— А где мольберт?
Алина остановилась посреди гостиной, ещё не сняв куртку. Сначала она решила, что Виктор просто переставил её вещи. Такое уже бывало: ему мешал табурет, не нравилась тряпка с засохшей краской, раздражала коробка с тюбиками, если она стояла не точно под подоконником. Но сейчас у окна не было вообще ничего. Только светлый прямоугольник на полу, где несколько лет стоял мольберт, и мелкие пятна краски, которые не оттирались даже растворителем.
— Я спросила, где мольберт, — повторила она.
Виктор сидел на диване, вытянув ноги к телевизору. На экране шёл какой-то старый боевик. Он не сразу повернул голову.
— Вынес.
— Куда вынес?
— Туда, куда выносят ненужный хлам.
Алина несколько секунд смотрела на мужа и всё ещё не понимала, шутит он или нет. Потом заметила, что исчез не только мольберт. Не было пластиковой коробки с красками, банки с кистями, двух грунтованных холстов, которые она купила в прошлом месяце, и свёрнутого в рулон холста, на котором собиралась попробовать большой пейзаж.
— Ты сейчас серьёзно?
— Абсолютно. Я тебе давно говорил, что этот угол похож на склад. Наконец-то стало нормально.
— Где мои вещи?
Виктор взял пульт и сделал звук телевизора тише, будто разговор требовал от него небольшого бытового усилия.
— У контейнеров. Я всё вынес после обеда.
Алина даже сумку на пол не поставила. Развернулась, выбежала в прихожую и почти сразу поняла, что куртку снимать уже не будет. Через две минуты она была во дворе.
Контейнерная площадка находилась за соседним домом. Там пахло мокрым картоном, листьями и чем-то кислым. Контейнеры стояли почти пустые. Дворник, который курил у ограды, сказал, что мусоровоз приезжал минут сорок назад.
— А деревянная такая штука? Мольберт? Не видели? — спросила Алина, понимая, как нелепо звучит вопрос.
Мужчина пожал плечами.
— Тут полмашины всякого было. Уже увезли.
Она прошла вокруг контейнеров, заглянула за них, даже подняла мокрую картонную коробку, хотя прекрасно понимала, что ищет уже не вещи, а возможность не верить Виктору. Возможности не было.
Когда Алина вернулась, телевизор снова играл громко. Виктор сидел на том же месте. На журнальном столике перед ним стояла кружка, которую утром вымыла Алина.
— Ты их правда выбросил.
— А я что, по-твоему, должен был всё это по квартире переставлять до пенсии?
— Это были мои вещи.
— И что? Мы вместе живём. Комната общая.
Алина наконец сняла куртку, бросила её на кресло и подошла ближе. Она была невысокая, и рядом с широкоплечим Виктором всегда казалась ещё меньше. Обычно это не имело значения. Сейчас имело. Он сидел развалившись, совершенно спокойный, будто вынес старый таз или сломанный стул.
Живопись появилась в её жизни задолго до Виктора. В художественную школу она не ходила, профессиональной художницей себя никогда не называла и тем более не мечтала продавать картины. В двадцать шесть лет Алина работала в отделе закупок небольшой строительной фирмы и однажды купила дешёвый набор акрила просто потому, что на работе коллега показала фотографии своего рисунка по мастер-классу. Алина попробовала дома. Получилось криво, но ей понравилось.
Потом появились кисти получше, маленький настольный мольберт, а через пару лет — обычный складной напольный. Она покупала всё понемногу. Иногда с премии, иногда ждала скидок, иногда брала один хороший тюбик вместо трёх дешёвых. За восемь лет у неё набралось много мелочей, каждая из которых для постороннего человека ничего особенного не стоила. Вместе они были её привычкой, её вечерами, её редкими часами, когда никто ничего от неё не хотел.
С Виктором они познакомились семь лет назад. Он тогда работал мастером в сервисной компании, хорошо зарабатывал, любил порядок и производил впечатление человека очень самостоятельного. Именно это Алине поначалу и нравилось. Он сам готовил себе завтрак, сам покупал одежду, не ждал, что женщина будет угадывать, где лежат его носки.
После свадьбы они поселились в квартире, которая досталась Виктору от бабушки. Ремонт там был старый, но жить можно. Алина не возражала. Они поменяли сантехнику, купили новый холодильник, а вот гостиная почти не изменилась: тот же продавленный диван, большая тумба и телевизор, который Виктор отказывался менять, потому что «работает же».
