— Опять эти твои контейнеры пластиковые по всей кухне расставлены, прямо выставка достижений народного хозяйства. И чего ты в них хранишь, спрашивается? Позавчерашний суп, который уже, небось, прокис? — Галина Петровна уперла руки в бока, стоя в дверях кухни. Трость, прислоненная к косяку, медленно съезжала вниз, но она этого не замечала. Вся ее фигура, грузная, в стареньком ситцевом халате в мелкий голубой цветочек, выражала праведное негодование.
Ольга, не поднимая глаз от экрана ноутбука, стоявшего тут же, на обеденном столе, отодвинула в сторону кружку с остывшим чаем и тихо, почти без выражения, ответила.
— Галина Петровна, суп свежий, вчерашний. Я его специально переложила, чтобы кастрюлю помыть. И не прокис он, в холодильнике стоит. А контейнеры… так удобнее, места меньше занимают.
— Удобнее ей! — фыркнула Галина Петровна и, подхватив трость, проковыляла к столу. Каждый шаг отдавался тупой, ноющей болью в позвоночнике, болью привычной, с которой она сроднилась за последние полгода, но которая не становилась от этого менее противной. — Удобно, когда дома чистота и порядок, когда муж на работу ушел, а ты ему завтрак нормальный собрала, а не эту… химию из коробок. А у тебя что? Вон, крошки на столе, ноутбук этот вечно раскрытый, провода, как змеи, по полу ползут. Сереженька мой утром встал, кофе себе сам наливал! Сам! А жена в это время в экране сидит, красоту наводит.
Ольга наконец подняла взгляд. Глаза у нее были уставшие, красные от постоянного недосыпа и напряжения, но смотрела она спокойно, как смотрит умудренный жизнью человек на капризного ребенка.
— Галина Петровна, Сергей кофе попил, бутерброды я ему сделала. Они в холодильнике, в том самом контейнере, завернутые. И убрала за ним. А крошки… сейчас вытру, извините. У меня через полчаса онлайн-встреча с заказчиками, очень важная. Если я этот проект не сдам, у нас будут проблемы.
— Ой, не смеши мои тапочки! — Галина Петровна грузно опустилась на табурет, поставив трость между колен. — Проект у нее! Встреча! Сидишь целыми днями в интернете своем, трындишь ни о чем, а называется — работа. Настоящая работа, она вот где чувствуется. — Она постучала кулаком по пояснице. — Я тридцать два года на швейной фабрике отпахала, план давала, домой приходила, вся спина деревянная, но и обед на столе, и дети обстираны, и полы блестят. А ты что? Пальчиком по кнопочкам стучишь, и великая труженица нашлась? Иди лучше в магазин сходи, борщ свари. Сережа вон бледный весь, осунулся, на одних твоих салатах из рукколы долго не протянет. Ему мясо нужно, мужская еда.
Ольга глубоко вздохнула, закрыла ноутбук, но не хлопнула, а аккуратно, почти беззвучно опустила крышку. Это спокойствие бесило Галину Петровну больше всего. Вот орала бы она, огрызалась, можно было бы и самой голос повысить, ввернуть что-то про «мыкаться по чужим углам» или «довела мать до ручки». А это молчаливое, вежливое равнодушие просто из себя выводило. Оно как будто подчеркивало, что ты тут — старая, больная, чужая, и все твои слова — пустой звук.
— Галина Петровна, — голос Ольги чуть дрогнул, но тут же окреп. — Я работаю. Я удаленный финансовый консультант. Я веду трех крупных клиентов. Да, я сижу дома, но это не значит, что я не работаю. На этой неделе у меня дедлайн, срок сдачи. И если я его сорву, я потеряю не только деньги, но и репутацию. А деньги, простите, нам нужны. Операцию вашу нужно было оплачивать.
— Да что ты мне тычешь своей операцией! — взвилась Галина Петровна, но осеклась. Операция. Это было больное место. Когда она лежала в больнице, скрученная болью так, что не могла пошевелиться, именно Сережа говорил с врачами, искал клинику, договаривался. Это она помнила. Сын. Родная кровиночка. Он все устроил. И про деньги тогда говорили скупо, мол, нашел, не переживай, мама. А то, что Ольга могла быть к этому причастна… нет. Это Сережа. Он добытчик. Он мастер на все руки, золотой мальчик. А эта… просто примазалась.
— Не тыкаю, — устало ответила Ольга. — Просто объясняю, почему мне важно, чтобы меня не дергали в ближайшие два часа. Я запрусь в спальне, мне нужна тишина.
— Конечно, запирайся! — Галина Петровна поджала губы. — От меня, от старой больной женщины, только и надо запираться. Чтобы я не мешала твоей виртуальной жизни. А то, что у меня спина болит так, что в глазах темнеет, и мне, может, помощь нужна или просто доброе слово, так это никого не волнует.
