— Люда с Артёмом поживут у нас, я уже сказал ей, что вы не против.
Ольга стояла у плиты и не сразу поняла, что услышала.
— Что значит поживут?
— Ну как. Недели две, может, три. У них ремонт затянулся.
Она выключила конфорку. Повернулась медленно, будто боялась резким движением что-то расплескать внутри себя.
— Витя, о каком ремонте ты говоришь? Ты вообще меня спросил?
— А чего спрашивать. Родная сестра, племянник взрослый парень, не чужие люди.
— У нас двухкомнатная квартира. У нас с тобой одна спальня и один диван в зале.
— Ну диван разложим, Артём на раскладушке, чего ты как будто я тебе преступление предлагаю.
Ольга смотрела на мужа и чувствовала, как в груди поднимается что то тяжёлое, вязкое, похожее на закипающую воду перед тем моментом, когда крышка начинает дребезжать.
— Ты хоть спросил, удобно ли мне это. У меня работа, у меня своя жизнь в этой квартире, а не проходной двор.
— Оля, ну хватит. Люда моя сестра. Куда им деваться, у них там полы вскрыли, стены голые, жить невозможно.
— А у нас, значит, жить можно, потому что я всё стерплю.
— Не начинай.
— Я не начинаю, Витя, я продолжаю. Уже двадцать шесть лет продолжаю.
Он отвернулся, взял со стола пульт, включил телевизор, будто разговор был закончен просто потому, что закончился звук его голоса. Ольга стояла посреди кухни и чувствовала, как дрожат руки. Она сжала кухонное полотенце в кулаке, чтобы не швырнуть его на пол.
Она вышла в коридор, зашла в спальню, села на край кровати. В голове крутилась одна и та же мысль, тонкая и острая, как игла. Он опять решил всё сам. Как всегда.
За стеной бормотал телевизор. Знакомый звук, привычный, но сегодня он раздражал так, что хотелось заткнуть уши.
Ольга вспомнила, как двадцать с лишним лет назад Виктор точно так же, между делом, сообщил, что они переезжают в этот город, потому что ему предложили работу. Тогда она была моложе, послушнее, у неё была маленькая дочка на руках и вера в то, что муж лучше знает, как строить их общую жизнь. Она собрала вещи, попрощалась с матерью, с подругами, с квартирой, в которой выросла, и поехала за ним, потому что так полагалось.
Потом было ещё много такого. Виктор покупал машину, не советуясь. Виктор соглашался на работу с частыми командировками, не советуясь. Виктор решал, куда ехать в отпуск, какую мебель ставить в зал, к кому идти на праздники. А она соглашалась, соглашалась, соглашалась, пока однажды не поняла, что уже сорок лет как будто прожила чужую жизнь, устроенную по чужим планам.
Дочь давно выросла и жила в другом городе. Звонила по воскресеньям, спрашивала, как дела, и Ольга всегда отвечала одно и то же, нормально, всё хорошо, потому что не хотела грузить её своими взрослыми обидами.
А обид накопилось много. Она чувствовала их сейчас все разом, как будто открыла старый шкаф, а оттуда посыпались вещи, годами сложенные одна на другую.
В дверь спальни постучали, хотя она была приоткрыта.
— Оль, ты чего надулась. Люда всего на пару недель.
— Ты уже позвонил ей? Уже пообещал?
— Ну да. Она уже почти собралась.
Ольга встала и посмотрела мужу прямо в глаза.
— То есть у меня нет права голоса в собственном доме.
— Почему нет. Просто я решил, что так будет правильно, и всё.
— Ты решил. А я узнаю последней.
— Оль, ну не драматизируй.
Это слово, брошенное так легко, будто она устраивала спектакль на пустом месте, обожгло сильнее всего остального.
— Я не драматизирую, Витя. Я говорю тебе, что не хочу, чтобы в моей квартире две недели, а на самом деле, мы оба знаем, что растянется на месяц, жили твоя сестра и её взрослый сын.
— Это и мой дом тоже.
— Конечно твой. Только в твоём доме почему то решения принимаешь всегда только ты.
Виктор развёл руками, всем видом показывая, что разговор для него закрыт, и вышел из комнаты. Ольга осталась одна, дыхание у неё было частое, поверхностное, как после быстрого подъёма по лестнице.
