— Она просто сидит у нас на шее, ты понимаешь? Сидит и не замечает этого. Или делает вид.
Голос Антона доносился из-за неплотно прикрытой двери спальни. Нина Павловна стояла в коридоре в старых тапочках, в руках держала стакан воды. Она вышла попить. Просто попить воды в половине первого ночи.
— Тише, — сказала Катя. Тихо, почти шёпотом, но Нина Павловна услышала.
— Да что тише. Она спит давно. Послушай, я серьёзно. Мне надоело. Три комнаты, и она занимает одну, и при этом ведёт себя как хозяйка. Это её квартира, понимаешь? Не наша. Её. И она нам об этом не говорит, но всё время это чувствуется.
— Антош, она помогает. С Мишей сидит, готовит…
— Катя. — Он сделал паузу. — Мне не нужна бесплатная домработница. Мне нужно, чтобы мы жили отдельно. По-человечески. Чтобы я мог прийти домой и не чувствовать, что тут кто-то чужой крутится.
Нина Павловна не двигалась. Стакан в руке был холодный.
— Она не чужая, это моя мама.
— Значит, найди ей жильё. Она пенсионерка, пусть снимет что-нибудь. Или продаст эту квартиру, купит однушку, и все будут счастливы. Ты поговори с ней. Нормально поговори. Мы так не можем больше.
Снова пауза. Катя молчала. Долго молчала. Потом сказала:
— Хорошо. Я поговорю.
Вот и всё. Нина Павловна тихо, очень тихо пошла обратно в свою комнату. Стакан она так и не выпила. Поставила на подоконник и легла поверх одеяла, не раздеваясь. Смотрела в потолок.
За окном гудел редкий транспорт. Было слышно, как в соседнем доме кто-то включил музыку, а потом выключил. Мишенька иногда постанывал во сне в детской. Он спал там один, на раскладном диванчике, с ночником в виде звезды.
Нина Павловна думала о том, что пять лет назад она продала свою двушку на Садовой. Ту, где прожила почти тридцать лет. Там были старые окна, скрипучий паркет, соседи Бурмистровы через стену, которые ругались каждое воскресенье. Но это была её квартира. Каждый угол знал её имя.
Трёшку здесь, на Лесной улице, она купила на все деньги. До копейки. Оформила на себя. Нотариус тогда ещё переспросил: только на вас? Только на меня, сказала она. Катя с Антоном к тому моменту уже жили вместе, снимали комнату, Миша только родился. Нина Павловна думала: вот, будем все вместе, я помогу, молодым сейчас тяжело.
Молодым тяжело.
Она закрыла глаза. Не заснула. Просто лежала и слушала тишину, которая больше не была тихой.
Утром она встала в шесть. Как всегда. Сварила кашу Мише, поставила чайник, достала из холодильника яйца для Антона, потому что он ел яичницу каждое утро, ровно два яйца, без соли, с зеленью. Зелень нужно было мелко порезать. Она резала и смотрела в окно.
Двор был пустой. На детской площадке качели чуть раскачивались от ветра. Апрель выдался холодный, небо серое, но уже не зимнее. Уже с каким-то намёком на что-то другое.
Антон вышел в семь. Посмотрел на стол, кивнул, сел. Нина Павловна поставила перед ним тарелку. Он ел молча. Она мыла посуду и думала: вот он сидит. Вот ест яичницу, которую я пожарила. И считает меня приживалкой.
Слово это было странное. Грубое, как наждачная бумага. Нина Павловна его слышала раньше, в детстве, от бабки, которая жила в деревне. Про одну женщину говорили: приживалка. Та женщина была тихая, незаметная, всё время что-то делала по дому, и все её немного презирали за это.
Катя вышла в половине восьмого, с Мишей на руках. Миша был сонный, тёплый, прижимался к ней щекой. Нина Павловна почувствовала что-то острое в груди. Не боль. Что-то похожее на боль, но другое.
— Мам, ты кашу сварила? — Катя посмотрела в кастрюлю. — Гречка? Он гречку не ест сейчас, я же говорила.
— Говорила, — согласилась Нина Павловна.
— Ладно, дай творог из холодильника. И мёд.