Ольга промолчала, взяла ноутбук и вышла из кухни. В коридоре послышался щелчок замка. Галина Петровна осталась одна среди пластиковых контейнеров, крошек и недопитого чая. Тишина повисла вязкая, противная. Она наполняла всю квартиру, давила на уши, заставляя ярче чувствовать и боль в спине, и одиночество, и горечь непонятой души.
Она оглядела кухню. Чисто, конечно. Все блестит. Техника какая-то мудреная, которую она боялась трогать. Микроволновка, духовой шкаф с сенсорным управлением, кофемашина, которая сама зерна мелет. Ольга управлялась со всем этим хозяйством ловко, без суеты. Но порядка, настоящего, душевного порядка, не чувствовалось. Холодно тут было. Не как дома. Хотя ее собственный дом, старенькая хрущевка на окраине, остался запертым и ждал ее возвращения, но она прекрасно понимала, что после операции жить там одна не сможет. Пятый этаж без лифта, скрипучие полы, старая ванна с облупившейся эмалью. Сын настоял на переезде. «Поживешь у нас, мам, Оля присмотрит. Места всем хватит». И ведь присматривает, чего уж там. Но как присматривает-то? Как за чужим человеком. Все по графику, по расписанию, таблетки по часам разложены в специальную коробочку с ячейками. А души нет. Сережа на работе целыми днями пропадает, приходит поздно, уставший, молчит. Спросишь: «Как дела, сынок?», он буркнет: «Нормально, мам, давай потом» и уходит в душ. А эта фифа со своим ноутбуком… Вот и поговорили.
Галина Петровна вспомнила вдруг свою молодость. Швейная фабрика «Красная заря». Огромный, гудящий, как улей, цех. Сотни машинок «Зингер», их стрекот сливался в один монотонный, но родной шум. Воздух, пропитанный запахом ткани, машинного масла и нагретого металла. Девчонки в цеху все были боевые, голосистые, с шутками-прибаутками, но работу свою знали туго. План давали всегда, перевыполняли, за переходящие знамена боролись. Уставали, конечно, до чертиков. Ноги к концу смены гудели, спина отваливалась, пальцы немели. Но был коллектив, была общая цель, была гордость за то, что своими руками создаешь нужные людям вещи. Пальто, костюмы, платья. Идешь по городу, видишь на ком-то знакомый фасон и думаешь: а ведь эти петли я обметывала, этот воротник я пришивала. Сердце радовалось.
А сейчас что? Сидит молодая баба дома, пальчиками по клавиатуре стучит и говорит: «Я работаю». Работа… Да разве ж это работа? Работа — это когда пот, когда усталость в теле, когда мозоли на руках. А это баловство одно. И ведь Сережа ей потакает! Даже слово поперек не скажет. Вот и вырос сынок, мать за порог выставили, а сам у жены под каблуком сидит и не пикает.
Она тяжело вздохнула и, опираясь на трость, встала. Надо было чем-то заняться, отвлечься от тоскливых мыслей. Подошла к раковине, сполоснула свою чашку с отбитым краешком, которую привезла из дома, привыкла к ней. Выглянула в окно. За стеклом сеялся мелкий, нудный дождик, серое небо нависало низко, делая день похожим на вечер. Осень, сырая и промозглая, вступала в свои права. Голые ветки деревьев в сквере напротив жалко скреблись о стекло. Тоска зеленая.
В прихожей хлопнула входная дверь. Галина Петровна встрепенулась, прислушалась. Шаги тяжелые, мужские. Слава богу, Сережа вернулся! Она поспешила в коридор, забыв про трость, но спина сразу же напомнила о себе резким спазмом, и она вынужденно замедлилась.
В прихожей стоял Сергей и стягивал мокрую куртку. Вид у него был помятый, щеки ввалились, под глазами залегли синие тени. От него пахло сыростью, бензином и какой-то дешевой уличной едой. Он был в простой, серой толстовке и старых джинсах, совсем не похожий на солидного менеджера, коим она его всегда представляла.
— Сереженька, сыночек, ты чего так рано сегодня? — засуетилась она. — Случилось что? На работе отпустили?
— Отпустили, мам, — буркнул он, отводя глаза и ставя в угол большой, потертый рюкзак. — Дай пройти, я устал.
— Ты голодный, наверное? — не унималась она. — Ольга суп варила, давай я тебе разогрею.
— Не хочу я супа, — отмахнулся он и прошел в гостиную, даже не заглянув к ней в глаза.
У Галины Петровны сжалось сердце. Сын был явно чем-то расстроен. Сразу мысли понеслись вскачь: поругался с начальником, урезали зарплату, уволили… Тьфу-тьфу-тьфу, чтобы не сглазить. Золотой он мальчик, золотой. Просто устал. Все мы устаем. Она поплелась за ним в комнату.
Сергей сидел на диване, откинув голову на спинку, и смотрел в одну точку. Телевизор молчал, темный экран отражал их обоих, таких потерянных и чужих друг другу в этот момент.
— Сынок, ну что ты как в воду опущенный? Поговори со мной, — она присела рядом, положив ему на колено свою сухую, в пигментных пятнах, руку.
