в Воронеже, где Вера выросла и откуда уехала в двадцать два года с одним чемоданом и твёрдым намерением не возвращаться.
Андрей появился в её жизни три года и два месяца назад. На корпоративе у партнёров. Он был из другой компании, сидел через стол, смотрел так, будто она одна была в зале. Ей тогда исполнилось сорок пять, она как раз переехала в эту квартиру и жила в ней одна уже полтора года. До этого был другой мужчина, но о нём она старалась не думать.
Андрей Петрович Воронцов. Пятьдесят два года. Коммерческий директор в дистрибьюторской компании. Женат двадцать шесть лет. Сын Кирилл, девятнадцать, студент. Жена Светлана. Вера не знала, чем занимается Светлана. Специально не спрашивала. Казалось, что если не знаешь деталей, то и человека как будто нет.
Он приходил к ней в среду и в пятницу. Иногда в субботу, если удавалось. Привозил цветы. Один и тот же букет. Кремовые розы, девять штук, в крафтовой бумаге из цветочного магазина рядом с его офисом. Однажды она нашла в кармане его пиджака чек. Там было два одинаковых букета. Купил в один день.
Она тогда ничего не сказала. Положила чек обратно. Стояла на кухне и думала, что правильнее всего было бы выкинуть свои розы в мусоропровод, но почему-то не выкинула. Поставила в вазу. Смотрела на них.
Вот это она потом долго не могла себе простить. Не то, что узнала про два букета. А то, что поставила в вазу.
Он обещал уйти. Это тоже было частью схемы, которую она собирала три года. Первый раз сказал через полгода после начала. Сказал серьёзно, смотрел в глаза, держал её руки в своих. Голос не дрожал. Он умел говорить правду неправдивыми словами. Или, может, наоборот. Она так и не разобралась.
Потом Кирюша заболел, потом был какой-то кредит, который неудобно делить при разводе, потом тёща сломала шейку бедра и Светлана была занята уходом. Причины менялись. Обещание оставалось тем же самым.
Вера никогда не устраивала сцен. Ни разу не плакала при нём. Она вообще плохо умела плакать, это было в ней с детства. Мать говорила: ты как деревяшка, девочка. Вера тогда обижалась, а потом перестала, потому что поняла, что это не оскорбление. Деревяшка не ломается.
Но в ту пятницу, стоя у кухонного окна с остывшим чаем, она почувствовала что-то другое. Не злость. Не обиду. Что-то острое и очень холодное, как осколок стекла. И это что-то сказало ей: хватит.
Она не сразу поняла, что именно хватит. Хватит ждать? Хватит верить? Хватит молчать?
Молчать.
Она открыла телефон. Нашла номер, который давно знала. Она нашла его случайно больше года назад, в записной книжке Андрея, когда тот попросил её что-то записать. Там стояло просто: Света дом. Цифры она запомнила сразу, потому что хорошо запоминала числа. Работа такая.
Она никогда не собиралась этим номером пользоваться. Просто знала, что он есть.
Палец завис над экраном.
Потом нажала вызов.
Гудки шли долго. Раз. Два. Три. Четыре. Вера уже почти решила, что никто не возьмёт, и почувствовала что-то похожее на облегчение. Но на пятом гудке трубку взяли.
— Алло?
Женский голос. Спокойный. Не раздражённый, не сонный, просто ровный. Такой голос бывает у людей, которые хорошо держатся.
— Здравствуйте, — сказала Вера. — Вы меня не знаете. Меня зовут Вера. Я… я три года встречаюсь с вашим мужем.
Тишина.
Вера ждала чего угодно. Крика. Рыданий. Брошенной трубки. Грубых слов.
— Я знаю, кто вы, — сказал голос. Всё так же ровно.
И повесил трубку.
Вера долго смотрела на экран телефона. На тёмный экран, который погас через тридцать секунд.
Вот тогда ей стало по-настоящему не по себе.
Андрей позвонил ночью. Она не спала, лежала в темноте и смотрела в потолок.
— Ты звонила ей, — сказал он. Голос был странный. Не злой. Растерянный.
— Да.