У окна Алина попросила оставить ей угол. Там помещались мольберт, складной табурет и коробка с красками.
Первые пару лет Виктор относился к этому равнодушно. Иногда даже говорил гостям:
— Это у нас Алинка художница.
Она всегда отвечала:
— Не выдумывай. Просто рисую.
Проблемы начались незаметно. Виктор стал раздражаться, если она садилась к мольберту именно тогда, когда он хотел смотреть фильм вместе. Потом начал звать её каждые десять минут.
— Алин, чай сделаешь?
— Чайник рядом с тобой.
— Я просто спросил.
Через двадцать минут:
— Ты долго ещё?
— Не знаю. Час, наверное.
— Весь вечер, что ли, будешь спиной сидеть?
Она сначала смеялась. Потом пыталась объяснить, что четыре вечера из пяти они и так проводят вместе. Что ей хочется хотя бы иногда заниматься своим. Виктор вроде соглашался, но через неделю всё начиналось снова.
Особенно его бесило, что Алина могла не услышать первый зов. Когда рисовала, она включала негромко музыку в наушнике и увлекалась. Виктор однажды подошёл и резко выдернул наушник.
— Я тебя три раза позвал.
— И что случилось?
— Ничего. Хотел спросить, будешь мандарины.
— Виктор, если ничего не случилось, не дёргай меня так.
— Уже поговорить нельзя.
Он умел сделать так, что любой её отказ выглядел капризом. Если Алина говорила, что сегодня хочет порисовать, Виктор отвечал: «Ну да, конечно, твои картинки важнее». Если откладывала кисти и садилась рядом, он через полчаса засыпал перед телевизором.
Самое неприятное было даже не это. Виктор постепенно начал говорить о её хобби с презрением. «Мазня», «детский кружок», «перевод денег». При этом денег из семейного бюджета Алина на краски почти не брала. У них были общие расходы на коммуналку и продукты, всё остальное каждый покупал из своей зарплаты. Виктор спокойно тратился на рыбалку, автомобильные инструменты и подписки на спортивные каналы. Но тюбик краски за девятьсот рублей почему-то вызывал у него отдельный разговор.
— Девятьсот? За это?
— Да.
— Оно золотое?
— Нет. Просто нормальная краска.
— Я бы на твоём месте лучше кофту купил.
— Я на своём месте и кофту куплю, и краску.
Тогда он ещё усмехнулся и отстал.
Ещё прошлой зимой у них был разговор, который Алина тогда не посчитала важным. Она закончила небольшой городской пейзаж и поставила его сушиться на шкаф. Виктор вернулся с работы, посмотрел и спросил:
— Это ты весь вечер делала?
— Почти.
— И зачем?
— В смысле зачем? Мне нравится.
— Ну должно же быть какое-то применение. Повесить хотя бы можно?
— Можно. Если захочу.
Виктор покрутил головой.
— Я просто не понимаю занятия ради занятия. Если бы продавала — другое дело.
Алина тогда ответила, что рыбу с каждой его поездки он тоже не продаёт, а половину вообще отпускает обратно. Виктор обиделся на сравнение. Объяснял минут десять, что рыбалка — это отдых, воздух и друзья, а рисование в углу комнаты будто бы «запирает человека в себе».
С тех пор она стала замечать: любое занятие Виктора автоматически считалось нормальным, потому что нравилось ему. Её занятие постоянно должно было оправдываться пользой. Если она покупала кисти, он спрашивал цену. Если в субботу с утра ехала в магазин для художников, Виктор мог позвонить через двадцать минут и спросить, долго ли она ещё. Однажды он поехал с ней и потом весь вечер рассказывал, что «за четыре тонких палочки» она отдала столько, сколько он тратит на нормальный набор отвёрток.
— Только отвёртки служат годами, — говорил он.
— А кисти, по-твоему, одноразовые?
— Не передёргивай.
Алина перестала рассказывать, что покупает. Не из страха, а потому что надоело после каждой мелочи выслушивать оценку. Это тоже Виктору не понравилось.
— У нас теперь тайный бюджет?
— Нет. У нас две зарплаты и общие обязательные расходы. Мы так и договаривались.
— Семья всё равно должна обсуждать покупки.
— Обсуждай со мной свои воблеры. Все до одного.
После этой фразы он два дня разговаривал с ней только по необходимости.
