— Клубника? В июне? По четыреста пятьдесят за килограмм? Марина, ты в своём уме?
Валентина Петровна держала пакет двумя пальцами, будто в нём лежало что-то прокисшее. Марина стояла у раковины и мыла руки. Она только вошла с работы, сумки ещё стояли в коридоре, а свекровь уже сидела на её кухне и разбирала покупки. Без спроса. Как всегда.
— Валентина Петровна, у Ксении сегодня был последний экзамен. Она сдала на пять. Я хотела её порадовать.
— Порадовать! Я Олега радовала картошкой с постным маслом, и ничего, вырос человеком. А тут рыба! Форель! Ты цену видела?
— Видела. Я её и заплатила.
— Вот именно, что заплатила. А кто тебе разрешал? Деньги в семье общие.
Марина вытерла руки полотенцем и повесила его ровно, как любила. Сорваться в первую минуту нельзя. Иначе весь вечер будет одно и то же, по кругу, как заезженная пластинка.
— Деньги общие, согласна. Только ипотеку в этом месяце платила я. И коммуналку тоже я. Значит, и форель, и клубнику я купила на свои.
Из комнаты вышел Олег. У него был вид человека, который давно стоял за дверью и ждал, когда его позовут.
— Мам, ну чего ты завелась, — сказал он, не глядя на жену.
— Я не завелась. Я смотрю, как твоя жена деньги разбрасывает. Скажи мне, сынок, где мы возьмём на выпускной, если она каждый день по магазинам бегает?
— Каждый день? — Марина даже усмехнулась, хотя смеяться не хотелось. — Это одна рыба на всю семью. Один раз за три месяца.
— Две рыбы, я вижу. И пирожные в холодильнике. Хотелки у тебя, Марина. Одни хотелки.
Слово «хотелки» Олег подхватил мгновенно, будто ждал именно его.
— Правда, Марин. Мама же говорит, надо экономить. Ты не обижайся, но вот эти хотелки… У нас выпускной на носу.
— У нас, — повторила Марина. — У кого это у нас, Олег?
— Ну у семьи.
Валентина Петровна выпрямилась на табуретке, одёрнула кофту и произнесла то, что, кажется, давно держала наготове:
— Я вот что скажу. На выпускной я не дам ни рубля. Ни на кафе, ни на платье. Раз вы такие богатые, что клубнику в июне берёте, сами и справляйтесь.
Внутри у Марины что-то опустилось медленно и тяжело, как камешек в колодец.
— В марте вы сидели на этом самом месте, — сказала она тихо. — Вы сказали, что внучка у вас одна. Что вы оплатите и кафе, и платье, и мне переживать не надо. Олег при этом был. Правда, Олег?
Олег потёр шею.
— Ну, было что-то такое. Но мама же не знала, что всё так подорожает.
— Платье в салоне мы с Ксенией примеряли в апреле. Тридцать две тысячи. Десять внесли, остальное надо отдать до двадцатого июня. Кафе я присмотрела. Всё это вы знали, оба.
— Вот я и говорю, — вздохнула свекровь, — у меня пенсия маленькая. Лекарства, дача. Ты бы, Марина, подумала, прежде чем рыбу таскать.
— А деньги, которые Олег у вас откладывал?
Она не собиралась спрашивать так прямо. Слова вылетели сами.
Олег отвёл глаза.
— Какие деньги?
— Твои премии. В январе ты сказал, что отдаёшь их маме, пусть полежат до лета, на выпускной. Что так надёжнее, потому что у меня на карте всё утекает. Ты тогда ещё гордился, какой ты предусмотрительный.
— Я помню, что говорил, — буркнул Олег. — Только это мои премии. Что хочу, то и делаю.
— Твои, — медленно повторила Марина. — А кто платит двадцать восемь тысяч за ипотеку?
— Ну ты.
— Девять тысяч за коммуналку зимой?
— Ты.
— Репетиторов Ксении по математике и русскому? Четырнадцать тысяч в месяц?
— Марин, ну что ты как бухгалтер!
— Я и есть бухгалтер, Олег.
Валентина Петровна поднялась, взяла свою сумку и пакет с пирожками, которые принесла сама и которых никто не просил.
— Вот видишь, сынок. Считает. Каждую копейку считает. А муж у неё, значит, так, приложение к зарплате. Пойдём, Олежек, проводишь меня. Не могу я на эти хотелки смотреть.
— Мам, да подожди, — сказал Олег, но ботинки уже надевал.