Нина Павловна достала творог. Достала мёд. Поставила. Катя уже усаживала Мишу на стул, разговаривала с ним о чём-то своём, детском, про машинки и про то, что сегодня будет солнце. Антон допил кофе, встал, взял куртку.
— Пока, — сказал он. Никому конкретно.
— Пока, — ответила Катя.
Нина Павловна ничего не сказала. Смотрела, как закрывается дверь.
Она переоделась в восемь. Не в то, во что обычно надевала для похода в магазин, а в нормальную одежду. Серое пальто, которое купила три года назад и почти не носила. Сапоги. Нашла в ящике шкафа свои документы, паспорт, бумаги на квартиру. Сложила в сумку.
Катя вышла из кухни и увидела её в коридоре.
— Ты куда?
— По делам, — сказала Нина Павловна.
— По каким делам? Ты же с Мишей должна была сегодня остаться, я на работу…
— Миша пусть идёт в садик.
Катя удивлённо посмотрела на неё.
— Он же болел на прошлой неделе. Я думала…
— Он уже здоров. Три дня как здоров. Веди в садик, Катя.
И Нина Павловна вышла. Прямо так, не объясняя. На лестнице пахло чьей-то едой и немного сыростью. Лифт не ждала, пошла пешком с пятого этажа. На каждом пролёте она чувствовала, как что-то в ней становится тверже. Не злость. Что-то другое.
Агентство недвижимости «Новый адрес» она нашла ещё год назад, случайно, когда шла мимо. Запомнила. Зачем запомнила, тогда не понимала. Теперь понимала.
Дверь была стеклянная. Внутри сидели двое, молодая женщина и мужчина лет сорока. Нина Павловна вошла. Пахло кофе и пластиком.
— Добрый день. — Мужчина поднял голову. — Чем могу помочь?
— Я хочу продать квартиру, — сказала она. Голос был ровный. Даже сама удивилась.
— Присаживайтесь. Меня зовут Игорь Семёнович. Давайте поговорим.
Они разговаривали час. Нина Павловна рассказала всё: адрес, метраж, этаж, состояние, сколько комнат. Игорь Семёнович кивал, записывал, задавал вопросы. Потом спросил:
— А вы сейчас там проживаете? Один собственник?
— Один. Я. Там живут дочь с семьёй, но они не собственники.
— Понятно. Они в курсе?
Нина Павловна помолчала секунду.
— Будут в курсе сегодня вечером.
Игорь Семёнович посмотрел на неё. Долго. Потом кивнул. Ничего не спросил больше.
— Хорошо. Тогда сегодня после шести я или мой коллега приедет, сфотографируем, сделаем описание. Вам удобно в семь?
— Удобно, — сказала Нина Павловна.
Она шла домой медленно. Остановилась у небольшого кафе, зашла, взяла кофе. Настоящий, не растворимый. Дома она всегда пила растворимый, потому что Антон говорил, что варёный кофе по утрам мешает ему думать запахом. Она пересела на растворимый и как-то незаметно перестала скучать по настоящему.
Кофе был горячий, немного кисловатый, с пенкой. Нина Павловна сидела у окна и смотрела на улицу. Прохожие шли быстро. Одна женщина вела двух детей за руки, мальчик вырывался, женщина говорила ему что-то строго. Нина Павловна вспомнила, как вот так же вела Катю из садика, и Катя вырывалась, хотела бежать. Весёлая была. Громкая.
Когда это изменилось? Когда дочь стала принимать всё, что Нина Павловна делала, как воздух. Как что-то, что просто есть. Ты дышишь воздухом и не думаешь: кто его принёс.
Дома она переоделась обратно в домашнее. Убрала пальто. Взялась за уборку, потому что риелтор придёт вечером, а в гостиной был беспорядок. Мишины игрушки, Антонов спортивный мешок брошен у дивана, Катины журналы на кофейном столике. Нина Павловна убрала всё аккуратно. Протёрла полки. Открыла окно.
Катя пришла в шесть. Антон чуть позже. Миша уже был дома, Нина Павловна забрала его из садика в пять, накормила, он рисовал в детской.