Ещё больше напряжения появилось, когда коллега Алины попросила нарисовать маленькую картину в подарок матери и дала ей две тысячи рублей «за материалы и работу». Алина не собиралась превращать хобби в заработок, но пришла домой довольная. Виктор выслушал и вместо поздравления сказал:
— Вот. Наконец хоть смысл появился.
— Какой смысл?
— Деньги. Если этим заниматься, так хотя бы не просто в стол.
— Я не хочу рисовать на заказ постоянно.
— Почему? Раз уж тратишь время.
Через неделю он уже спрашивал, не появился ли ещё заказ. А когда Алина сказала, что хочет в выходной закончить свою работу, Виктор удивился:
— Бесплатно опять?
Тогда она впервые по-настоящему разозлилась.
— Ты можешь оставить мне хоть одно дело, которое не обязано приносить деньги, пользу дому или удовольствие тебе?
— Началось.
— Нет, правда. Я работаю пять дней. Я плачу половину коммуналки, покупаю продукты, готовлю. Я не прошу тебя сидеть рядом, пока рисую. Что тебе ещё надо?
— Мне надо, чтобы дома была жена, а не соседка со своими вечными занятиями.
Эта фраза потом несколько раз всплывала в памяти. Алина тогда спросила, что именно, по мнению Виктора, должна делать жена вечером. Он ответил раздражённо: «Да ничего особенного. Быть вместе». На практике «быть вместе» означало сидеть рядом с ним перед телевизором. Он переключал каналы, иногда листал телефон, мог заснуть. Но если Алина вставала и шла к мольберту, через пять минут он замечал её отсутствие.
Алина пыталась найти компромисс. Договорилась сама с собой рисовать только два вечера в неделю. Потом перенесла один вечер на воскресное утро. Убирала краски сразу после работы, протирала пол, держала кисти в закрытом стакане. Виктор всё равно находил, что сказать. То запах, хотя акрил почти не пах. То свет от лампы возле окна. То табурет якобы мешал проходить, хотя до дивана оставалось больше метра.
Однажды Алина не выдержала и переставила табурет на балкон. Через пару дней Виктор указал на мольберт:
— А эта штука обязательно должна торчать?
Тогда она впервые подумала, что дело вообще не в порядке. Но мысль была неприятная, и Алина её отодвинула. Проще было решить, что муж просто ворчит. Многие ворчат. Не разводиться же из-за того, что человеку не нравится мольберт.
Только Виктор в итоге сам сделал мольберт причиной, по которой прежняя жизнь закончилась.
За последний год стало хуже. Алина получила новую должность, стала позже возвращаться и чаще рисовала по выходным. Не потому что времени стало больше — наоборот. Ей просто было необходимо два часа, в которые она не отвечала на письма, не составляла таблицы, не покупала продукты, не обсуждала с Виктором, что приготовить и куда поехать к его матери.
Виктор воспринимал эти два часа как личное оскорбление.
Неделю назад он сказал:
— Может, уже уберёшь всё это? Гостиная как подсобка.
— Куда?
— На балкон.
— Там зимой холодно и сыро.
— Тогда выкинь половину.
— Я ничего выкидывать не буду.
— У тебя холстов больше, чем нормальной одежды.
— Не преувеличивай.
Он тогда замолчал. Алина решила, что разговор закончен.
Теперь она стояла перед пустым углом и понимала, что Виктор просто дождался, пока её не будет дома.
— Ты даже не предупредил меня, — сказала она.
— А смысл? Ты бы устроила вот это же самое.
— Что именно? Попросила не трогать мои вещи?
— Начала бы рассказывать, что они тебе нужны.
— Они мне нужны.
— Алина, ты взрослая женщина. Ты не художник. Ты ходишь на работу. Приходишь домой. У нас семья. Когда ты уже перестанешь изображать из себя человека с великой творческой жизнью?
— Я никогда ничего такого не изображала.
— Тогда чего ты орёшь из-за досок и банок?
Она сделала шаг к окну, посмотрела на светлый прямоугольник и снова повернулась к мужу. В этот момент всё, что она годами старалась переводить в шутку, стало очень простым. Дело действительно было не в мольберте. Он занимал меньше места, чем Викторов телевизор с тумбой. Краски хранились в закрытой коробке. Холсты стояли за шкафом. Виктору мешало другое: Алина могла сесть у окна и перестать быть доступной по первому его зову.