Хлопнула дверь. На кухне остались форель, клубника на блюдечке и тишина такая плотная, что её можно было резать ножом.
Марина села. Руки дрожали. Она взяла одну ягоду и положила обратно, есть не смогла.
— Мам.
В дверях стояла Ксения. Шестнадцать лет, за зиму вытянулась так, что джинсы всё время оказывались коротки. Лицо серое, глаза красные.
— Ты всё слышала?
— Там стены тонкие.
— Иди сюда. Ешь клубнику. Сладкая, я пробовала.
Ксения села, но к ягодам не притронулась. Она вертела в пальцах край скатерти.
— Мам, давай не надо.
— Что не надо?
— Платье. И кафе. Давай без них. Я в школе получу аттестат, потом мы дома посидим, торт купим. Мне правда всё равно.
— Тебе не всё равно.
— Всё равно!
— Ксюша, ты в апреле в салоне покрутилась перед зеркалом и расплакалась от счастья. Ты думаешь, я не видела?
Ксения отвернулась к окну.
— Ну и что. Зато бабушка не будет кричать. Папа не будет ходить по квартире молчком и вздыхать. Я не хочу, чтобы из-за меня вы ругались.
— Из-за тебя никто не ругается, — Марина взяла её за руку. — Ругаются из-за того, что одни люди обещают, а другие потом делают вид, что ничего не говорили. Это не про тебя. Это про них.
— А если они правда не дадут?
— Тогда я сама справлюсь.
— Мам, ты и так справляешься. Ты ночью на кухне свет жжёшь, думаешь, я не слышу?
Марина хотела ответить что-нибудь бодрое. Но в горле встал комок, и она просто крепко сжала дочкину ладонь. Потом всё же заставила себя улыбнуться.
— Знаешь, как это называется? Личные границы. Это когда человек говорит: вот досюда можно, а дальше нельзя. Я свою границу поставила. Бабушка хочет обижаться, пусть обижается. А у тебя выпускной будет. Платье будет, кафе будет, и не спорь.
— А деньги откуда?
— Найду.
— Ты всегда так говоришь.
— Потому что всегда находила.
Ксения наконец взяла клубнику, откусила и вдруг тихо засмеялась сквозь слёзы.
— Правда сладкая.
— Я же говорила.
Ночью Марина сидела на кухне с калькулятором и тетрадкой в клетку. Старая привычка. Когда тревожно, надо выписать всё столбиком, и тогда тревога превращается в цифры, а с цифрами она умела дружить.
Она писала. Зарплата, шестьдесят одна тысяча. Ипотека, двадцать восемь. Коммуналка летом шесть, зимой девять. Репетиторы четырнадцать. Остаётся девятнадцать на еду, одежду, проезд, лекарства и всё остальное, что в семье вечно возникает из воздуха. Если разделить на тридцать дней, получалось немного. Семейный бюджет она вела в тетрадке уже двенадцать лет, с тех пор как они с Олегом взяли эту двухкомнатную квартиру на шестом этаже, и ни разу тетрадка не показывала плюс.
Олег получал сорок восемь. Мастер участка на заводе, не последний человек. Но домой он приносил десять тысяч «на хлеб», а остальное, по его словам, шло «на будущее». Раньше это будущее называлось «на машину», потом «на ремонт», потом «маме на чёрный день». Марина не спорила. Ей казалось, что муж и жена должны доверять друг другу, и она доверяла, пока доверие не перестало сходиться с цифрами.
Она вспомнила январь. Они сидели вот здесь, Олег ел её котлеты и рассказывал, как начальник цеха его хвалил.
— Я тут подумал, Марин. Премию за квартал отдам маме на сохранение. Пусть лежит до лета. А летом как раз выпускной. Я же глава семьи, я о таком думаю заранее. Ты вон всё транжиришь, а мужчина должен быть дальновидным.
Она тогда ещё кивнула. Кивнула и подумала, что ей повезло с мужем.
Теперь она выписала новый столбик. Платье, доплата двадцать две тысячи. Кафе на двадцать человек, не меньше шестидесяти. Цветы, причёска, торт, подарок классной руководительнице. Итого около девяноста тысяч. Свободных денег у неё было сорок. Не хватало пятидесяти.
Она сидела над этим столбиком и вдруг поняла, что страха нет. Есть усталость, тупая, как зубная боль, но страха нет. Она уже столько раз вытаскивала семью из ям, что яма превратилась в обычную работу. Просто ещё одна.