— Да о чем говорить, мам? — он дернул плечом, сбрасывая ее руку. — О том, как Олька тебя раздражает? Или о том, что ты ей опять скандал с утра устроила?
— Я не устраивала! Я просто сказала, чтобы она за собой крошки убрала. И за мужем смотрела. Это что, преступление? — вскинулась она.
— Это, мама, называется «доставать человека», — устало произнес Сергей. — Она работает, понимаешь? Ра-бо-та-ет. И ее работа стоит денег. Хороших денег. Без нее мы бы…
Он не договорил, махнул рукой и замолчал. Галина Петровна замерла. В его голосе прозвучала какая-то горькая, почти затравленная нотка, которая ей очень не понравилась.
— Что «без нее мы бы»? — переспросила она с подозрением. — Что ты такое говоришь? Ты же менеджер, у тебя оклад хороший, премии. Ты добытчик, ты глава семьи. Без нее мы бы жили еще лучше, спокойнее. Не пришлось бы выслушивать ее молчаливые упреки.
Сергей горько усмехнулся, покачав головой. Усмешка получилась кривая, нехорошая.
— Менеджер… — протянул он. — Был менеджер, да весь вышел. Забудь про менеджера, мам. Нету никакого менеджера. И оклада нету. И премий нету.
У Галины Петровны внутри все похолодело. Она отшатнулась, не сводя с него расширенных глаз.
— То есть как это нету? — прошептала она. — Ты же говорил… Проект новый, заказчики… Ты же допоздна на работе, я же тебе ужин грею всегда…
— Врал я, мам, — выдохнул он и закрыл лицо ладонями. — Врал, чтобы тебя не расстраивать. Чтобы Ольку не подставлять. Уволили меня. Почти год назад уволили. По статье. За прогулы и… появление на рабочем месте в неподобающем виде.
Она не могла вздохнуть. Воздух застрял где-то в горле, превратившись в колючий ком. Неподобающий вид. Прогулы. Это о ее Сереженьке? О ее золотом мальчике, который всегда был такой ответственный, такой правильный?
— Я не понимаю, Сережа… Что значит «в неподобающем»? Ты заболел? Ты… — она боялась произнести это слово, оно казалось грязным, немыслимым для ее сына.
— С запахом, мам! — вдруг с ожесточением выкрикнул он, отнимая руки от лица. — С запахом перегара я на работу пришел! Понятно? И не один раз. Терпели, предупреждали, а потом новый начальник пришел и выставил в два счета. И правильно сделал. Потому что я…
Он резко встал и подошел к окну, спиной к ней.
— Слабость у меня, мама, — глухо проговорил он. — С мужиками после работы посидеть, стресс снять. Сначала по пятницам, потом чаще. Ты тогда еще в своей квартире жила, не видела ничего. Ольга меня вытаскивала, к врачам водила, уговаривала. А я срывался. Вот и допрыгался.
Мир покачнулся. Галина Петровна вцепилась в подлокотник дивана. Комната плыла перед глазами. Значит, все это время, пока она гордилась сыном, пока ставила его в пример непутевым детям соседок, пока пилила невестку за тунеядство… Сережа был безработным? Слабость? У ее сына слабость? Этого не может быть. Это какая-то ошибка.
— А как же… — она облизала пересохшие губы. — Как же операция? Деньги на клинику. Ты же сказал, что сам все решишь. Сам заплатишь. Я так всем и говорила: «Сын у меня золотой, все для матери делает».
Сергей не оборачивался. Его плечи были напряжены, голова втянута.
— Ольга заплатила, мама, — сказал он в окно. — Заначку свою, что на черный день откладывала, сняла. Квартиру, в которой мы сейчас живем, она купила, еще до брака. Это ее квартира, понимаешь? И ипотеку платит она. Потому что я сейчас работаю курьером. На велосипеде заказы развожу. Доход копеечный, только на карманные расходы. А еще я месяц назад чужую машину разбил, въехал в зад. Хорошо, хозяйка попалась понимающая, без полиции договорились, но ремонт тянет на такие деньги, что нам до весны долги разгребать.
Каждое его слово было как удар обухом по голове. Галина Петровна сидела, не шевелясь, и только белые костяшки пальцев, вцепившихся в подлокотник, выдавали ее состояние. Квартира не Сережи. Ипотека на этой пигалице. Операция — ее деньги. Сын — курьер с копеечным доходом, разбивший чужую машину. И слабость, о которой она даже думать боялась, заменяя ее в голове на «не справился с нервами», «запутался». Все ее представления о мире, где она была мудрой матерью, а сын — успешным добытчиком, рухнули в одно мгновение.
И в это самое мгновение дверь спальни открылась, и в коридор вышла Ольга. Лицо у нее было белое как мел, глаза лихорадочно блестели. В руках она держала ноутбук, но не закрытый, а открытый, и с него свисал провод зарядки.
— Все, — произнесла она каким-то деревянным, неживым голосом. — Поздравляю вас, Галина Петровна. Вы добились своего. Проект провален.