— Как ты мог выбросить все мои краски, и холсты, и мольберт?! Ты вообще понимаешь, что сделал?! Я годами это собирала! Рисовала! Хоть что-то делала только для себя! Тебе что, правда жить мешало, что я два часа вечером не вокруг тебя бегаю?! Да подавись ты своим телевизором и своим порядком! Ты мне осточертел!
Виктор несколько секунд смотрел на неё, потом неожиданно рассмеялся.
— Господи. Вот из-за чего трагедия. Я тебе ещё одолжение сделал. Перестанешь ерундой заниматься.
— Одолжение?
— Конечно. Освободил комнату. И тебя заодно от этого детского сада.
Алина почувствовала, что спорить дальше бессмысленно. Она прошла в спальню и достала с верхней полки дорожную сумку.
Виктор появился в дверях через минуту.
— Ты что делаешь?
— Уезжаю.
— Куда?
— Не твоё дело.
— Алина, не устраивай спектакль.
— Спектакль устроил ты, когда полез в мои вещи.
Она складывала одежду без порядка. Джинсы, бельё, две кофты, зарядку, косметичку. Руки плохо слушались, но она заставляла себя смотреть только в сумку. Виктор стоял рядом и сначала говорил снисходительно, потом всё громче.
— Ты сейчас уйдёшь из дома из-за мольберта? Ты сама слышишь себя?
— Я ухожу не из-за мольберта.
— А из-за чего тогда?
— Потому что ты считаешь, что можешь решать, что мне можно любить, а что нельзя.
— Опять красивые слова. Ты живёшь в моей квартире, между прочим. Я имею право хотя бы на нормальный порядок.
Вот тут Алина остановилась.
— В твоей квартире. Понятно.
— Я не это имел в виду.
— Нет, именно это.
Она открыла шкаф, чтобы взять папку с документами, и увидела рядом знакомую серую папку на резинке. В ней хранились старые рисунки — ещё те, которые она делала до мольберта, на дешёвой бумаге. Алина схватила её первой.
Виктор вдруг протянул руку.
— Это оставь.
— Почему?
— Потому что раз уж ты из-за своей мазни решила семью развалить, можно закончить вопрос сразу.
Он выдернул папку у неё из рук.
— Виктор, отдай.
— Да на.
Он открыл её, достал несколько листов и порвал пополам.
Алина даже не сразу двинулась. Первый лист был старый, с чашкой и яблоком, смешной и неловкий. Второй — портрет её матери по фотографии. Третий Виктор не успел разорвать полностью.
— Ты совсем больной? Отдай!
Она бросилась к нему и схватилась за папку. Виктор дёрнул её на себя.
— Успокойся!
— Отдай мои рисунки!
— Не цепляйся!
Он резко толкнул её в плечо.
Алина отлетела к дверному проёму и ударилась правым плечом о косяк. Боль пришла сразу, горячая и тупая. Несколько секунд она стояла, прижав руку к телу.
Виктор тоже замер.
— Я тебя не бил. Ты сама полезла.
Это была первая фраза, которую он сказал.
Не «ты как?», не «извини». Именно это.
Алина посмотрела на него и вдруг очень спокойно поняла, что больше здесь не останется ни на одну ночь.
Она не стала складывать вещи. Взяла паспорт, кошелёк, телефон, рабочий ноутбук, сумку и куртку. Из ванной забрала лекарства. Всё остальное осталось в шкафу.
— Ты куда теперь? — спросил Виктор уже менее уверенно.
— Уйди с дороги.
— Алина, прекрати. Сядем, поговорим.
— Уйди.
Он посторонился.
Первую ночь Алина провела у коллеги Иры. Та жила одна в маленькой двухкомнатной квартире и без лишних вопросов постелила ей на диване. Утром плечо посинело, но двигать рукой Алина могла. Ира посмотрела на синяк и спросила:
— Это он?
— Толкнул.
— А вещи?
— Потом заберу.
— Одна не ходи.
Алина кивнула.
Неделю она действительно жила у Иры. На работу ходила от неё, носила одну и ту же куртку, купила по дороге дешёвую зубную щётку и пару футболок. Виктор звонил каждый день.
Сначала сердился.
— Ты когда вернёшься?
— Не вернусь.
— Из-за ерунды решила брак выкинуть?
— Ты выкинул мои вещи.
— Опять начинается.
Потом пробовал говорить мягче.