Хлопнула входная дверь. Олег вернулся от матери, довольный, пахнущий её котлетами и укропом.
— Ты чего не спишь?
— Считаю.
— Опять считаешь. — Он стянул куртку. — Мама, между прочим, на тебя не сердится. Она мне сказала, что понимает: ты женщина нервная, переживаешь за дочку. Если ты извинишься, она, может, подумает насчёт кафе.
— Извинюсь?
— Ну да. За тон.
— Олег, а можно мне посмотреть, где лежат твои премии? Все четыре. С января.
Он замер с курткой в руках.
— Они у мамы.
— В банке? В конверте? На счёте?
— Марина, это унизительно, когда жена проверяет мужа, как ревизор. Я для семьи стараюсь. Я кормилец. А ты, вместо того чтобы сказать спасибо, меня допрашиваешь.
Спокойно, велела себе Марина. Ровно. Как будто сверяешь чужую ведомость.
— Хорошо. Не допрашиваю. Завтра вторник, тебе рано вставать. Ложись.
Он ушёл, довольный тем, что выиграл. Марина закрыла тетрадку и выключила свет.
В среду она стирала. Олег ушёл на завод, Ксения сидела над билетами по алгебре для колледжа, хотя экзамены уже закончились, просто не могла остановиться. Марина проверяла карманы его рабочей куртки, потому что прошлой осенью в стиральной машине погибла квитанция на оплату света, и с тех пор она проверяла всё.
В левом кармане нашёлся смятый листок. Не квитанция. Гарантийный талон, аккуратно оформленный, с печатью магазина «Следопыт». Она разгладила его на ладони и прочитала. Металлоискатель «Искатель-300». Цена тридцать четыре тысячи пятьсот рублей. Дата покупки четырнадцатое мая.
Она перечитала. Потом ещё раз. Четырнадцатое мая. Через четыре месяца после слов «отдаю маме на сохранение».
Марина села на край ванны. Стиральная машина гудела, отжимала бельё, и этот ровный гул вдруг показался ей очень громким.
Металлоискатель. У мужа в гараже, она теперь вспомнила, стоял длинный свёрток в чехле. Олег говорил, что это удочки для рыбалки, и она не проверяла. Зачем проверять удочки?
В воскресенье Валентина Петровна явилась как ни в чём не бывало. Принесла банку солёных огурцов, села на диван, включила телевизор. Будто в прошлый раз не кричала и не хлопала дверью. Так у них всегда: скандал, потом молчаливое примирение, в котором виноватой оставалась Марина, потому что не успела вовремя «отойти».
— Олежек, — позвала свекровь, — пойдём на дачу, надо смородину обрезать.
— Иду, мам.
Они ушли в коридор одеваться, а Валентина Петровна, перед тем как выйти, зашла в ванную. Её большая сумка из коричневой кожи осталась на тумбочке у зеркала. Молния была расстёгнута. Марина просто хотела её подвинуть, чтобы не упала, но из сумки выскользнул глянцевый буклет и лёг у ног.
Голубая река, белый теплоход, смеющаяся пара на палубе. Надпись золотыми буквами: «Волжские зори. Речной круиз Москва, Астрахань, четырнадцать дней». Внутри карандашом было обведено: «Каюта 214, отправление 5 июля». А рядом на полях, неровным старушечьим почерком: «Внесено полностью».
Она положила буклет обратно в сумку. Положила так, как он и лежал, чтобы свекровь не заметила. Руки у неё были ледяные.
Из ванной вышла Валентина Петровна, подхватила сумку.
— Ну, мы поехали. Ксюше привет.
— Хорошей дороги, Валентина Петровна, — сказала Марина, и голос не дрогнул.
Когда за ними закрылась дверь, она ещё минуту стояла в коридоре. Потом пошла на кухню, налила воды и выпила залпом. Куда уходят «сбережения», стало ясно. Олег купил себе игрушку. Мать купила себе речной круиз. А она, Марина, должна была выкручиваться и ночами искать деньги на дочкино платье.
Она взяла телефон и набрала сестру.
— Лара, ты можешь говорить?
— Могу. Что случилось? Голос у тебя какой-то, как у школьницы, которая двойку получила.
— Лара, мне нужна помощь. Не деньгами. Мне нужно кафе на двадцать человек на двадцать седьмое июня. Причём недорого.
— А свекровь что?
— Свекровь передумала.
Лариса помолчала. Она была старше на пять лет, сорок девять, и всю жизнь работала администратором в большой гостинице. Людей насквозь видела.