— Зачем?
— Ты же обещал. Три года обещал.
— Вера, это… ты понимаешь, что ты сделала?
— Понимаю.
— Ты разрушила семью.
Она не ответила. Лежала и смотрела в потолок.
— Вера. Ответь мне.
— Андрей, ты двадцать шесть лет ломаешь её семью. Я тут ни при чём.
Он что-то сказал ещё. Она не вслушивалась. Потом разговор закончился.
Она заснула под утро и проспала почти до полудня, чего с ней не случалось лет десять.
Звонок пришёл от незнакомого номера в час дня. Незнакомый женский голос, нервный, говорил быстро. Оказалось, коллега Андрея. Андрею стало плохо утром прямо в офисе. Сердце. Скорая увезла его в Первую городскую.
Вера сидела на кухне и слушала. Потом поблагодарила и закрыла телефон.
Посидела минут десять. Встала. Помыла чашку. Поставила в сушилку.
Она не знала, что чувствует. Внутри было что-то похожее на статику в плохо настроенном радио. Ни мелодии, ни слов. Просто шум.
На следующий день, в субботу, позвонили в дверь.
Вера открыла, не спрашивая, кто там. Она жила в хорошем доме с консьержем, бояться было нечего. На пороге стояла женщина. Лет пятидесяти, может чуть меньше. Светлые волосы, собранные назад. Пальто хорошее, тёмно-синее. Лицо спокойное. Усталое, но спокойное.
Вера её не знала. Но поняла сразу.
— Вы… — начала она.
— Да, — сказала женщина. — Светлана Воронцова. Можно войти?
Вера отступила в сторону. Потом подумала, что это странно. Что она пустила эту женщину в квартиру. Что непонятно, зачем.
Светлана вошла, огляделась. Не быстро, без жадного любопытства. Спокойно, как человек, который зашёл и просто смотрит.
— Красиво, — сказала она. Без иронии.
— Спасибо. Чай? — спросила Вера. Потом сама удивилась, что спросила.
— Пожалуй.
Они сидели на кухне. Светлана держала чашку двумя руками. Вера смотрела на неё и думала, что ожидала увидеть что-то другое. Что именно. она не знала. Может, злобу. Может, слёзы. Может, ту самую правильную обиду, которую она сама три года не разрешала себе.
Ничего этого не было.
— Я знала о вас с прошлого лета, — сказала Светлана. — Четырнадцать месяцев.
— Откуда?
— Он плохо прячет телефон. Всегда был такой. Думает, что если убрать в карман, то уже достаточно. А я. я в общем не специально. Просто его телефон упал, и экран не заблокировался.
Вера обхватила чашку ладонями. Горячая.
— И вы молчали.
— Молчала.
— Почему?
Светлана помолчала. Смотрела в чашку.
— Кирюша тогда только поступил. Я не хотела. Я думала, само пройдёт. Мужчины иногда. — Она остановилась. — Не прошло.
— Нет.
— Нет.
Они замолчали. За окном шёл дождь, мелкий и занудный, такой бывает в ноябре в Москве. Вера вдруг подумала, что они с этой женщиной живут в одном городе три года. Ездят по одним улицам. Может, покупали хлеб в одном магазине.
— Что вы собираетесь делать? — спросила Светлана. Не агрессивно. Просто спросила.
— Не знаю, — честно ответила Вера.
— Он вам обещал уйти?
— Да.
— Мне тоже обещал. Три года назад. — Светлана подняла взгляд. — Он мне обещал, что уйдёт от вас. Что это временно и он разберётся.
Вера почувствовала что-то внизу живота. Холодное и тупое.
— Он вам говорил, что уйдёт от меня?
— Да. Что это… увлечение, что он разберётся с этим, придёт в себя.
— А до меня?
Светлана чуть усмехнулась. Нехорошо, но и не жестоко. Просто устало.
— До вас была Наташа. Пять лет назад. Тогда он тоже обещал разобраться. Разобрался.
Вера поставила чашку.
— То есть я была не первой.
— Нет.
— И он мне врал. И вам врал. Всем одновременно.