За ужином никто особо не говорил. Антон ел и смотрел в телефон. Катя спрашивала Мишу, как прошёл день. Нина Павловна разливала суп.
В семь позвонили в дверь.
Она открыла сама. На пороге стоял молодой парень, лет двадцати пяти, с большой сумкой и штативом.
— Здравствуйте, я из «Нового адреса», фотограф. Меня Игорь Семёнович прислал.
— Проходите, — сказала Нина Павловна.
За её спиной Катя вышла из кухни.
— Мам, кто это?
— Риелтор. Фотографировать квартиру.
Пауза была секунд пять. Очень длинных секунд.
— Что? — Катин голос стал тихим.
— Я выставляю квартиру на продажу, — сказала Нина Павловна. Спокойно. — Проходите, пожалуйста.
Парень с фотоаппаратом переступил порог. Видно было, что он почувствовал что-то в воздухе, потому что стал смотреть в объектив, делая вид, что изучает свет.
— Подожди. — Катя вышла в коридор. — Мам, что происходит?
— Я объясню позже.
— Нет, сейчас. Ты серьёзно?
— Серьёзно.
Из кухни вышел Антон. Увидел парня, штатив, Нину Павловну в коридоре, Катю.
— Что за…
— Риелтор, — коротко сказала Катя. Голос у неё был странный.
Антон посмотрел на тёщу. Нина Павловна посмотрела на Антона. Это был первый раз за долгое время, когда она смотрела на него прямо. Раньше она как-то смещала взгляд чуть в сторону. Привыкла.
— Нина Павловна, — начал он. Тон такой, каким разговаривают с человеком, который немного не в себе. — Давайте спокойно. Что значит продать? Мы здесь живём.
— Я знаю, — сказала она. — Вы здесь живёте. Но квартира моя. Я её купила на свои деньги, она оформлена на меня. Это моя собственность, и я имею право ею распоряжаться.
— Ты понимаешь, что мы с ребёнком на улице окажемся?
— Нет. Вы найдёте жильё.
— Это… — Антон сделал паузу. — Это называется выселение. Это незаконно.
— Нет, — сказала она. — Это называется продажа собственного имущества. Я не вас выселяю. Я продаю квартиру.
— Я найду юриста.
— Найдите, — сказала Нина Павловна. — Молодой человек, начнёте с гостиной или с кухни?
Парень с фотоаппаратом откашлялся.
— Наверное, с гостиной, если вы не против.
— Пожалуйста.
Катя схватила её за руку в коридоре, пока Антон ушёл в спальню и хлопнул дверью.
— Мам. Мама, подожди. Что случилось?
Нина Павловна посмотрела на дочь. На её лицо, испуганное, растерянное. Катя была похожа на неё в молодости. Те же скулы, те же глаза. Только в глазах сейчас был страх. Не за мать. За себя.
— Ничего не случилось, — сказала Нина Павловна. — Всё нормально.
— Как нормально? Ты продаёшь квартиру!
— Да. Продаю. Потом куплю другую. Поменьше.
— Мам…
— Катя, не сейчас. Дай молодому человеку поработать.
Она забрала руку. Пошла в гостиную. Помогала фотографу расставить что-то, убрала одну вазу, которая мешала. Спокойно. Как будто внутри что-то затвердело раз и навсегда, и теперь её уже нельзя было ни уговорить, ни разжалобить.
Потом парень сфотографировал все комнаты. Кроме спальни, где заперся Антон.
— Здесь кто-то есть, — сказал он.
— Не страшно, — ответила Нина Павловна. — Эту комнату потом сфотографируем. При следующем визите.
Разговора с Катей той ночью так и не получилось. Катя несколько раз подходила к двери её комнаты, стояла, уходила. Нина Павловна лежала в темноте и слышала её шаги. Она не спала. Но уже не плакала. Вчерашние слёзы были, наверное, последними такими слезами.
Утром Антон вышел молчаливый, жёсткий. Яичницу он сделал сам, первый раз за пять лет. Нина Павловна пила кофе у окна и не предложила помочь.
— Нина Павловна, — сказал он, не глядя на неё. — Я вам скажу честно. Мне кажется, что вы делаете это сгоряча. Это ваше право, конечно. Но подумайте о Мише.