Она подошла к окну. За стеклом смеркалось, во дворе горели фонари, кто то выгуливал собаку. Обычный вечер обычной осени, а внутри у неё всё как будто перевернулось.
Через полчаса она вышла на кухню. Виктор сидел за столом, ел разогретые вчерашние котлеты, смотрел в телефон.
— Позвони ей и скажи, что не получится, — сказала Ольга.
— Поздно, она уже билеты взяла.
— Когда?
— Завтра вечером приезжают.
У Ольги внутри всё оборвалось. Не через неделю, не через две, а завтра. Он всё решил заранее, а сказал ей только сейчас, когда отступать было уже некуда, по крайней мере, в его картине мира.
— Ты специально тянул до последнего.
— Не начинай опять.
— Я всё начинаю, Витя, потому что ты меня в это не посвящал вообще.
Он отложил вилку.
— Слушай, ну что мне было делать. Люда плакала в трубку, говорила, что им негде жить, что Артём после ремонта дышать не может из за пыли, что у них там вообще труба лопнула.
— И ты, конечно, сразу спаситель. А то, что твоя жена сорок восемь лет прожила и заслужила хотя бы спросить её мнение, это не считается.
— Считается, конечно считается, но родню на улице не бросают.
— Я не прошу бросать родню на улице. Я прошу, чтобы ты хоть иногда советовался со мной, прежде чем принимать решения, которые касаются нас обоих.
Он молчал. В этом молчании было что то знакомое, привычное, как будто он ждал, пока она устанет говорить и сама всё уладит внутри себя, как делала обычно.
Но в этот раз что то было по другому. Ольга чувствовала это по тому, как колотилось сердце, по тому, как холодели пальцы.
— Хорошо, — сказала она тихо. — Пусть приезжают.
Виктор поднял глаза, удивлённый такой лёгкой капитуляцией.
— Вот и умница.
— Но учти, я не собираюсь всё это терпеть молча.
— Оль, ну куда ты денешься, притрётесь.
Она вышла из кухни, не ответив. В спальне легла на кровать поверх одеяла, уставилась в потолок. Внутри было пусто и тяжело одновременно, будто из неё выкачали воздух, а взамен залили бетоном.
Ночью она почти не спала. Лежала рядом с Виктором, слушала его ровное дыхание, и думала о том, что завтра в их дом, в их тесную двухкомнатную квартиру, приедут два человека, с которыми ей придётся делить кухню, ванную, коридор. Люди, которых она никогда особо не любила, потому что Людмила всегда смотрела на неё сверху вниз, как на женщину, которая недостаточно хороша для её брата.
Артём, племянник, был взрослым мужчиной под тридцать, работал где то нестабильно, часто менял место, и Ольга знала, что от него будет много шума, много беспорядка, много лишних разговоров на кухне до поздней ночи, когда ей нужно рано вставать на работу.
Утром она собралась молча, приготовила завтрак, поставила тарелку перед мужем и ушла, не сказав ни слова больше необходимого.
Весь рабочий день она думала об одном и том же. Коллеги замечали, что она задумчива, спрашивали, всё ли в порядке, и она кивала, отвечала общими фразами. Внутри неё шла своя, отдельная от офисной суеты работа, работа переваривания обиды.
Она пыталась понять, почему это конкретное решение мужа задело её сильнее прежних. Может быть, дело было в возрасте. Ей исполнилось пятьдесят семь, и она вдруг ясно поняла, что жизнь идёт к своей второй половине, а привычки мужа не меняются, и, если она сейчас снова промолчит, будет молчать так до самого конца.
Вечером, вернувшись домой, она застала уже накрытый стол, слышала голоса из зала, узнала интонации Людмилы, звонкие, немного покровительственные.
— Оленька, здравствуй, — сказала Людмила, вставая навстречу, обнимая её так, будто между ними никогда не было холодка.
— Здравствуй, Люда.
— Ты представляешь, какой ужас у нас там, трубу прорвало, вода по всей квартире, соседей снизу залили. Витенька такой молодец, что нас приютил, а то я уже не знала, что делать.
Ольга отметила про себя это ласковое обращение, Витенька, которое всегда немного её коробило.