— Понятно. Я с Зоей Аркадьевной поговорю. Знаешь, она держит «Тихую гавань» на набережной? Я ей когда-то банкет на сто человек организовала, она мне должна. Но с первого июля у них новый прайс, цены вырастут почти на треть. Если успеем договориться и внести задаток до конца недели, она оставит по старой.
— Сколько по старой?
— Пятьдесят пять с человека всё включая? Ну, я уточню. Думаю, где-то около шестидесяти за весь зал, если вы без изысков. Ты потянешь?
— Должна потянуть. Деньги заработаю.
— Откуда?
— Найду.
— Марина, — сказала Лариса уже серьёзно. — Ты мне ничего не хочешь рассказать?
— Не по телефону. Потом.
— Ладно. Потом так потом. Но знай, что я с тобой.
В тот же вечер Марина позвонила своей бывшей начальнице Тамаре Ильиничне. Пять лет назад они вместе работали в строительной фирме, потом Тамара ушла в управляющую компанию «Вектор Снаб» и несколько раз звала Марину к себе. Марина отказывалась, потому что здесь было удобнее и ближе к дому.
— Мариночка! Вот это да! Сто лет не слышала. Что стряслось?
— Тамара Ильинична, мне нужна подработка. Срочная. На вечера, на ночи, на выходные. Могу квартальные отчёты, сверку, всё что угодно.
В трубке стало тихо, потом Тамара засмеялась.
— Вот ты не поверишь. У меня сидит девочка, молодая, неопытная, три отчёта завалила, а сдавать через десять дней. Я сама уже не знаю, за что хвататься. Приезжай завтра с утра. Сорок тысяч за всё, и если успеешь в срок, добавлю премию.
— Приеду.
Так началась работа ночами.
Днём она сидела на своей основной работе, в бухгалтерии небольшой мебельной фабрики, приходила домой, готовила ужин, проверяла у Ксении тетради, потом мыла посуду. А в десять вечера садилась на кухне с ноутбуком и папкой, которую ей отдала Тамара Ильинична. Цифры, акты сверки, накладные, просроченные счета. Ей нравилась эта работа. Цифры не обманывали. Они сходились или не сходились, и если не сходились, их можно было найти и поправить.
Ксения приходила в полночь в пижаме и ставила рядом чашку с чаем.
— Мам, ложись.
— Ещё немного.
— Мам, у тебя глаза красные, как у кролика.
— Хороший кролик. Работящий.
— Папа сказал, что свет из кухни ему в спальню светит.
— Пусть закроет дверь.
— Он сказал, что дверь закрыта, а всё равно светит. И что нормальные женщины ночью спят.
Марина оторвалась от экрана.
— А что он ещё сказал?
— Сказал, что ты зря надрываешься, мама за тебя бы всё оплатила, если бы ты вела себя иначе.
— Вела себя иначе, — повторила Марина. — Это как?
— Не знаю. Наверное, кланялась.
Они обе засмеялись. Тихо, чтобы не разбудить Олега. Смех был усталый, но настоящий, и после него стало легче.
Однажды ночью Олег всё-таки вышел на кухню. Лохматый, в растянутой майке.
— Ты чего не спишь? Деньги ночью не считают, это плохая примета.
— Это не деньги, это работа.
— Какая ещё работа? У тебя есть работа.
— Вторая работа, Олег. Чтобы заплатить за платье дочери.
— Ну, я же не просил. — Он зевнул. — Мама тоже не просила. Вы сами себе придумали сложности. Сходили бы в магазин, купили бы платье попроще. Тысяч за пять.
— Выпускное платье за пять тысяч.
— А что такого? Дети быстро растут.
— Олег, иди спать.
— Нет, я скажу. Ты вот работаешь, а я, между прочим, тоже делом занят. У меня большие планы. Скоро всё изменится, вот увидишь. Придёт день, когда ты на меня совсем по-другому посмотришь.
— Какие планы?
Он замялся, и в его лице мелькнуло что-то мальчишеское, виноватое, и сразу исчезло.
— Потом расскажу. Сюрприз.
— Угу, — сказала Марина и снова уткнулась в экран.
Он постоял, подышал, потом ушёл. А она подумала: надо же, как просто. Муж и жена, двадцать лет вместе, а разговаривают, как два жильца в коммунальной квартире.
Отчёты она сдала на день раньше срока. Тамара Ильинична листала папку, проверяла итоговые строки, и по лицу её было видно, что она довольна.