— Я думаю о Мише, — сказала она.
— Вы понимаете, что ему три года? Что переезд для ребёнка…
— Ты вчера сказал, что я приживалка, — перебила его Нина Павловна. Тихо. Без интонации.
Антон замолчал.
— Я слышала, — сказала она. — Стояла в коридоре. Шла воды попить и слышала всё.
Долгая пауза.
— Я погорячился, — сказал он. Уже другим тоном. Чуть ниже. — Это было…
— Не важно, — сказала Нина Павловна. — Ешь, пока не остыло.
Она встала. Поставила чашку в раковину. Ушла к себе.
Квартиру продавали семь недель. Игорь Семёнович оказался деловым, но без лишней суеты. Первые просмотры начались через неделю. Нина Павловна открывала дверь, пускала людей, показывала. Антон в дни просмотров уходил куда-то, чтобы не видеть этого. Катя иногда оставалась, стояла в стороне с каким-то замкнутым лицом.
Один раз, когда ушла очередная пара с маленькой собачкой, Катя сказала:
— Мам. Ты не хочешь поговорить?
— О чём?
— О том, что происходит.
Нина Павловна подумала.
— Что именно ты хочешь знать?
— Почему ты это делаешь. Настоящую причину.
— Ты знаешь причину.
Катя опустила глаза.
— Антон сказал, что рассказал тебе. Что ты слышала. Мам, он не имел в виду…
— Катя. — Нина Павловна остановила её. — Меня не слово задело. Слово это просто слово. Меня задело то, что ты сказала хорошо. Что поговоришь. Что найдёшь мне другое жильё.
Катя покраснела.
— Это было… мы просто устали…
— Я понимаю, — сказала Нина Павловна. — Я тоже устала.
Это было, пожалуй, самое длинное объяснение, которое она дала. Больше они к этому не возвращались.
По вечерам, когда Миша засыпал и в квартире становилось тихо, Нина Павловна сидела у себя в комнате. Комната была маленькая, метров десять. Диван, который она притащила из старой квартиры, шкаф, тумбочка, торшер. Окно выходило во двор. Пять лет она смотрела в это окно и видела ту же детскую площадку, те же гаражи, одно дерево. Берёзу. Весной берёза распускалась раньше всех.
Она думала о том, какую квартиру купит. Однокомнатную, это точно. В тихом районе, лучше с зелёным двором. Она хотела балкон. Давно хотела балкон, на котором можно сидеть по утрам. Здесь был балкон в гостиной, но он давно стал Антоновым, он там держал велосипед и какие-то инструменты.
Ещё она думала о театре. Последний раз она была в театре шесть лет назад, ещё до переезда. Подруга Люся звала несколько раз, а она отказывалась: Миша маленький, некогда, устала. Потом Люся перестала звонить насчёт театра. Просто так звонила, разговаривали.
Люсе она позвонила сама на третьей неделе после того, как выставила квартиру.
— Нин, ты чего? Голос у тебя какой-то…
— Нормальный голос. Люсь, я продаю квартиру.
Пауза.
— Трёшку?
— Трёшку.
— И куда?
— В однушку. Сама.
Очень долгая пауза. Потом:
— Ну наконец-то, — сказала Люся.
И засмеялась. Нина Павловна тоже засмеялась. Первый раз за несколько недель. Смеялась и думала: вот странно, а ведь не смешно же ничего.
— Слушай, я знаю один район, — начала Люся. — Там, на Озёрной улице, новые дома построили. Тихо, парк рядом. Одна моя знакомая там купила однушку, довольна.
— Запиши адрес, — сказала Нина Павловна.
Покупателей нашли на шестой неделе. Молодая семья, тоже с ребёнком, только постарше. Они пришли дважды, всё мерили, смотрели, задавали вопросы. Нина Павловна отвечала. Антон в тот день был дома и вёл себя как человек, которому показывают на дверь публично. Сидел в спальне, оттуда доносился телевизор.
Документы подписали через неделю после этого. Нина Павловна сидела у нотариуса и подписывала бумаги, и думала только о том, что рука не дрожит. Вот хорошо, что не дрожит.