— Ничего, разберёмся, — сказала она сдержанно.
Артём поднялся с дивана, кивнул тёте, снова уткнулся в телефон. Вещи их уже стояли в углу зала, две большие сумки и рюкзак, отчего комната казалась ещё меньше, чем была.
Ужин прошёл в разговорах о ремонте, о трубе, о том, как соседи снизу требуют компенсацию, о том, какие теперь дорогие материалы. Ольга сидела, ела почти молча, отвечала коротко, когда к ней обращались.
После ужина она мыла посуду и слышала, как Людмила говорит мужу негромко, но так, чтобы Ольга всё же услышала.
— Она у тебя вообще не разговорчивая стала. Раньше веселее была.
— Да устала просто, на работе тяжело, — ответил Виктор.
Ольга сжала губку в руке так, что побелели костяшки пальцев. Ей хотелось развернуться и сказать, что она прекрасно всё слышит, что она не глухая и не немая, но она сдержалась. Пока сдержалась.
Ночью Артём допоздна смотрел что то в телефоне без наушников, звук доносился через стену, мешал заснуть. Ольга лежала, глядя в темноту, и чувствовала, как внутри неё нарастает раздражение, медленно, но неотвратимо, как прилив.
Утром на кухне не хватало места всем. Людмила заняла плиту, готовила себе омлет, обсуждала с Артёмом планы на день, а Ольге пришлось ждать, пока освободится хотя бы конфорка.
— Ты извини, Оль, я не знала, что ты тоже завтракаешь, — сказала Людмила, не двигаясь с места.
— Ничего, я подожду.
— Мы быстро.
Быстро растянулось на пятнадцать минут. Ольга опоздала на работу впервые за несколько лет.
Вечером того же дня она вернулась домой раньше обычного, отпросилась пораньше, потому что чувствовала себя плохо, голова раскалывалась. Дома оказалась только Людмила, сидела в зале, разговаривала по телефону громко, на всю квартиру.
— Да ты представляешь, а Оля вообще неприветливая какая то стала. Раньше нормальная женщина была, а теперь как будто мы ей мешаем.
Ольга остановилась в коридоре, не раздеваясь. Слова обожгли сильнее, чем она ожидала.
Она сняла куртку, повесила на крючок, вошла в зал.
— Люда, я всё слышу.
Людмила обернулась, слегка растерялась, но быстро взяла себя в руки.
— Ой, Оль, я не в обиду, просто разговариваю с подругой.
— Обо мне, в моём собственном доме.
— Ну ты правда какая то напряжённая последнее время.
— А ты подумала, почему? Может быть потому, что ко мне никто не пришёл и не спросил, готова ли я принять гостей на месяц?
— На две недели же договаривались.
— Мы обе знаем, что две недели превратятся в месяц, а то и больше.
Людмила поджала губы.
— Оль, ну куда нам деваться, ты же взрослый человек, понимаешь ситуацию.
— Я понимаю ситуацию с трубой. Я не понимаю, почему решение принято за меня, в моей собственной квартире.
— Так это же и Витина квартира.
— Вот именно, и моя тоже.
Разговор оборвался, потому что в этот момент пришёл Артём, громко хлопнул дверью, включил в наушниках музыку так, что было слышно даже без наушников, прошёл на кухню, стал греметь посудой.
Ольга ушла в спальню, закрыла дверь. Голова болела сильнее прежнего. Она легла, приложила ко лбу мокрое полотенце, и в этой темноте, в этой тишине, наедине с собой, впервые ясно подумала о том, что дальше так продолжаться не может.
Вечером пришёл Виктор с работы, и Ольга сразу же, не откладывая, рассказала ему о разговоре с Людмилой.
— Оль, ну ты же понимаешь, она нервничает из за ремонта, наговорила лишнего.
— Витя, она обсуждает меня по телефону в моей квартире, называет неприветливой, а ты опять её защищаешь.
— Я не защищаю, я объясняю ситуацию.
— Ты всегда объясняешь ситуацию с её стороны. А с моей стороны кто объяснит?
Он промолчал, отвёл взгляд, включил воду в ванной, начал умываться, как будто разговор снова закончился сам собой.