— Ну, Марина. Ну, золото. Сорок тысяч по договору, и вот ещё восемь сверху. Премия. За скорость и за то, что у меня теперь не болит голова. Если захочешь вернуться к нам на постоянку, место для тебя всегда есть.
— Я подумаю, Тамара Ильинична. Спасибо.
— Что случилось-то у тебя, если не секрет? Деньги такие срочные.
— Дочь выпускница. А свекровь передумала помогать.
Тамара Ильинична вздохнула так, как вздыхают женщины, у которых тоже была свекровь.
— Я у тебя в гости как-нибудь приду на торт и поддержу. Позови на выпускной, а? Хочу на твою Ксюшу посмотреть.
— Позову.
В субботу, восемнадцатого июня, они с Ксенией поехали в салон «Лилия». Хозяйка, полная приветливая женщина с булавками на кофте, вынесла платье в чехле и бережно расстелила на диване.
— Ну вот, красавица. Доплачивайте, и она ваша.
Марина достала конверт и отсчитала двадцать две тысячи. Продавщица пересчитала, кивнула, написала квитанцию. Ксения стояла рядом и не дышала.
— Мам, — прошептала она, — правда?
— Правда.
— А как же бабушка? Что ты скажешь?
— Ничего не скажу. Платье твоё, а не бабушкино.
Персиковое, длинное, с открытыми плечами и тонкой серебряной вышивкой по поясу. Ксения надела его, повернулась к зеркалу. И Марина вдруг увидела не девочку в джинсах, а взрослую красивую девушку, которая через два месяца уедет в другой город. Горло сдавило.
— Мам, ты чего плачешь?
— Я не плачу. Пыль.
Ксения обняла её, и они стояли так посреди салона, пока хозяйка тактично делала вид, что ищет что-то в ящике.
Кафе Лариса оформила за один день. Позвонила Зое Аркадьевне, потом перезвонила Марине:
— Едем. Покажу зал, и сразу внесём задаток.
«Тихая гавань» стояла на набережной, с видом на реку. Зал был светлый, с белыми скатертями и большими окнами, на подоконниках горшки с геранью. Зоя Аркадьевна оказалась высокой дамой с серебристой стрижкой.
— Лариса мне про вас рассказывала. Двадцать человек, двадцать седьмое июня, шесть вечера? Конечно. Старая цена, как договаривались. Горячее, холодное, десерт, морсы и лимонады. Администратор Светлана всё организует.
— А шампанское? — спросила Лариса.
— Для взрослых могу поставить отдельно, но по новым ценам.
— Не надо, — сказала Марина. — У нас дети, и взрослые обойдутся морсом.
Она внесла задаток, получила квитанцию. Когда вышли на улицу, остановилась на набережной, посмотрела на воду и выдохнула.
— Спасибо, Лара.
— Не за что. Ты мне ещё не рассказала, что у тебя случилось.
— Расскажу после праздника. Сейчас не хочу портить настроение.
— Хорошо, — Лариса прищурилась на солнце. — Только скажи одно. Муж помогал?
— Нет.
— Понятно, — сказала сестра, и по её голосу Марина поняла, что та всё поняла и без слов.
Двадцать седьмого июня с утра в квартире пахло лаком для волос и глаженым бельём. Ксения вертелась перед зеркалом. Соседка Зина, парикмахер по профессии, пришла помочь с причёской, и теперь на голове у Ксении красовалась сложная коса с вплетённой серебристой лентой.
— Ну вот, как принцесса, — приговаривала Зина, поправляя последние пряди.
Марина надела своё синее платье, которое берегла для особых случаев. Олег в этот день вёл себя необычно. Рано вставал, бриться начал сам, достал из шкафа тёмный костюм.
— Ты чего такой нарядный? — спросила Марина.
— А что, нельзя? Дочь выпускается. Должен же отец соответствовать.
— Отлично.
В школьном дворе собрались родители, цветы, шарики. Директор говорил речь, выпускники выходили на сцену за аттестатами. Ксения шла в своём персиковом платье, спина прямая, и Марина вдруг заметила, что Олег рядом утирает глаза. Настоящие слёзы. Она посмотрела на него и на секунду смягчилась. Он ведь не злой человек. Он слабый. Эта разница всегда была её слабым местом.
Потом поехали в «Тихую гавань». Гости собирались у входа. Лариса с мужем Геннадием, крёстная Ксении Нина Сергеевна, коллеги, школьные подруги, классная руководительница Ирина Павловна, Тамара Ильинична в строгом костюме с букетом пионов.