Деньги пришли на счёт через несколько дней. Она посмотрела на цифру и подумала: вот так выглядит свобода. Просто цифра на экране телефона.
Семье дочери она дала месяц на сборы. По закону могла меньше, но дала месяц. Катя всё это время ходила молчаливая, собирала вещи по вечерам, паковала коробки. Антон нашёл им квартиру в аренду, далеко, на Заводской стороне, почти за городом. Нина Павловна слышала, как он говорил по телефону: ну а что делать, деваться некуда.
Деваться некуда. Это было о ней сказано когда-то. Теперь о нём.
Она не думала об этом с удовольствием. Просто отмечала, как факт.
В последнюю неделю, когда уже почти всё было упаковано, Катя зашла к ней в комнату. Постучала, вошла. Миша был с ней, держал её за руку.
— Мам, — сказала Катя. — Я хотела…
Она замолчала. Миша смотрел на бабушку большими глазами. Он не понимал, что происходит. Знал только, что скоро переезд, и это было для него приключением.
— Баб Нин, — сказал он, — а ты к нам приедешь?
— Приеду, — сказала Нина Павловна. — Конечно, приеду.
— Ты обещаешь?
— Обещаю.
Она присела, обняла его. Он пах чем-то детским, молоком и чуть пластиком от игрушек. Она прижала его крепко. Потом отпустила.
— Мам. — Катя всё-таки начала говорить. — Я хочу сказать, что… что я понимаю. Или пытаюсь понять. Я не знаю, правильно ли ты делаешь.
— Катя, ты не обязана знать.
— Но я хочу, чтобы мы… чтобы между нами было всё нормально.
Нина Павловна посмотрела на дочь. На её лицо. Усталое, взрослое, растерянное.
— У нас будет нормально, — сказала она. — Просто по-другому.
День переезда был в среду. Пришли двое грузчиков с машиной. Антон руководил, Катя следила за Мишей. Нина Павловна сидела у себя и не выходила, пока шли эти несколько часов. Слышала, как скрипит паркет под шагами, как стучат коробки, как хлопает дверца лифта.
Потом стало тихо.
Она вышла в коридор. Квартира была пустая. Странно пустая, незнакомая. Три комнаты, которые она никогда не занимала толком. Большая гостиная с вмятинами на полу от дивана. Детская с ночником, который Катя почему-то оставила. Спальня с полосой на стене от Антонова шкафа.
Нина Павловна прошла по всем комнатам. Постояла в каждой. Ничего не почувствовала, кроме усталости и какой-то странной пустоты, которая не была плохой.
Она позвонила в агентство насчёт однушки. Игорь Семёнович уже знал несколько вариантов. Договорились смотреть на следующей неделе.
Квартиру она нашла на второй просмотр. Третий этаж, дом среди деревьев, двор закрытый, тихий. Балкон был маленький, но настоящий, с перилами, на которые можно было поставить цветы. Хозяйка, пожилая женщина, которая уезжала к дочери в другой город, оставила в прихожей коврик и на кухне занавески, розовые, немного выцветшие.
— Занавески я уберу, если хотите, — сказала она.
— Оставьте, — сказала Нина Павловна. — Я всё равно буду делать ремонт.
Ремонт она заказала в мае. Небольшой, без глобальных переделок. Выровняли стены, поменяли напольное покрытие. Она выбирала цвет стен сама, долго стояла у стенда с образцами краски и думала, что никогда раньше не выбирала цвет стен сама. В старой квартире на Садовой стены были зелёные, потому что при обмене их уже покрасили. В трёшке на Лесной гостиную красили Антон с другом, выбирал Антон, серый с холодным оттенком.
Она выбрала что-то между персиковым и белым. Тёплое. Мастер сказал: хороший выбор, уютный. Она ему почти поверила.
Мебель частично привезла с собой. Диван, тумбочку, несколько книжных полок. Купила новый стол на кухню, небольшой, на двух человек. Кресло для чтения, тёмно-зелёное, его долго выбирала в магазине, сидела в нескольких, проверяла спину.
Люся приехала помочь расставить вещи в первый день.
— Ой, хорошо, — сказала она с порога. — Нин, смотри как хорошо-то.
— Пока что ещё коробки везде.