Ольга стояла в дверях ванной комнаты, смотрела на его спину, на знакомые плечи, на седину на затылке, и чувствовала, как внутри что то окончательно застывает, твердеет, превращается в решение.
Она не знала ещё точно, какое именно решение примет, но уже чувствовала его контуры, его вес, его неизбежность.
Следующие два дня прошли в напряжённом молчании. Ольга старалась как можно меньше времени проводить дома, задерживалась на работе, гуляла подолгу после, лишь бы отсрочить возвращение в квартиру, где теперь пахло чужими духами Людмилы и где в ванной всегда были заняты крючки для полотенец.
На третий день, в субботу, Виктор ушёл на весь день по делам, оставив Ольгу наедине с гостями. Людмила предложила поговорить, села напротив за кухонным столом, налила себе чаю, не спросив, хочет ли Ольга.
— Оль, давай начистоту, — начала Людмила. — Ты явно недовольна, что мы здесь.
— Да, недовольна.
— Ну а куда нам было деваться, ты вот поставь себя на моё место.
— Люда, я не спорю с тем, что у вас беда с трубой. Я спорю с тем, что меня не спросили. Витя решил один.
— Но ты же согласилась.
— Я не согласилась, я смирилась, потому что уже было поздно что либо менять, вы уже ехали.
Людмила помешала чай ложечкой, звук металла о фарфор был неприятно резким в тишине кухни.
— Знаешь, Оль, честно скажу, я всегда думала, что ты слишком мягкая для Вити, слишком уступчивая. А теперь смотрю, характер прорезался.
Это было сказано с такой снисходительностью, что Ольга почувствовала, как краснеет от гнева.
— Может быть, характер у меня был всегда, просто я слишком долго молчала.
— Ну не надо на нас злость срывать. Мы тут ни при чём, это ваши с Витей дела.
— Вы тут очень даже при чём, потому что живёте в моей квартире.
— И моего брата тоже.
— Люда, я устала это повторять. Квартира общая, а решение было принято без меня.
Людмила отставила чашку.
— Ты знаешь, я не понимаю, чего ты добиваешься этим разговором. Хочешь, чтобы мы прямо сейчас собрали вещи и ушли неизвестно куда?
— Я хочу, чтобы кто нибудь наконец учёл моё мнение.
— Ну извини, я не обязана перед тобой отчитываться, я твоего брата, то есть своего брата, попросила, он согласился, значит, всё законно.
Ольга встала из за стола.
— Законно не значит правильно.
— Ой, ну вот только не начинай философию разводить.
— Я не развожу философию, Люда, я говорю о простых вещах. Об уважении. О том, что нельзя решать за другого человека, живёт он в своём доме или нет.
Людмила фыркнула, отвернулась к окну.
— Знаешь, а мне вот кажется, ты просто завидуешь, что у нас с братом такие близкие отношения, что он всегда готов помочь.
Это было настолько несправедливо и настолько нелепо, что Ольга на мгновение потеряла дар речи.
— Причём здесь зависть, Люда. Я двадцать шесть лет замужем за твоим братом. Я не завидую вашим отношениям, я хочу, чтобы мои отношения с мужем строились на уважении, а не на односторонних решениях.
— Ну вот и стройте, я тут при чём.
Разговор зашёл в тупик. Ольга поняла, что дальнейшие слова бессмысленны, что Людмила не собирается признавать её правоту ни в чём, что для неё Ольга навсегда останется просто женой брата, второстепенной фигурой в семейной иерархии.
Она молча вышла из кухни, оставив Людмилу допивать чай в одиночестве.
В зале сидел Артём, играл во что то на телефоне, не поднял головы, когда она прошла мимо. Ольга остановилась на пороге спальни и вдруг ясно, отчётливо поняла, что этот разговор был последней попыткой что то решить мирно, и попытка провалилась.
Она закрыла за собой дверь спальни, села на кровать, достала телефон, но звонить никому не стала. Просто сидела, смотрела на тёмный экран, слушала, как за стеной Людмила что то говорит Артёму, смеётся, будто ничего не произошло.
Внутри у Ольги нарастало странное, непривычное чувство. Не просто обида, не просто раздражение, а какая то холодная ясность, будто туман, который годами застилал её мысли, вдруг рассеялся.