— Что? — Галина Петровна обернулась, еще не до конца осознавая смысл ее слов.
— Я говорила вам, что у меня важная встреча. Очень важная. Заказчики из Новосибирска, мы вели их полгода. Сегодня в двенадцать должна была быть финальная презентация и подписание договора. От этого зависела моя квартальная премия, наше финансовое благополучие, возможность закрыть тот самый кредит за разбитую Сергеем машину и спокойно платить ипотеку.
— Но я ничего не делала… — начала было Галина Петровна, и тут взгляд ее упал на провод от роутера, который стоял на полке в коридоре. Провод висел, небрежно болтаясь. Вилка была выдернута из розетки. Сердце ёкнуло и покатилось куда-то вниз.
— Интернет отключился ровно в двенадцать сорок пять, — тем же безжизненным голосом продолжала Ольга. — В самый разгар презентации. Я сидела, как дура, и не могла понять, что случилось. Перезагружала, проверяла настройки. Связь пропала. Пять минут, десять. Клиенты ждали, потом написали, что разрывают предварительный договор. Им нужен надежный партнер, а не консультант с перебоями связи. Я выползла в коридор и увидела это.
Она подняла провод, как вещественное доказательство на суде.
— Вы выдернули роутер, Галина Петровна. Специально. Потому что я опять, по-вашему, «сидела в интернете» и не занималась делом.
Галина Петровна хватала ртом воздух. Да, она проходила по коридору. Да, этот проклятый роутер вечно мигал своими синими лампочками, раздражая ее. Она просто хотела вытереть пыль на полке! Зацепила тростью этот чертов шнур, он вывалился. А может, и не зацепила. Может, ей просто в эту секунду так захотелось тишины в доме, чтобы никто никуда не был подключен, чтобы эта женщина оторвалась наконец от экрана и пошла варить мужу борщ. Она и сама уже не могла точно отделить правду от вымысла. Но выдернула она его нарочно? Нет, конечно нет! Это случайность. Нелепая, ужасная случайность. Но по торжествующему, хоть и уставшему, блеску в глазах Ольги она поняла, что та ей не верит. И никто не поверит.
— Это вышло случайно… — прошептала Галина Петровна, ненавидя себя за этот жалкий, оправдывающийся тон. — Я пыль вытирала…
— Случайно выдернули провод из розетки, которая находится за полкой? — Ольга грустно усмехнулась. — Бросьте. Я не буду с вами спорить. У меня больше нет сил. Ни на споры, ни на эту жизнь.
Она повернулась к Сергею, который стоял у окна, так и не обернувшись. Он молчал, и это молчание было страшнее крика.
— Сергей, я ухожу от тебя, — сказала Ольга все тем же ровным, бесцветным голосом. — С меня хватит. Я устала тащить на себе все. Устала быть виноватой в том, что дышу. Устала от твоего безвольного молчания. Ты не защищал меня от своей матери ни разу. Ты просто сидел и ждал, пока две женщины разберутся сами. Ты позволил ей превратить мою квартиру в филиал войны. И вот результат — я сегодня потеряла клиента, с которым работала полгода. Которого ты, кстати, и разбил-то машину, когда поехал не на заказ, а к своим дружкам. Я все знаю, Сережа. Мне утром хозяйка машины звонила, ты ей мой номер дал как контактный, на случай форс-мажора. Я ей уже часть денег перевела.
Сергей медленно, как будто через силу, обернулся. Лицо его пошло красными пятнами.
— Оль, не кипятись, — пробормотал он. — Это все можно решить. Мама не хотела.
— Мама никогда не хочет, — оборвала она его. — Но всегда делает так, чтобы всем было плохо. В этой ситуации виновата не только она. Виноват ты, Сергей. Твоя трусость. Твое неумение сказать твердое «нет». Твоя постоянная ложь. Ты год назад мне обещал, что справишься со своей проблемой. Где результат? Ты ездишь на велосипеде по городу, а дома сидит твоя мать и методично уничтожает все то, что я пытаюсь сохранить. Я не могу так больше. Я снимаю с себя ответственность за вас обоих. Живите как хотите. Квартира моя, и я хочу, чтобы вы съехали. Даю вам неделю.
Сказав это, она развернулась и ушла в спальню. Дверь за ней закрылась с тихим, но каким-то окончательным щелчком. Этот звук как будто поставил точку в целой главе их жизни.
В гостиной повисла звенящая тишина. Галина Петровна сидела на диване, прямая как палка, несмотря на больную спину. Все внутри нее кипело, перемешивалось, рушилось. Трость валялась на полу, она даже не заметила, когда выронила ее. Первым желанием было закричать, затопать ногами, обвинить во всем эту эгоистку, которая бросает мужа в трудную минуту. Свекровь, видите ли, ей не угодила. А то, что свекровь старалась, как лучше, что она за чистоту и порядок ратовала, это в расчет не берется? Ишь ты, собственница. Моя квартира, моя ипотека. Да кому она нужна, эта ипотека, если в доме нет лада и уважения к старшим?