— Он очень не любит конфликты, — сказала Светлана. Именно сказала, без особой интонации, как факт. — Поэтому говорит всем то, что они хотят услышать. Это проще, чем принимать решение.
Вера долго молчала. Потом сказала:
— А вы. вы зачем пришли? Не на меня смотреть же.
— Не знаю, — призналась Светлана. И первый раз за весь разговор в её голосе появилось что-то живое. — Наверное, мне нужно было посмотреть на вас. Не потому что я ревную. Просто. понять, кто вы.
— И кто?
— Такая же, — просто ответила Светлана.
Это было странно больно. Не оскорбительно. Именно больно. Потому что было правдой.
— Он в больнице не хочет нас обеих видеть, — сказала Светлана после паузы. — Мне позвонила его мать. Сказала, что он просил не приходить. Никого.
— Обоих нас?
— Да.
— И вас тоже?
— И меня тоже.
Вера встала и подошла к окну. Дождь шёл всё так же. По стеклу текли длинные прозрачные дорожки.
— Я подаю на развод, — сказала Светлана сзади. Спокойно, как говорят о том, что уже решено и обсуждению не подлежит. — Сегодня звонила юристу. Буду делать это без скандала. Просто разойдёмся.
— Кирюша знает?
— Ещё нет. Расскажу сегодня вечером. Он взрослый, поймёт.
— Вам… не страшно? Одной?
Светлана немного помолчала.
— Страшно. Но это лучше, чем три года ждать, что он разберётся. — Маленькая пауза. — Я уже всё прождала. Больше нечего ждать.
Она встала. Застегнула пальто. Взяла сумку.
— Вы поедете в больницу? — спросила Светлана у двери.
— Не знаю, — сказала Вера.
Светлана кивнула. Как будто этот ответ был ей понятен. Вышла, аккуратно притворив дверь.
Вера осталась одна. Две чашки на столе. Второй раз в жизни на этой кухне стояли две чашки.
Она долго не двигалась. Потом собрала со стола, помыла обе, поставила в сушилку рядом.
В воскресенье утром Вера оделась и поехала в Первую городскую. Она не очень понимала, зачем. Просто поехала. Как будто надо было завершить что-то, что началось в пятницу вечером, когда она стояла у окна с холодным чаем.
В больнице за стойкой регистратуры сидела немолодая женщина с усталым лицом.
— Воронцов Андрей Петрович, — сказала Вера. — Поступил вчера, кардиология.
— Вы родственница?
— Нет.
— Тогда без пропуска не могу. Пациент сам заявил, что принимает только ближайших родственников. — Женщина уже смотрела мимо неё. — Следующий.
Вера отошла к стене. Постояла. Коридор пах больницей, хлоркой и чем-то ещё, тем специфическим, что бывает только в больничных коридорах. Мимо прошла медсестра с каталкой. Мимо прошла пожилая пара. Мимо прошёл мужчина с цветами.
Она подумала, что если бы три года назад кто-нибудь описал ей эту сцену, она бы не поверила. Или поверила бы, но сказала: не обо мне. Такого не бывает с людьми вроде меня. Я умею выбирать. Я умею видеть людей насквозь. Я не та женщина, которую водят за нос.
Вот только она была именно такой женщиной.
Три года. Три года она приходила к нему сама, по вечерам, и говорила себе: он придёт. Скоро. Вот разберётся. Вот Кирюша закончит первый курс. Вот тёща встанет на ноги. Вот наступит весна. Вот будет удобный момент.
И параллельно он говорил Светлане: вот разберусь с этой. Вот пройдёт само.
Она думала, что борется за место рядом с ним. А он просто не хотел, чтобы кто-то уходил. Ни та, ни другая. Потому что если уходят, то надо что-то решать. А решений он не принимал никогда.
Вера вышла на улицу.
Ноябрь. Дождь прекратился, но воздух был сырым и холодным. Пахло мокрым асфальтом и листьями. Она стояла у входа в больницу и думала о том, что почти ничего не чувствует.
Потом поняла, что именно «почти».