Она подумала о том, сколько раз за годы брака она уступала. Сколько раз глотала слова, лишь бы не устраивать ссору. Сколько раз убеждала себя, что так правильно, что жена должна быть терпеливой, что семья важнее личных обид.
И вот сейчас, сидя в своей спальне, слушая чужой смех за стеной, она вдруг подумала, что терпение имеет предел, и что она, кажется, этот предел нашла.
Вечером вернулся Виктор, уставший, довольный проведённым днём. Он не заметил напряжения в квартире, сел ужинать вместе со всеми, шутил с Артёмом, расспрашивал сестру о новостях с ремонта.
Ольга сидела за столом, ела молча, наблюдала за этой картиной, будто со стороны. Муж, оживлённый в компании сестры и племянника. Людмила, довольная, что брат на её стороне. Артём, безразличный ко всему, кроме своего телефона.
И она сама, чужая на этом семейном празднике, невидимая, будто её и вовсе не было за столом.
После ужина, когда все разошлись, Ольга дождалась, пока муж останется один в спальне, и вошла, закрыв за собой дверь.
— Витя, нам надо поговорить.
— Оль, я устал, давай завтра.
— Нет, сейчас.
Он посмотрел на неё внимательно, будто впервые за последние дни заметил, что с ней что то не так.
— Что случилось?
— Случилось то, что я больше не хочу так жить. Ты постоянно принимаешь решения за меня, а потом требуешь, чтобы я с этим мирилась.
— Оль, ну опять эта тема с Людой.
— Не только с Людой. Со всем. С переездом, с машиной, с отпусками, со всем на свете. Ты никогда со мной не советуешься.
Виктор сел на кровать, потёр лицо руками.
— Ну хорошо, давай обсудим. Что ты хочешь, чтобы я сделал прямо сейчас.
— Я хочу, чтобы ты сказал сестре, что им нужно найти другое место, хотя бы на время.
— Оль, это невозможно, ты же понимаешь, у них правда некуда идти.
— А у меня, значит, некуда деваться из моего собственного дома, где я чувствую себя чужой.
— Никто тебя не выгоняет.
— Меня и не надо выгонять. Меня просто перестали спрашивать.
Виктор молчал, глядя в пол. Ольга видела, что он не собирается менять решение, что для него сестра и её сын важнее её чувств, по крайней мере в этот момент, в этой конкретной ситуации.
— Хорошо, — сказала она тихо. — Тогда я приму своё решение.
— Какое решение?
Она не ответила, вышла из комнаты, оставив его в недоумении.
Всю ночь она не спала. Лежала на своей половине кровати, отвернувшись к стене, слушала дыхание мужа, и в голове у неё выстраивался план, чёткий, спокойный, лишённый лишних эмоций.
Утром в воскресенье она встала рано, до того, как проснулись остальные. Приготовила себе кофе, села на кухне одна, в тишине, и окончательно решила, что будет делать.
Она достала из шкафа большую дорожную сумку, ту самую, с которой Виктор обычно ездил в командировки, и начала методично складывать в неё его вещи. Рубашки, брюки, бельё, носки. Она делала это спокойно, без злости, почти механически, будто выполняла давно назревшую работу по дому.
В ванной она собрала его бритвенные принадлежности, зубную щётку, крем после бритья, сложила в отдельный пакет. В коридоре сняла с вешалки его куртку, добавила к вещам.
Когда сумка была почти полна, из спальни вышел заспанный Виктор, увидел её за этим занятием, замер в дверях.
— Оль, ты что делаешь?
— Собираю твои вещи.
— Зачем?
— Затем, что ты сегодня поедешь к матери или к друзьям, куда захочешь, но не будешь ночевать здесь, пока твоя сестра с сыном не найдут другое место.
Виктор смотрел на неё, не веря своим ушам.
— Ты серьёзно? Ты меня выгоняешь из моего собственного дома?
— Я не выгоняю тебя навсегда, Витя. Я говорю, что пока в этой квартире живут твои родственники, тебе тоже придётся пожить где то ещё. Раз ты решил за нас обоих, что здесь достаточно места для четверых, реши теперь, где найдётся место для тебя, если мне здесь тесно с чужими людьми.