— Ну хорошо, я погорячился. Купим тебе новый мольберт, если так надо.
— А рисунки купишь?
— Какие рисунки? Те старые листы? Алина, ты сама себя накручиваешь.
— Ты можешь один раз сказать, что был неправ?
— В чём? В том, что хотел нормальную квартиру?
На этом разговор обычно заканчивался.
Через пять дней Алина приехала за вещами вместе с Ирой и её братом. Виктор был дома. При постороннем мужчине он вёл себя тихо, только ходил следом и повторял:
— Ну забирай, раз решила.
Серой папки нигде не было. На вопрос о рисунках Виктор ответил:
— Не знаю. Наверное, выбросил.
Алина ничего не сказала. Забрала одежду, обувь, книги, несколько коробок с личными вещами. У окна всё ещё был тот же пустой прямоугольник. Виктор уже придвинул туда кресло.
На работе в те дни Алина существовала почти автоматически. Коллеги замечали, что она стала молчаливее, но подробностей она никому, кроме Иры, не рассказывала. Ей было неловко формулировать вслух: муж выбросил мои краски, поэтому я ушла. Без контекста это звучало мелко. Именно на эту мелкость Виктор и рассчитывал. Он всё время сводил произошедшее к предметам, которые сами по себе можно купить заново.
Но Алина слишком хорошо знала, что исчезло вместе с ними. Один холст она начала в отпуске два года назад и всё никак не могла закончить. На втором был первый нормальный портрет, который ей самой нравился. В коробке лежала короткая кисть с обломанным лаком на ручке — совершенно обычная, но ею она рисовала почти все первые работы. Можно было заказать такую же. Нельзя было заказать те годы, в которые эти вещи постепенно становились её собственным маленьким миром.
Ира однажды вечером спросила:
— Если бы он завтра приехал с новым мольбертом и коробкой красок, ты бы вернулась?
Алина долго думала.
— Нет.
— Тогда дело точно не в вещах.
— Я знаю. Просто он не знает. Или не хочет знать.
Через день Виктор действительно прислал ссылку на недорогой мольберт из интернет-магазина. Под ссылкой написал: «Такой устроит? Куплю, если прекратишь дурить». Алина посмотрела сообщение и заблокировала его на вечер. Наутро разблокировала, потому что нужно было договориться о вещах, но отвечать на ссылку не стала.
Мать Алины узнала о разводе не сразу. Она жила в другом районе и знала Виктора как человека спокойного, не пьющего и хозяйственного. Услышав историю, сначала спросила:
— Может, он психанул один раз?
— Мам, он потом ещё рисунки рвал. При мне.
— Зачем?
— Чтобы доказать, что может.
После этого мать замолчала. Потом предложила приехать к ним, но у родителей была маленькая квартира, отец плохо спал, а Алина не хотела возвращаться в свою бывшую детскую комнату на неопределённый срок. Она сказала, что справится. И именно тогда окончательно решила искать жильё, даже если придётся продать золото.
Через две недели она подала заявление на развод.
Виктор после этого звонил реже, но каждое сообщение было построено одинаково: он объяснял, что Алина «сама раздула», «сама ушла», «сама выбрала картинки вместо мужа». Иногда писал, что готов принять её обратно, если она перестанет устраивать истерики. Извинения за мольберт, краски, холсты и рисунки так и не было.
У Иры нельзя было жить бесконечно. Она не выгоняла, наоборот, говорила оставаться сколько нужно, но Алина видела, что чужой диван остаётся чужим диваном. По утрам приходилось складывать постель, вечером ждать, пока Ира закончит работать за столом, вещи хранились в чемодане под стеной. Через три недели Алина начала искать комнату.
Подходящий вариант нашёлся в старом доме в двадцати минутах от работы. Комната была маленькая, с одной кроватью, шкафом и столом. Хозяйка квартиры, пожилая женщина, жила во второй комнате и сразу предупредила, что гостей не любит. Зато цена была посильная.
Непосильным оказался залог и первый месяц одновременно.
Алина пересчитала деньги на карте, отложила обязательные платежи и поняла, что не хватает почти половины суммы. Просить у родителей она не хотела: отец недавно лечил зубы, мать и так переживала из-за развода.
Вечером Алина достала маленькую коробку с украшениями. Там лежало обручальное кольцо, тонкая золотая цепочка и серьги, которые Виктор подарил ей на тридцатилетие.