Было что-то. Не боль. Не облегчение. Что-то похожее на то, что бывает, когда долго несёшь тяжёлое и наконец кладёшь. Руки ещё помнят тяжесть, но её уже нет.
Она стояла и думала о Светлане. О том, как та вошла в её квартиру и осмотрелась без жадности. О том, как сидела с чашкой и говорила ровным голосом про юриста и про Кирюшу.
Такая же.
Она тогда обиделась на эти слова. Сейчас нет.
Они обе любили одного человека. Или обе думали, что любили. Или обе любили что-то своё, придуманное, собранное из его обещаний и удобных объяснений. Светлана любила мужа, каким он мог быть. Вера любила… что?
Вот тут было интереснее.
Она стояла у больницы на холодном воздухе и думала об этом впервые за три года. Не о нём. Не о том, что он говорил и что обещал. О себе. О том, что именно она хотела.
Она хотела победить.
Это была некрасивая мысль. Но она была правдивой.
Она хотела, чтобы он выбрал её. Не потому что не могла без него. А потому что если он выбирает её, то значит… значит что? Значит она лучше. Значит она победила. Значит три года ожидания оправданы, потому что в конце он пришёл именно к ней, а не остался там, в квартире с тапочками и телевизором.
Она хотела не его. Она хотела победы.
Это было новое знание. Холодное и точное.
Любовь, которую она три года принимала за любовь. это было другое. Это было соревнование, в котором другой участник даже не знал, что соревнуется. Или знал, но ему было всё равно. Или ему нравилось быть призом, за который борются.
Вера сделала несколько шагов в сторону. Потом остановилась.
Три года назад она переехала в эту квартиру и жила в ней одна. Одной чашкой. Одним прибором на столе. Одним зубным стаканом в ванной. Это было её одиночество, и оно было честным. А потом появился Андрей, и одиночество не исчезло. Оно просто замаскировалось под отношения. Стало приходить по средам и пятницам с кремовыми розами в крафтовой бумаге.
И она позволила. Потому что было лучше, чем ничего. Потому что хотелось верить, что скоро будет по-настоящему. Потому что проще ждать чужого, чем признать, что сама давно перестала пускать к себе кого-нибудь настоящего.
Перестала. Когда? После того мужчины, о котором она старалась не думать? Наверное, тогда. Он ушёл не к другой. Просто ушёл, сказал: с тобой невозможно, Вера. Ты закрытая. Ты как стеклянный ящик: всё видно, но не достать.
Она тогда решила, что он дурак. Прошли годы, и она думала об этом всё реже. А сейчас стояла у больницы и думала об этом снова.
Может, он был прав.
Может, именно поэтому она выбрала женатого. Потому что женатый не может добраться до-настоящего. Он приходит и уходит. Граница обозначена самим его положением. Он не может требовать слишком многого, потому что сам не свободен. И она может держать его на расстоянии, удобном для неё, и называть это любовью.
Это была ещё одна некрасивая мысль.
Их накопилось много за эти полчаса у стены с запахом хлорки.
Она повернулась и пошла к выходу с больничной территории. Мимо машин. Мимо тётки с большой сумкой. Мимо парня, который курил у ворот и смотрел в телефон.
На парковке она долго не могла найти свою машину. Потом нашла. Серебристая «Торис-500», три года назад купленная в кредит, который уже выплачен. Хорошая машина. Надёжная. Сел и едешь.
Она сидела за рулём и не заводила. Смотрела в лобовое стекло. Там было небо. Серое, ноябрьское, без просветов, но и без дождя. Просто серое.
Она подумала про звонок в пятницу. Про ровный голос в трубке. Я знаю, кто вы. Четырнадцать месяцев Светлана знала и молчала. Четырнадцать месяцев жила с этим. Ходила по той же квартире. Готовила. Принимала те же кремовые розы, купленные в той же цветочной лавке, в тот же день, что и её букет.
Один день, два букета.
Они обе получали одни и те же цветы. В один и тот же день. В одно и то же время. Может, он возил их в разных пакетах, чтобы не перепутать. Может, просто клал в багажник рядом и не думал. Детали не важны.
Важно другое.