Но кричать она не стала. Внутренний голос, тихий и предательский, нашептывал ей другие слова. Те, что сказал Сергей. Про увольнение. Про слабость. Про разбитую чужую машину. Про курьера с копеечным доходом. Эти факты, как ржавые гвозди, впивались в ее сознание, и выдернуть их было невозможно. Ее золотой мальчик, ее надежда и опора, оказался просто уставшим, запутавшимся мужиком средних лет, который врет и прячется от проблем. А та, которую она считала пустой фифой, на деле тянула всю эту лямку. Тянула молча, без благодарности, с вечной критикой в свой адрес. И финал был закономерен. Любая веревка когда-нибудь рвется.
И все же, даже в эту минуту полного краха, Галина Петровна не могла заставить себя признать правоту невестки. Это было выше ее сил. Сломать всю конструкцию своей жизни, признать, что ты тридцать лет растила безвольного человека, а потом два года третировала женщину, которая ему помогала, это означало бы признать, что вся твоя жизнь была ошибкой. А на это способны немногие. И Галина Петровна к этим немногим точно не относилась. Ее сознание, спасая само себя, тут же нашло виноватого. Виновата, конечно, была Ольга. Это она недоглядела, не уберегла мужа от дурной компании. Это она, со своей дурацкой удаленной работой, не создала в доме нормального уюта, после которого мужику и не захочется никуда идти. Это она, со своим молчаливым высокомерием, довела свекровь до того, что та от расстройства выдернула этот проклятый шнур. Да, выдернула. И правильно сделала, в сущности. Не в деньгах счастье. Прожили бы и без ее проекта. Зато наконец вскрылась правда, какая она есть. И семья очистилась от скверны.
Вот так, перевернув все с ног на голову, она успокоила свою совесть. Но на душе все равно было муторно и гадко. Сергей стоял, прислонившись лбом к холодному оконному стеклу, и молчал. Она подняла трость, встала, подошла к нему, обняла за плечи.
— Ничего, сыночек, — зашептала она ему в спину. — Ничего. Разберемся. Не нужна нам такая жена. Ишь ты, цаца какая. Бросает мужа в трудную минуту. Настоящая жена должна быть с мужем и в горе, и в радости. А эта… только о деньгах своих и думает. Эгоистка. Переживем. Я с тобой. Я тебя не брошу. Мы найдем тебе нормальную женщину, хозяйственную, душевную. А эта пусть катится на все четыре стороны со своей ипотекой.
Сергей дернул плечом, сбрасывая ее руки, как и тогда, на диване. Он ничего не ответил. От него пахло потом, бензином и безысходностью. И от этого запаха, и от его молчания Галине Петровне стало вдруг так холодно, как никогда в жизни.
Дни после этого слились в один мутный, суетливый и унизительный поток. Помнились они какими-то обрывками, вырванными из контекста, как старые фотографии. Поиски съемного жилья. Сергей, вяло листающий объявления на телефоне. Галина Петровна, сидящая на собранных чемоданах посреди гостиной Ольги. Сама Ольга, которая почти все время проводила в спальне, выходя только по ночам на кухню. Она ни разу больше не заговорила с ними. Только один раз, когда они уже выносили последние вещи, она вышла в прихожую и положила на тумбочку ключи от их старой хрущевки.
— Вы забыли это в ящике, — сказала она, глядя сквозь Галину Петровну. — И, пожалуйста, когда будете забирать вещи из той квартиры, предупредите меня. Я хочу поменять там замки. Во избежание.
— Ты и туда свой нос сунешь? — не выдержала Галина Петровна. — Это наша квартира, моя и Сережи. Мы в ней жили, когда тебя еще на свете не было!
— Квартира, Галина Петровна, муниципальная, — спокойно парировала Ольга. — И ордер на нее у вас. Но Сергей там прописан, и он имеет право там жить. А я просто хочу, чтобы там не появлялись случайные люди. Квартира пустая стоит, окна целы. Я за ней присматривала все это время, платила за коммуналку. Теперь ваша очередь.
И дверь за ней закрылась. Не хлопнула, нет, тихо и плотно. Галина Петровна стояла, сжимая в руках ручку старого, видавшего виды чемодана, и чувствовала, как земля уходит из-под ног. Она-то надеялась, что они вернутся в свой старый дом! Да, пятый этаж, да, без лифта, но там все родное, там каждый уголок помнит ее руки. Но сейчас, после больницы и всех этих нервотрепок, мысль о том, чтобы подниматься пешком, вселяла животный страх. И кроме того, Сергей сразу отрезал.
— В ту квартиру мы не поедем, мам. Там нужен ремонт капитальный. Окна менять, проводку. У нас нет денег. И я не потащу тебя на пятый этаж. Будем снимать что-нибудь на первом, для тебя.