И тут у входа появилась Валентина Петровна. Бордовое платье с кружевным воротником, новая причёска, на груди огромная брошка с красными камнями. Рядом Олег, он первым подошёл к ней и взял под локоть.
— Мам, ты просто королева.
— Ну, мы с тобой старались, — сказала свекровь довольным голосом и обвела взглядом зал. — Красиво тут. Я одобряю. Марина, цветочки на столах хорошие. Не дорого?
Марина промолчала. Она уже решила: молчать, пока не придёт её минута.
— Бабушка, — осторожно сказала Ксения, — ты пришла.
— А как же! Родная внучка выпускается. Дай-ка, поцелую. Ох, красавица. Видишь, мы с папой тебе всё устроили.
Ксения бросила на мать быстрый, растерянный взгляд. Марина едва заметно кивнула: потерпи.
Гости рассаживались. Столы были накрыты хорошо. Салаты, нарезки, горячие закуски, рыба, мясо, овощи. Дети шумели, взрослые сначала сидели чинно, потом разговорились. Звучала негромкая музыка, официантки разносили морсы и лимонады.
Ирина Павловна встала с бокалом сока:
— Дорогие мои! Хочу поздравить Ксюшу. Она у нас умница, тихая, трудолюбивая. Колледж у неё впереди, дорога у неё впереди, и пусть всё сложится.
Гости захлопали. Ксения покраснела до ушей.
И тут поднялась Валентина Петровна. Она постучала вилкой по бокалу, дождалась тишины и торжественно начала:
— Дорогие гости! Я, как бабушка, тоже хочу сказать. Мне, знаете, приятно, что все собрались. Приятно, что внучка наша, Ксюша, выросла такой красавицей. А ведь это дорогого стоило.
— Мам, — тихонько сказал Олег, но с гордостью, словно это был намёк «продолжай».
— Мы с Олежкой, — свекровь прижала руку к груди, — полгода во всём себе отказывали. Я даже лекарства покупала не все. Вот честно, сын мой на обедах экономил, чтобы всё это оплатить. Платье, зал, угощение. Потому что для детей мы ничего не жалеем.
За столом стало тихо. Нина Сергеевна подняла брови. Тамара Ильинична посмотрела на Марину, потом на свекровь, потом снова на Марину.
— Правда, Олег? — громко спросила Валентина Петровна.
— Конечно, мам. Я всё лето в столовой брал только суп. Хлеба не брал.
Марина сидела и смотрела на мужа. Он не шутил. Он действительно сказал это вслух и при этом кивал, с достоинством, как человек, чьи заслуги наконец оценили.
Лариса наклонилась к ней и прошептала:
— Они что, серьёзно?
— Серьёзно.
— Ну, дай им договорить. Пусть до конца дойдут.
— Дойдут, — сказала Марина.
Свекровь села, довольная, и тут же подозвала официантку. Молоденькую, кудрявую, с бейджиком «Алёна».
— Девушка, милая, а можно мне кое-что с собой? Я на даче буду угощать соседей. Давайте так. Осетрину целиком, ту, что на втором блюде. Жюльен, порций шесть. Шашлык, килограмма два. Пирожные, штук десять, и тот соус, грибной, в баночке.
Алёна замялась.
— Я уточню у администратора.
— Уточните, конечно. Только скажите, что это для именинницы.
— Для выпускницы, — машинально поправила Алёна и ушла.
Марина проследила, как официантка идёт к стойке, наклоняется к администратору, высокой строгой женщине по имени Светлана. Та поглядела на листок, потом через зал на стол, где сидела Валентина Петровна.
Марина встала, поправила платье и спокойно прошла через зал.
— Светлана, можно вас на минуту?
— Конечно.
— Вот этот заказ с собой. Осетрина, жюльен, шашлык, пирожные, соус. Можете оформить его отдельным счётом? На Валентину Петровну, она вон там, в бордовом платье. Мы с ней заказывали не это. Банкет у нас по договору, на двадцать человек, а дополнительные позиции пусть идут отдельно.
Светлана посмотрела на неё внимательно. В её глазах мелькнуло понимание.
— Конечно, — сказала она. — Отдельным. Сумма будет значительная, имейте в виду.
— Я знаю. Принесите счёт тогда, когда я подам знак. Вот так. — Марина слегка коснулась мочки уха.
— Поняла.