Ира сидела рядом на кухне.
— Ты уверена?
— А что мне с ними делать?
— Кольцо понятно. Серьги тебе нравились.
— Мне комната сейчас нравится больше.
На следующий день Алина продала кольцо, цепочку и серьги. Денег получилось меньше, чем она ожидала, но на залог хватило.
Развод занял несколько месяцев. Ничего громкого в итоге не произошло. Детей у них не было, квартира принадлежала Виктору ещё до брака, крупного общего имущества почти не накопили. Самым тяжёлым оказалось не оформление, а его неизменная уверенность, что виновата Алина.
Даже в последний раз, когда они встретились забрать документы, Виктор сказал:
— Надеюсь, ты когда-нибудь поймёшь, что разрушила семью из-за хобби.
Алина посмотрела на него и впервые не стала спорить.
— А я надеюсь, что ты когда-нибудь поймёшь, что чужие вещи нельзя выбрасывать только потому, что они тебе не нужны.
— Опять ты про краски.
— Да. Опять.
Она ушла.
В комнате у новой хозяйки мольберт сначала поставить было некуда. Да и покупать хороший Алина не могла. Первый месяц после залога деньги уходили на дорогу, еду и мелкие вещи, которые раньше были общими и о которых она не задумывалась: стиральный порошок, удлинитель, кружка, вешалки, полотенце.
Рисовать она начала на обычном столе. Купила три недорогих тюбика акрила, две кисти и маленький картон для грунта. Первую работу испортила и разозлилась так, что хотела выбросить всё сама. Потом вспомнила пустой угол в гостиной и оставила.
Через два месяца нашла на сайте объявлений старый складной мольберт. Один фиксатор у него заедал, на ножке было чужое имя, написанное маркером. Стоил он недорого. Алина привезла его домой в автобусе, прижимая к коленям.
Первые недели после развода она вообще не показывала новые работы никому. Даже Ире. Раньше Алина иногда фотографировала рисунок и спрашивала у мужа, нравится ли ему. Виктор отвечал односложно или сразу находил, что поправить, хотя сам никогда не рисовал. Теперь ей пришлось заново привыкать к простой мысли: работу можно закончить только потому, что она сама считает её законченной.
Однажды хозяйка комнаты увидела на столе маленький пейзаж и сказала:
— Красиво. Это вы сами?
Алина автоматически хотела ответить: «Да так, балуюсь». Именно так она последние годы говорила всем при Викторе, чтобы заранее не услышать его усмешку. Но остановилась.
— Сама. Я давно рисую.
— Тогда не прячьте. Стена у вас пустая.
Алина вечером повесила картину над столом на обычный маленький крючок. Никакого особенного события не произошло. Никто не спросил, зачем она испортила стену, сколько стоила краска и нельзя ли было заняться чем-то полезнее. Картина просто осталась висеть.
Жила она теперь заметно скромнее. Отдельной квартиры не было, украшений почти не осталось, часть любимых вещей пропала навсегда. Иногда ей было особенно обидно за портрет матери. Его нельзя было купить заново и невозможно было точно повторить.
Виктор остался в своей квартире. По словам общих знакомых, кресло так и стояло у окна, телевизор работал, порядок был отличный. Через полгода кто-то сказал Алине, что Виктор жаловался: жена «сбежала из-за какой-то мазни», а теперь даже разговаривать с ним не хочет.
Алина только спросила:
— Он хоть телевизор поменял?
— Нет. Этот ещё работает.
Она усмехнулась и больше ничего не сказала.
В тот вечер Алина вернулась в свою комнату, поставила чайник на общей кухне и села перед мольбертом. На нём был небольшой холст — дешёвый, не очень ровно натянутый. До зарплаты оставалось девять дней, поэтому новые краски она решила пока не покупать. Синяя почти закончилась, белую приходилось выдавливать из тюбика с самого края.
Она рисовала около часа. Потом хозяйка постучала и напомнила, что завтра рано встаёт, поэтому лучше не включать музыку громко.
— Хорошо, — ответила Алина. — Я тихо.
Она закрыла дверь, снова села и посмотрела на работу. Комната была тесная. Денег стало меньше. Нескольких старых рисунков больше не существовало. Обручального кольца тоже.
Но мольберт стоял там, где его поставила она сама. И если Алина хотела ещё два часа заниматься своим делом, ей больше не требовалось ничьё разрешение…