«Что-нибудь» нашлось в районе, про который Галина Петровна всю жизнь говорила «на отшибе». Старая, еще довоенной постройки, двухэтажка, чудом уцелевшая среди современных высоток. Квартирка на первом этаже, которую гордый язык риелтора называл «студией с отдельной кухней», на деле оказалась одной комнатой с перегородкой. Окна выходили прямо на мусорные баки и глухую кирпичную стену соседнего торгового центра. В комнате всегда царил полумрак, и гул вытяжки из ресторанного дворика не смолкал ни на минуту.
Когда они первый раз вошли сюда с вещами, Галину Петровну обдало сырым, застоялым запахом. Пахло старой побелкой, пыльными обоями и чужой, неопрятной жизнью. Стены были оклеены дешевыми виниловыми обоями с выцветшим цветочным рисунком, кое-где отходившими от стен пузырями. На полу лежал истертый линолеум с проплешинами, под которым угадывались неровности старого деревянного пола. Мебель была казенная, разномастная, собранная, казалось, с бору по сосенке. Продавленный диван с деревянными подлокотниками, который скрипел от каждого движения. Круглый стол на гнутых ножках, покрытый липкой клеенкой. Два колченогих стула. Шкаф для одежды, в котором не сходились дверцы. И старая, пожелтевшая газовая плита на кухоньке, при включении которой нужно было долго щелкать пьезозажигалкой.
Родная хрущевка, пусть и старенькая, теперь казалась ей царскими хоромами. Там у нее была отдельная спальня, с любимым трельяжем, с книгами, с сервантом, полным памятных безделушек. Здесь же все помещалось в одной комнате. Ее кровать стояла у окна, а диван Сергея — в углу, отгороженном старой советской этажеркой. Эту этажерку они нашли на помойке в день переезда, и Сергей, чертыхаясь, тащил ее на себе. На ее полочках Галина Петровна расставила свои немногие уцелевшие сокровища. Фотографию покойного мужа в рамке. Фарфоровую собачку с отбитым ухом, подарок от подруги с фабрики. Иконку, которой ее благословляла еще бабушка.
Жизнь в трущобе, как она про себя называла это место, покатилась по серым, однообразным рельсам. Денег не было катастрофически. Пенсия у Галины Петровны была минимальная, социальная, так как на фабрике она работала еще в те годы, когда зарплаты были копеечными. Сергей продолжал развозить заказы на велосипеде, возвращаясь домой грязный, замерзший и злой как собака. О былой слабости он больше не заговаривал, но запаха от него не было, и мать молилась про себя, чтобы он держался. Ведь больше держаться было не за что.
Ольга, как и обещала, прислала короткое сообщение на телефон Сергея со списком вещей, которые она упаковала в коробки и выставила в коридор общей тамбурной двери их старой квартиры. «Заберите в течение трех дней, иначе я выкину». Им пришлось ехать туда на такси, которое оплатила, скрепя сердце, Галина Петровна из своих похоронных заначек. Увидев родные стены, заклеенные чужими, не ее обоями, с новыми, пластиковыми окнами, она едва не разрыдалась. Ольга сделала там ремонт. За ее счет, разумеется. Стояла хорошая, добротная мебель, которую они купили вместе с Сергеем. Теперь все это было чужим, закрытым для нее навсегда. Коробки с их пожитками сиротливо ютились на грязном полу. Какие-то старые куртки Сергея, его зимние ботинки, книги по маркетингу, которые теперь были никому не нужны, Галинины платья, которые она не носила уже сто лет, и прочая рухлядь. Она перебирала эти вещи, и каждая из них кричала о крахе, о потерянном рае, в который вход ей был заказан.
И вот, в этом новом, убогом жилище, и потекли их дни. Галина Петровна старалась, как могла. Варила немудреные супы из дешевых продуктов, пыталась навести какой-то уют в их конуре, стирала вручную, так как стиральной машины не было, а в общую прачечную она ходить брезговала. Но силы были уже не те. Спина ныла постоянно, трость стала ее третьей ногой. Каждый шаг давался с трудом, каждое утро начиналось с того, что она пыталась расходиться, разработать затекшие суставы. И в этой убогой, полутемной комнате, где они с сыном были заперты, как два волка в клетке, началось самое страшное.
Сергей менялся на глазах. От его показного спокойствия и вялости не осталось и следа. Он стал раздражительным, нервным. Любая мелочь выводила его из себя. То суп, по его мнению, был пересолен, то ее вещи лежали не на своем месте, то она слишком громко смотрела телевизор. Старенький, с маленьким экраном, телевизор, который они привезли из старой квартиры, был ее единственным окошком в мир. Она садилась перед ним в своем продавленном кресле, укутав ноги пледом, и смотрела все подряд. Ток-шоу, где люди орали друг на друга, разбирая семейные склоки. Сериалы про богатых и красивых, чья жизнь была такой далекой и нереальной. Концерты по заявкам, где пели песни ее молодости. Это помогало ей забыться, не думать о том, куда завела ее жизнь.
Но Сергея это бесило.