Когда Марина вернулась за стол, Лариса смотрела на неё с жадным любопытством.
— Ты что, договорилась с ней?
— Договорилась.
— О чём?
— Сейчас увидишь.
Лариса понизила голос так, что слышала только Марина.
— Слушай. Я должна тебе кое-что сказать. Раз уж у вас такой спектакль. Помнишь, ты спрашивала, не хочу ли я рассказать, что у меня на душе? Это не у меня, это у тебя. Но я должна сказать. Я Валентину Петровну в мае видела.
— Где?
— В агентстве «Синяя Волна», на Советской. Я там путёвку подружке покупала, в Кисловодск. И вот стою, жду своей очереди, и вижу, что у соседнего окошка стоит твоя свекровь. С кошельком. И отсчитывает наличные. Пачку такую, толстую. Я слышала, как девушка за стеклом говорит: «Оплата за круиз Москва, Астрахань, четырнадцать суток, каюта двести четырнадцатая, всё верно?» Валентина Петровна кивнула. Ещё и спросила, нельзя ли скидку за раннее бронирование.
— В мае?
— Двадцатого числа. Я запомнила, потому что у подружки в тот день день рождения был.
— До нашего скандала.
— Намного до. Я тогда не подошла, не хотела лезть. Думала, у человека своя жизнь. А теперь понимаю, что надо было сказать раньше. Ты ведь ничего не знала.
— Нет, — тихо сказала Марина. — Я знала. Не про агентство, но знала про круиз. Только хотела быть уверенной.
— Теперь уверена?
— Теперь да.
Лариса откинулась на спинку стула и посмотрела на свекровь долгим взглядом.
— Хороша, — сказала она. — Ох, хороша.
Праздник шёл своим чередом. Дети танцевали, взрослые ели и разговаривали. Кто-то включил для Ксении её любимую песню, и она закружилась в своём персиковом платье посреди зала, смеясь, и все хлопали. Марина смотрела на неё и думала: вот ради этого. Ради одной секунды, когда ребёнок радуется всем сердцем. Остальное можно пережить.
Потом настало время подарков. Ирина Павловна встала и вручила Ксении красивый конверт с лентой.
— От родительского комитета и от меня лично. Купи себе что-нибудь нужное для учёбы.
Нина Сергеевна, крёстная, подошла с маленькой коробочкой, в которой тоже лежал конверт, перевязанный золотым шнурком.
— Это от меня, крестница. Ты умница, а умным девочкам нужны хорошие инструменты. Я слышала, ты в колледж на программирование идёшь. Вот тебе на ноутбук.
Тамара Ильинична, смущаясь, тоже протянула конверт.
— Я мало знаю тебя, Ксюша, но мама твоя меня выручила так, как не каждый друг выручает. Это от меня и от нашей фирмы. Пусть у тебя будет всё, что нужно.
Три конверта. Ксения стояла, держа их обеими руками, и не знала, куда смотреть.
— Спасибо вам. Правда. Я… не ожидала.
Ксения обняла Нину Сергеевну, потом Тамару Ильиничну, потом Ирину Павловну. Зал снова захлопал.
Валентина Петровна, сидевшая с видом хозяйки, встала снова.
— Вот видите, дорогие гости. Дети у нас хорошие, и подарки хорошие. Но мне хочется добавить. Мы с сыном всё это оплатили втайне. Чтобы не расстраивать никого. Марина, ты же знаешь, у тебя характер, ты бы начала переживать. А мы с Олежкой тихонько всё устроили, и никто ничего не заметил. Правда, сынок?
— Правда, мам. Втайне.
— И вот что я хочу, — свекровь обвела гостей торжествующим взглядом, — чтобы эти конверты, раз уж мы так много потратили, пошли на компенсацию семье. Не обижайтесь, но мы с Олегом в долги влезли. Надо же как-то отбить затраты. Олег, забери их, пока ребёнок не растратила.
Олег встал, протянул руку к Ксении.
— Ксюш, давай. Пап пока сохранит.
Ксения сжала конверты. Лицо у неё побелело.
— Пап… но это мои. Это на ноутбук.
— Ноутбук потом купим. Дай сюда, не позорь отца при людях.
Наступила такая тишина, что слышно было, как за окном кричат чайки. Тамара Ильинична опустила бокал. Нина Сергеевна тихо сказала: «Это что такое?» Ирина Павловна закрыла рот ладонью.
Марина встала. Она не спешила. Одёрнула платье, вышла из-за стола и подошла к мужу и свекрови. Голос у неё был спокойный, как на планёрке.