— Всё равно. Чувствуется. Светло.
Они разбирали коробки до вечера. Потом Люся достала из сумки бутылку яблочного сока и два бокала.
— За новое жильё, — сказала она.
— За новое жильё, — согласилась Нина Павловна.
Они сидели на полу в гостиной, потому что кресла ещё не были расставлены. Пили сок, разговаривали. За окном шумели деревья. Во дворе кто-то смеялся. Был вечер, конец мая, светло ещё долго.
— Ты как вообще? — спросила Люся.
— Нормально, — сказала Нина Павловна. И почувствовала, что это правда.
— Катя не звонит?
— Звонит. Мы общаемся.
— И как?
Нина Павловна подумала.
— По-другому. Она стала… внимательнее, что ли. Или мне так кажется.
— Может, и не кажется.
— Может.
Катя действительно звонила раз в несколько дней. Иногда спрашивала, как дела. Иногда рассказывала про Мишу. Один раз пожаловалась, что на Заводской стороне далеко от центра, транспорт плохой, садик пришлось менять.
Нина Павловна слушала. Сочувствовала, но не предлагала решений. Не говорила: вы сами выбрали. Просто слушала.
— Баб Нин, — Миша однажды взял у Кати трубку. — Ты когда к нам приедешь?
— Скоро, Мишенька. Как ты устроишься в новом садике, я приеду.
— А ты привезёшь конфеты?
— Привезу.
— А большие?
— Средние. Большие вредно.
— Бабушки всегда так говорят, — вздохнул он.
Нина Павловна засмеялась.
Она съездила к ним в июне. Антон не вышел её встретить. Катя открыла дверь, Миша повис на ней сразу. Квартира у них была небольшая, двухкомнатная, потолки низкие, вид из окна на серую стену соседнего дома. Нина Павловна зашла, посмотрела. Ничего не сказала.
Они пили чай на кухне вчетвером. Антон пришёл минут через двадцать, поздоровался коротко, сел. Разговор был осторожный. Нина Павловна говорила с Мишей, спрашивала про садик, про нового друга Артёма, про то, научился ли он кататься на самокате.
Уходя, она обняла Мишу. С Катей обнялась в дверях. Антон стоял чуть в стороне.
— До свидания, — сказала Нина Павловна.
— До свидания, — ответил он.
Она ехала в автобусе и думала о том, что между ними никогда не будет хорошо. Не в том смысле, в каком бывает хорошо в семьях, когда все любят друг друга и собираются на праздники без напряжения. Но что-то другое. Что-то, с чем можно жить.
Летом она записалась в театральный клуб. Не на сцену, нет. Просто в клуб любителей театра при местном доме культуры. Там была небольшая группа, человек двенадцать, в основном женщины её возраста, несколько пенсионеров. Они раз в месяц ходили на спектакль, потом обсуждали.
Первый спектакль был про семью. Нина Павловна сидела в третьем ряду и смотрела, как на сцене мать и взрослая дочь разговаривают через стол и не слышат друг друга. Актрисы были хорошие. Зал дышал.
После спектакля они сидели в кафе при театре. Немолодая женщина рядом с ней, Тамара Ивановна, сказала:
— Вот правда жизни. Мать-то всё сделала как лучше. А получилось как всегда.
— Может, она сама виновата, — возразила другая женщина, Рита, помоложе. — Надо было раньше говорить.
— Когда раньше? — не согласилась Тамара Ивановна. — Пока дети маленькие, некогда. Пока выросли, привыкли уже.
— Всё равно надо.
— Легко говорить.
Нина Павловна не вступала. Пила кофе. Думала о том, что обе правы.
В июле она съездила в санаторий. Первый раз за одиннадцать лет. Взяла путёвку на двенадцать дней в подмосковный пансионат «Берёзовая роща». Простенький, без претензий. Лечебные ванны, прогулки, столовая с расписанием. Соседка по комнате оказалась говорливой женщиной из Тулы, Валентина Петровна, которая рассказывала о своих троих детях и восьми внуках.
— А у вас сколько? — спросила Валентина Петровна.
— Один внук, — сказала Нина Павловна. — Мишенька. Четыре года.