— Выключи этот балаган! — рычал он, приходя с работы. — Голова от твоего телевизора раскалывается! Целый день дома сидишь, только и делаешь, что ящик этот смотришь!
— А что мне еще делать, Сереженька? — робко спрашивала она. — Гулять я не могу, далеко не ухожу. Готовку я сделала, полы подмела. С кем мне говорить-то? Ты целый день на работе.
— Лучше бы в окно смотрела! — бросал он злую, ничего не значащую фразу и утыкался в свой телефон.
Она замолкала, сжимаясь в комок. Сын стал ей чужим. Тот самый мальчик, которому она покупала первые машинки, с которым делала уроки, которому отдавала последний кусок, теперь смотрел на нее с плохо скрываемым раздражением. В его глазах она читала немой укор. Это из-за тебя, говорили его глаза. Это ты все разрушила. Ты разрушила мой брак, мой дом, мою жизнь. Ты выдернула этот проклятый провод.
И самое жуткое было в том, что он никогда не произносил этого вслух. Он просто становился все жестче и грубее. Начал огрызаться на каждое ее слово.
— Сынок, может, тебе Олю-то простить? — осмелилась она как-то спросить вечером, когда он сидел на диване и чистил свои ботинки. — Ну, сорвалась женщина, с кем не бывает. Но семья есть семья. Может, позвонишь ей, попробуешь помириться? Все-таки столько лет вместе. Глядишь, и мы бы отсюда выбрались. У нее же квартира, условия человеческие.
Она говорила это, превозмогая себя. Мысль о том, чтобы снова жить под одной крышей с этой высокомерной, холодной женщиной, была ей ненавистна. Но страх перед этой сырой конурой, перед одиночеством, перед злостью сына был сильнее гордости. Она готова была стерпеть что угодно, лишь бы вырваться из этого болота.
Сергей поднял на нее тяжелый, мутный взгляд.
— Что? — переспросил он, и голос его прозвучал глухо. — Позвонить? Помириться?
— Ну да, — заторопилась она. — Прояви инициативу. Женщины любят, когда за них борются. Объясни, что мама, мол, была неправа, что она погорячилась, что больше такого не повторится. Я уж и потерплю, что бог послал. Ради тебя, сыночек.
Она ожидала чего угодно. Что он задумается, что отмахнется, что пошлет ее. Но он вдруг побагровел, швырнул ботинок на пол и вскочил.
— Ты? Ты потерпишь?! — заорал он, нависая над ней. — Ты, мать, вообще понимаешь, что ты натворила? Какое «помириться»? Да она слышать обо мне не хочет! Я ей звонил! Ясно тебе? Звонил! И она мне сказала, что подает на развод, и единственное, о чем она просит, это чтобы ни я, ни тем более ты, никогда не появлялись в ее жизни. Ты уничтожила все! Все, что у меня было! Ты меня уволила своими руками, потому что я не мог уже слушать твое вечное нытье о том, какой я золотой, когда на деле был полным нулем! Ты превратила мою жену в моего врага! Ты выгнала нас на улицу из-за своей дурацкой привычки лезть не в свое дело!
Он кричал, брызжа слюной, и каждое его слово хлестало ее, как пощечина. Галина Петровна сидела, вжавшись в кресло, и только мелко крестилась под пледом. Она не узнавала сына. Перед ней был чужой, жестокий, сломленный человек.
— Сыночек, Сереженька, успокойся, — лепетала она. — Я же как лучше хотела. Я же для тебя старалась. Чтобы у тебя жена была порядочная, чтобы в доме был порядок…
— Какая, к черту, порядочная?! — он схватился за голову. — Это ты про тех куриц, которые только и умеют, что языком чесать? Оля в одиночку тащила нас всех! Она работала, она платила за все, она терпела твои выходки! А ты ее гнобила с утра до ночи, потому что она, видите ли, «не так суп сварила»!
— Она тебя не ценила! — взвизгнула Галина Петровна. — Она на тебя смотрела как на пустое место! А мать всегда тебя ценила, всегда!
— Да кому нужна твоя слепая любовь, если ты меня ею задушила? — он резко развернулся, схватил с вешалки куртку и вылетел в коридор. — Я не могу больше на тебя смотреть! Сидишь тут, как королева на троне, и до сих пор думаешь, что ты во всем права! А ты нас угробила, мама! Угробила!
Входная дверь хлопнула так, что со стены упала фарфоровая собачка. Она ударилась об пол, и ее голова с тонкой, жалобной шеей отлетела в сторону. Галина Петровна бросилась к ней, упала на колени, не чувствуя боли в спине, и схватила осколки. Собачка, подарок Нюрки с третьего цеха, разбилась вдребезги. Она сидела на полу, смотрела на фарфоровые черепки в своей ладони и плакала. Слезы текли по щекам, она их даже не вытирала. Это было крушение последнего, что связывало ее с прошлым, с той жизнью, где она была уважаемым человеком, матерью, хозяйкой. Где все было правильно и понятно.