Она позвонила Светлане, думая, что разрушит что-то. Что сделает шаг, которого он три года не мог сделать. Что возьмёт ситуацию в свои руки и наконец что-то изменит.
И всё изменилось. Только не так, как она рассчитывала.
Он лежит в больнице и не хочет видеть ни ту ни другую. Светлана подаёт на развод. А она стоит у больницы и её не пускают.
Никто не выиграл. Вернее, выиграть было нечего. Приза не существовало. Три года за несуществующим призом.
Вера завела машину.
Нет, стоп. Подождать.
Она заглушила. Снова посмотрела в стекло.
Одна мысль мешала ей уехать. Маленькая, неудобная. Про то, что было несправедливо сводить всё к одной формуле. Соревнование, победа, самообман. Это было правдой, но не всей правдой.
Потому что были среды и пятницы, когда он приходил, и они сидели на кухне и разговаривали. Про работу, про книги, про то, как устроен мир. Он умел слушать. По-настоящему слушал, не делая вид. Смотрел на неё и слышал, что она говорит. Это было редкое умение, она это знала.
Были вечера, когда она не думала ни о какой победе. Когда просто было хорошо. Тепло и хорошо, и не хотелось ни о чём думать.
Это тоже было правдой.
Но это было три года назад. Потом тепло стало заканчиваться раньше, чем он уходил. Потом она стала замечать, что ждёт не его прихода, а его решения. Что смотрит на него и думает: ну когда. Ну сколько ещё. И он это, наверное, чувствовал. И она чувствовала, что он чувствует. И оба делали вид, что всё хорошо.
Вот это и называется самообман, наверное.
Она снова завела машину.
На этот раз не глушила.
Выехала с парковки, повернула на проспект. Поток был неплотный, воскресное утро. Ехала и думала о том, куда едет.
Домой, наверное.
Домой, в свою дорогую, правильно отделанную квартиру с матовым белым гарнитуром без ручек. Поставить чайник. Сделать одну чашку чаю. Сесть у окна.
Потом что? Потом ничего. Просто дальше.
Это было странно. Не страшно, не горько. Просто странно. Как будто стояла перед дверью, за которой думала, что знает, что находится, а открыла. и там ничего нет. Пусто. Не плохо и не хорошо. Просто пусто, и это надо принять как факт и дальше решать, что с этим делать.
На светофоре рядом остановилась красная машина. Женщина за рулём, чуть постарше Веры. Пела что-то. Неслышно за стеклом, только видно было, как двигаются губы. Пела и улыбалась сама себе.
Зелёный. Красная машина уехала. Вера поехала прямо.
Она думала про Светлану. Та сказала: лучше, чем три года ждать, что он разберётся. Я уже всё прождала.
Вера тоже прождала. Только не то, что думала. Она ждала победы, а получила вопрос: а ты вообще, Вера Николаевна, понимаешь, что именно тебе нужно? Не в виде чужого мужчины два раза в неделю. А по-настоящему.
Она не знала ответа. Но впервые за три года это был честный вопрос к себе, а не к нему.
Может, это что-нибудь значит.
Мать когда-то говорила: ты как деревяшка, девочка. Вера теперь думала, что деревяшка не обязательно плохо. Деревяшка может лежать мёртвым грузом, а может стать чем-нибудь. Зависит от того, что с ней делать и кто держит инструмент.
Она ехала по пустому воскресному проспекту. Мимо строений, мимо магазинов с закрытыми витринами, мимо сквера, где на скамейке сидел старик и кормил голубей. Голуби были серые, такие же, как небо. Старик был в пальто. Всё вместе было немного похоже на картину, которую рисуют, когда хотят передать что-то про одиночество, но не знают точно, грустное оно или просто человеческое.
Вера остановилась на очередном светофоре. Достала телефон. Открыла контакты. Поняла, что хочет кому-нибудь позвонить. Не Андрею. Не Светлане. Просто кому-нибудь, кому можно было бы сказать: я сегодня кое-что поняла.