— Ой, маленький. Сами сидите?
— Нет. Они в садик ходят.
— А дочь?
— Работает.
— Вот хорошо, что помогаете.
Нина Павловна помолчала.
— Я уже меньше помогаю, — сказала она. — Живём отдельно теперь.
— А-а, — протянула Валентина Петровна с каким-то пониманием, которое, возможно, было совсем о другом.
Нина Павловна ходила на процедуры. Гуляла по берёзовой аллее, по которой, судя по всему, и назвали пансионат. Читала. Взяла в местной библиотечке несколько книг, которые давно хотела прочитать. Ложилась в десять, вставала без будильника.
Однажды вечером, сидя на лавочке у пруда, она поймала себя на мысли, что не думает сейчас ни о чём срочном. Не о том, что надо сварить, постирать, забрать. Просто сидит и смотрит на воду.
Это было странное ощущение. Она попыталась вспомнить, когда последний раз вот так просто сидела и не думала ни о чём срочном. Не смогла вспомнить.
Катя позвонила на третий день санатория.
— Мам, ты как?
— Хорошо. Гуляю. Ванны принимаю.
— Ну и хорошо. — Пауза. — Мам, я хотела сказать… я тогда не сказала, а сейчас хочу. Я понимаю, что всё было… не очень. С нашей стороны. Что ты делала много, а мы… я особенно. Принимала как само собой.
Нина Павловна молчала.
— Мам, ты слышишь?
— Слышу.
— Ты ничего не говоришь.
— Слушаю тебя.
— Ну вот, я говорю. Что мне жаль. Правда. И я хочу, чтобы мы…
— Катя. — Нина Павловна смотрела на пруд. По воде шла рябь от ветра. — Я рада, что ты это говоришь. Правда рада.
— Но?
— Никакого «но». Просто рада.
Пауза.
— Хорошо, — сказала Катя тихо. — Ладно. Ты отдыхай.
— Передай Мишеньке привет.
— Передам. Он каждый день спрашивает, когда ты приедешь.
— Скоро, — сказала Нина Павловна. — Скажи ему, что скоро.
В августе она вернулась домой, в свою однушку, в свои персиково-белые стены. Цветы на балконе она попросила соседку полить, молодую женщину, с которой познакомилась через неделю после переезда. Соседка, Оля, поливала. Цветы выжили. Петунии разрослись, свешивались через перила.
Нина Павловна поставила на кухне чайник. Прошлась по квартире. Всё было на месте. Её вещи, её порядок, её тишина.
На холодильнике, под магнитом, висел листок, который она написала до санатория. Список. Театр в сентябре, новый сезон. Экскурсия с клубом в ноябре. Люся говорила про курсы акварели при библиотеке, надо записаться. Санаторий на следующий год, но уже в Крым, посмотреть другие варианты.
Пенсия у неё была небольшая, но теперь она была только её. Не тратилась на общий стол, на Антоновы яйца, на Катины йогурты. На себя.
Она вышла на балкон с кружкой чая. Август был тёплый, вечера ещё светлые. Во дворе дети гоняли мяч, где-то далеко музыка. Берёзы за забором уже чуть желтели на концах ветвей, совсем немного, чуть-чуть. Осень пока только намекала.
На столике лежали два билета на спектакль. Она купила их ещё до санатория, в кассе, стояла в очереди пятнадцать минут. Сентябрьская премьера, новая постановка. Люся идёт с ней.
Она взяла билеты в руки. Посмотрела на даты, на названия. Провела пальцем по краю. Плотная бумага, шрифт немного размытый.
Во дворе засмеялся кто-то из детей. Громко, от души.
Нина Павловна подняла кружку. Сделала глоток. Чай был чуть горьковатый, с чабрецом. Она купила его в санатории, там продавали травяные сборы. Взяла два пакета.
За деревьями садилось солнце. Небо было такое, что смотреть хотелось долго и без всякой причины.
Телефон лежал на столике рядом. Она не смотрела в него. Думала о том, что утром позвонит Мишеньке. Спросит, как дела в садике. Расскажет про пруд с рябью и про берёзовую аллею. Он любит слушать.
Больше она ни о чём не думала.
Просто сидела.