— Это нелогично.
— Это очень логично, Витя. Ты хотел, чтобы твоя семья была довольна и устроена. Вот моя часть семьи, то есть я, будет довольна, если ты решишь этот вопрос с родственниками сам, без моего участия, раз моё мнение изначально не учитывалось.
Он стоял, растерянный, не находя слов. Из спальни выглянула Людмила, привлечённая шумом голосов, увидела сумку, увидела застывшего брата, и на её лице отразилось искреннее изумление.
— Что тут происходит?
— Ничего особенного, — сказала Ольга спокойно. — Просто в этой квартире временно недостаточно места для всех, поэтому Витя поедет пожить в другое место, пока вы не решите свой вопрос с ремонтом.
— Ты не можешь так поступить, — вмешалась Людмила. — Это же его дом.
— Именно поэтому решение о том, кто и на сколько сюда вселяется, должно приниматься совместно. Раз этого не произошло, я принимаю своё собственное решение.
Артём тоже вышел в коридор, привлечённый разговором, стоял, переводя взгляд с тётки на дядю, явно не понимая, что происходит и как себя вести.
Виктор наконец пришёл в себя.
— Оль, это переходит все границы. Ты не можешь просто собрать мои вещи и выставить меня из дома.
— Могу, Витя. И, между прочим, именно это ты сделал со мной несколько дней назад, только другими словами. Ты решил, что в моём доме будут жить чужие мне, в общем то, люди, не спросив меня. Я решаю, что раз уж пространство ограничено, здесь останутся женщины, а мужчины пусть разбираются между собой, где им удобнее переждать это время.
— Это же смешно.
— Мне не смешно, Витя. Мне очень серьёзно.
Она застегнула сумку, поставила её у двери.
— Ключи ты сегодня оставишь мне. Я подумываю поменять замок, чтобы у нас у всех было немного больше ясности насчёт того, кто и когда сюда заходит.
Наступила тишина, тяжёлая, звенящая. Даже Людмила не нашлась, что сказать.
Виктор смотрел на жену так, будто видел её впервые за много лет. В его взгляде смешались растерянность, обида и что то похожее на уважение, хотя признавать это вслух он явно не собирался.
— Ты не сделаешь этого, — сказал он наконец, но голос его звучал уже не так уверенно.
— Посмотрим.
Ольга взяла куртку, надела ботинки.
— Мне нужно на пару часов уйти по делам. Когда вернусь, надеюсь, ты уже определишься, куда поедешь.
Она вышла из квартиры, оставив за спиной оглушённое молчание троих взрослых людей, каждый из которых, кажется, только сейчас начал понимать, что привычный порядок вещей дал трещину.
На улице было прохладно, ветер трепал полы её пальто. Ольга шла к остановке, чувствуя странную лёгкость в теле, будто она сбросила с плеч тяжёлый рюкзак, который несла много лет, сама того не замечая.
В автобусе она достала телефон, посмотрела на часы. Времени было достаточно, чтобы успеть на вокзал до закрытия камер хранения дневной смены. Она заранее продумала этот шаг, вспомнив, что на вокзале есть автоматические камеры хранения, куда можно положить ключи и уйти, не встречаясь с мужем лицом к лицу, чтобы не поддаться на уговоры в последний момент.
Дорога до вокзала заняла около сорока минут. За окном автобуса мелькали знакомые улицы, магазины, скверы, вся привычная география её жизни, которая теперь казалась немного другой, будто она смотрела на неё новыми глазами.
На вокзале было людно, кто то спешил к поездам, кто то сидел на скамейках, ожидая своего рейса. Ольга нашла ряд автоматических камер хранения, выбрала свободную ячейку, положила туда связку ключей от квартиры, кроме своего экземпляра, который остался у неё.
Она достала телефон, набрала номер мужа. Он ответил после второго гудка, голос у него был напряжённый.
— Оль, ты где?
— Я на вокзале. Твои ключи от квартиры лежат в камере хранения, номер ячейки я тебе сейчас пришлю сообщением, код тоже.
— Зачем ты это делаешь?
— Затем, что хочу, чтобы у тебя было время подумать о том, как ты собираешься решать проблему со своими родственниками, не втягивая меня в это против моей воли.