Она не знала, сколько просидела так на полу. Час, может, два. За окном совсем стемнело, и вывеска торгового центра зажглась ядовито-зеленым светом, отбрасывая на стены комнаты мертвенные, колышущиеся тени. Сил подняться не было. Она кое-как, цепляясь за кресло, встала и доковыляла до окна. Ее кровать стояла прямо у подоконника. Она забралась на нее с ногами, не раздеваясь, укуталась в старый, колючий плед и прижалась лбом к холодному стеклу.
Слезы высохли, оставив после себя только тупую, ноющую пустоту. Сердце колотилось тяжело, с перебоями. Она смотрела на кирпичную стену напротив. Грязный, в подтеках, кирпич. Пожарная лестница, заваленная каким-то хламом. И даже клочка неба не видно. Только эта стена, закрывшая собой весь мир.
Мысли текли вяло, лениво, как вода в заросшем пруду. Она перебирала в памяти этот день. Нет, не этот день, а всю свою жизнь. Как она растила Сережу одна, как отказывала себе во всем, чтобы у него было не хуже, чем у других. Как гордилась им, когда он поступил в институт, как радовалась его свадьбе. И когда все пошло не так? В какой момент она совершила ошибку? Может, надо было настоять, чтобы он не женился на этой городской? Может, надо было тогда, когда почувствовала неладное с его работой, не делать вид, что все хорошо, а поговорить жестко, по-мужски? А может, надо было просто умереть на операционном столе? И все были бы счастливы. И Сережа, и Ольга.
Но тут же ее захлестнула волна возмущения и обиды. Нет, она не желала им зла. Но Ольга… разве она святая? Разве можно быть такой бездушной, расчетливой куклой? Выставить мужа и больную свекровь на улицу, даже не попытавшись сохранить семью. Ведь все можно было решить миром! Ну, оступился человек. С кем не бывает. Жена должна быть опорой, тылом, а не бухгалтером, подсчитывающим убытки. Жена должна уступать, сглаживать углы, а не рубить сплеча. Нет, в этой истории было две жертвы. Она, Галина, и ее несчастный, запутавшийся Сережа. А Ольга — просто эгоистка, которая воспользовалась моментом, чтобы избавиться от надоевшей родни. И ее «благодеяния», эта операция, эта ипотека, это были не проявления любви, а способ купить себе право командовать. Унизительная подачка.
В этом была своя, горькая правда. И, уцепившись за эту мысль, Галина Петровна почувствовала, как к ней возвращаются силы. Злость, обида на несправедливость мира, вытеснили стыд и боль. Она выпрямила спину, насколько позволял больной позвоночник. Да, они сейчас на дне. Да, они в трущобе. Да, Сережа сорвался и накричал на нее. Это все нервы, это пройдет. Главное, что они вместе. Мать и сын. Две родные кровиночки.
Сережа образумится. Отойдет от этого удара. У него золотые руки и голова светлая, он еще найдет себе и работу, и женщину. Настоящую, хозяйственную, с понятиями. Ту, что оценит его, поддержит, родит ему внуков, на которых так хочется поглядеть перед смертью. И будут они жить в нормальной квартире, на первом этаже, с пандусом, чтобы ей гулять выходить. И все наладится.
Ведь не может быть, чтобы все закончилось вот так, в этой сырой комнате, под гул вытяжки и зеленый свет чужой рекламы. Справедливость должна восторжествовать. Она же столько трудилась, столько отдала. Она не заслужила такой старости. Ее сын не заслужил. А эта Ольга… ну что ж. Бог ей судья. Придет время, и она поймет, что потеряла. Поймет, что нельзя быть такой холодной и расчетливой. Поймет, что семья — это главное. И пожалеет. Обязательно пожалеет о том, как поступила с ними. А они к тому времени уже не будут в ней нуждаться.
Галина Петровна поправила плед, устроилась поудобнее. Стекло под ее дыханием запотело, делая зеленый свет за окном размытым, нереальным. Она смотрела в эту мутную зелень, и на губах ее застыла горькая, упрямая улыбка. Она не раскаивалась. Она просто ждала. Ждала, когда мир снова повернется к ней правильной, понятной стороной. Ждала ту, нормальную женщину, которая придет и все исправит. Потому что так должно быть. Потому что иначе и быть не может. И в этом ожидании, в этом непоколебимом чувстве собственной правоты, было все ее спасение. Спасение от серой, бессмысленной действительности, смотревшей на нее мутным глазом за окном. Завтра будет новый день. Завтра придет Сергей, и она сварит ему гречневой каши. И все будет хорошо. Обязательно будет. Ведь не может же быть, чтобы в жизни совсем не было справедливости. Не может быть. Последняя мысль, скользнувшая перед тем, как она забылась тяжелым, неглубоким сном, была о старой квартире. Запах свежеиспеченного хлеба из булочной на углу, солнечный свет на полу в кухне, и голос Сережи, зовущий ее обедать. Из того, далекого, счастливого времени, где все еще можно было исправить.