Список контактов оказался небольшим. Работа. Бывшие коллеги, с которыми виделась раз в год. Подруга Ирина, с которой не разговаривала уже восемь месяцев. Мать. Мать, которой давно нет, но номер удалить рука не поднялась.
Она закрыла телефон.
Зелёный. Поехала.
Ирина. Восемь месяцев не разговаривали. Почему? Вера попыталась вспомнить. Что-то было. Ирина что-то сказала. Или не сказала. Или сказала что-то лишнее про Андрея, и Вера обиделась и перестала брать трубку. Потом неловко было перезванивать. Потом прошло время, и стало ещё более неловко.
Глупо.
На следующем светофоре она снова взяла телефон. Нашла Ирину. Ткнула вызов.
Гудки. Раз. Два. Три.
— Вера? — голос был удивлённый и сонный. Воскресенье, десять утра.
— Да, это я. Извини, что рано. Я просто… я хотела позвонить. Давно не разговаривали.
— Восемь месяцев, — сказала Ирина. Без злости. — Я считала.
— Знаю. Прости.
Небольшая пауза.
— Ты в порядке?
— Не очень, — честно сказала Вера. — Но это не срочно. Просто хотела услышать живого человека.
— Сейчас я полностью живая, — сказала Ирина. — Только кофе дай сварить, пять минут.
— Хорошо.
— Ты где?
— В машине. Еду домой.
— Откуда?
— Из больницы.
— Твоя больница или чужая?
— Чужая.
Ирина помолчала. Не спрашивала ничего лишнего. Это Вера в ней всегда ценила.
— Ты приедешь ко мне? — спросила Ирина. — Я сварю нормальный кофе. Не тот растворимый кошмар, который ты дома держишь.
— Я держу хороший кофе.
— Ты держишь зерновой кофе в красивой банке, который никогда не молешь, потому что мельница стоит в шкафу под коробками. Это не кофе. Это интерьерное решение.
Вера засмеялась. Первый раз за несколько дней.
— Еду, — сказала она.
Она перестроилась в левый ряд и на следующем развороте повернула в другую сторону. Не домой. К Ирине, которая живёт в Сокольниках и которой восемь месяцев не звонили.
Небо над проспектом было всё таким же серым. Но это был уже другой серый. Или тот же, просто смотришь на него иначе.
Через пять дней Андрей вышел из больницы. Это случилось в четверг, около полудня. Он вышел через главный вход с небольшой сумкой в руке. Пальто застёгнуто. Шарф намотан как попало. Лицо усталое, бледноватое, с тем особым выражением, которое бывает у людей после больницы, когда тело уже в порядке, а всё остальное ещё нет.
Он остановился на ступенях и посмотрел на парковку. Потом в другую сторону. Потом снова на парковку.
Там никого не было.
Ни синего пальто. Ни серебристой «Торис-500».
Он постоял ещё немного. Поднял воротник. Пошёл к остановке такси.
На парковке шумел ветер. Серые голуби сидели на бордюре и ходили по кругу, как будто искали что-то, что потеряли.
А может, просто ходили.
— Тебе точно не нужно туда ехать? — спросила Ирина. Они сидели у неё на кухне. Кофе был действительно хорошим.
— Нет, — сказала Вера.
— Точно?
— Не знаю. Наверное, нет.
— Что ты чувствуешь?
— Ничего особенного. — Вера подумала. — Нет, не так. Что-то чувствую. Просто не знаю, как называется.
— Это нормально, — сказала Ирина.
— Ты так говоришь, как будто ты психолог.
— Я три года смотрела на тебя со стороны. Это лучше, чем психолог.
Вера посмотрела на неё.
— Ты знала, что это плохо закончится?
— Я знала, что оно не закончится хорошо. Это не то же самое.
— В чём разница?
— Плохой конец. это когда всё рухнуло и лежит в руинах. А у тебя просто конец. Просто всё остановилось. Можно дышать.
Вера обхватила чашку. Тёплая.
— Страшно дышать, когда так долго не дышал нормально, — сказала она.
— Знаю, — сказала Ирина. — Но ты справишься. Ты деревяшка.
— Это не комплимент обычно.
— Это зависит от того, кто говорит.