— Оль, ну это же перебор.
— Может быть. Но мне нужно, чтобы ты понял, что я не декорация в этой квартире, а человек, с которым нужно советоваться.
На другом конце повисло молчание.
— Что мне делать с ключами?
— Забери их сегодня же. Дома тебе делать пока нечего, я думаю, ты и сам это чувствуешь.
— А если я просто приеду и позвоню в дверь?
— Я не открою, Витя. По крайней мере, не сегодня.
Она услышала, как он тяжело выдохнул в трубку.
— Ты серьёзно готова на это пойти? Из за родственников?
— Не из за родственников, Витя. Из за того, что ты уже который год решаешь всё сам, а мне остаётся только соглашаться. Я устала соглашаться.
— И что теперь, ты хочешь развестись?
Вопрос прозвучал резко, будто удар. Ольга на мгновение замерла, чувствуя, как внутри всё сжимается.
— Я пока хочу только одного. Чтобы ты уехал куда угодно, к матери, к друзьям, хоть в гостиницу, и решил вопрос со своей сестрой и племянником сам. А в дом не возвращался, пока они здесь.
— А если я откажусь уезжать?
— Тогда я не знаю, что будет дальше, Витя. Но домой сегодня ты точно не попадёшь, потому что замок я собираюсь поменять уже сегодня.
Она произнесла это спокойно, без крика, без слёз, и от этого спокойствия ей самой стало немного не по себе, будто говорил кто то другой, более твёрдый и решительный, чем она привыкла считать себя.
Виктор молчал долго, прежде чем ответить.
— Хорошо. Заберу ключи. Но мы это не закончили, Оль.
— Я знаю, — ответила она. — Мы просто начали по другому.
Она отключила звонок, положила телефон в карман, ещё раз посмотрела на номер ячейки, где остались лежать ключи от её прежней, привычной жизни, и медленно пошла к выходу с вокзала, туда, где на соседней улице, как она заранее выяснила через интернет, находился хозяйственный магазин с большим отделом замков и фурнитуры.
По дороге она позвонила слесарю, которого ей когда то рекомендовала соседка, объяснила ситуацию коротко, попросила приехать сегодня же, вечером, чтобы установить новый замок на входную дверь. Слесарь согласился, спросил адрес, пообещал быть к семи часам.
Ольга шла по осенней улице, ветер бросал в лицо мелкие капли начинающегося дождя, а она чувствовала, как внутри неё, впервые за долгое время, есть что то устойчивое, твёрдое, похожее на землю под ногами после долгого плавания в лодке, которую всегда вёл кто то другой.
В хозяйственном магазине она долго стояла перед витриной с замками, разглядывая разные модели, спрашивая продавца о надёжности той или иной системы. В итоге выбрала замок с несколькими степенями защиты, современный, с двумя комплектами ключей.
— Себе берёте или в подарок? — спросил продавец, пробивая покупку.
— Себе, — ответила Ольга. — Домой.
— Хороший выбор, — кивнул продавец. — Надёжная вещь, лет двадцать прослужит, не меньше.
Ольга посмотрела на коробку с замком в своих руках и вдруг подумала, что двадцать лет это как раз тот срок, который прошёл с тех пор, как она перестала спрашивать себя, чего хочет она сама, и просто плыла по течению, устроенному другими.
Она расплатилась, взяла пакет, вышла из магазина на улицу, где дождь усилился, и посмотрела на телефон. Виктор написал короткое сообщение, что ключи забрал, что едет к матери, что позвонит позже.
Ольга не ответила сразу. Она стояла под козырьком магазина, укрываясь от дождя, смотрела на серое небо и думала о том, что впереди у неё длинный вечер, наедине со своими мыслями, наедине со своей квартирой, которая впервые за долгое время снова станет полностью её, хотя бы на несколько часов.
Телефон снова завибрировал. На экране высветилось имя мужа.
Она посмотрела на входящий вызов, палец завис над зелёной кнопкой ответа, и на мгновение она не знала, сможет ли сейчас говорить с ним снова, или лучше дать этому дню закончиться в тишине, без новых слов, которые могут либо всё исправить, либо всё окончательно сломать.