— Валентина Петровна, а можно вопрос? Как там круиз?
— Какой круиз? — свекровь заморгала.
— «Волжские зори». Москва, Астрахань, четырнадцать суток. Каюта двести четырнадцатая. Отправление пятого июля.
Валентина Петровна открыла рот, потом закрыла.
— Ты что несёшь?
— Я видела ваш буклет, когда вы в воскресенье заходили в ванную. Сумка у вас была расстёгнута. Там с ваших слов написано: «внесено полностью». А вот что интересно. Вы сказали, что полгода во всём себе отказывали. Но круиз, как я понимаю, оплачивали в мае, наличными.
— Это клевета!
— Ну почему же клевета. — Рядом с Мариной встала Лариса, спокойная и прямая. — Валентина Петровна, я вас видела двадцатого мая в агентстве «Синяя Волна» на Советской. Вы стояли у соседнего окошка и отсчитывали деньги за круиз до Астрахани. Я рядом была. Вы ещё про скидку спрашивали.
Свекровь побагровела. Брошка на её груди запрыгала в такт дыханию.
— Ты… ты что, следила за мной?
— Я случайно там оказалась, — ровно ответила Лариса. — Но память у меня хорошая.
— А ты, Олег, — Марина повернулась к мужу. — Расскажи гостям про металлоискатель.
— Про какой металлоискатель? — Олег побледнел, но попытался улыбнуться. — Марин, ну ты опять придумываешь.
— «Искатель-300». Магазин «Следопыт». Четырнадцатое мая. Тридцать четыре тысячи пятьсот рублей. Вот талон. — Она достала из сумочки сложенный листок и развернула его перед всеми. — Я нашла его в твоей куртке. В той самой, что ты носил всю зиму. Кстати, куртка тоже просит замены, но об этом позже.
— Это… это для работы.
— Для какой работы, Олег? Ты мастер участка.
— Для… ну, это инвестиция.
— В мае?
— Ну да.
— Значит, в январе ты отдал премию маме, в феврале и в марте тоже. А в мае вдруг оказалось, что у тебя есть тридцать пять тысяч на металлоискатель, а у мамы сто двадцать на круиз. Откуда?
Олег открыл рот, закрыл, посмотрел на мать. Валентина Петровна смотрела в стол.
— Это… мы просто хотели… потом бы вернули. Мы собирались в июле, из премии…
— Из какой премии? — спросила Нина Сергеевна негромко, но очень отчётливо.
Марина подняла руку и слегка коснулась мочки уха.
Светлана возникла будто из воздуха. В руках у неё была папка с распечатанным чеком.
— Простите, что вмешиваюсь. Валентина Петровна, вы заказывали упаковку с собой. Осетрина, жюльен, шашлык, пирожные и соус. Заказ уже готов. Вот счёт. Четырнадцать тысяч восемьсот семьдесят рублей. Оплата здесь или картой?
— Это… какой счёт? — свекровь схватилась за сердце. — Это же всё входит в банкет!
— Банкет по договору оформлен на Марину Сергеевну и включает двадцать человек за столом. Дополнительная упаковка с собой оплачивается отдельно. Её заказали вы лично, а Марина Сергеевна попросила оформить отдельным счётом. Так что, пожалуйста.
Гости смотрели молча. Кто-то отвёл глаза, кто-то, наоборот, наклонился вперёд, не скрывая интереса. Школьные подруги Ксении замерли с вилками в руках.
Олег всё ещё стоял с протянутой рукой. Конверты лежали у Ксении, и она крепко прижимала их к груди.
— Олег, — сказала Марина тихо. — Ты просил дочь отдать подарки. При всех. Хочешь забрать у ребёнка то, что ей подарили на ноутбук для колледжа?
Он опустил руку. Постоял, глядя в пол.
— Ксюш, — наконец выдавил он. — Я пошутил. Это твои.
— Не пошутил, — ответила Ксения. Голос у неё дрожал, но она не отводила взгляд. — Ты правда хотел забрать.
— Я… я не знаю, что на меня нашло. Прости.
— Хорошо.
Она убрала конверты в сумочку и защёлкнула замок.
Валентина Петровна медленно открыла кошелёк. Достала оттуда толстую пачку, ту самую, видимо, что берегла на карманные расходы в круизе. Отсчитала пятнадцать тысяч. Руки у неё тряслись, а лицо стало вдруг совсем маленьким, как у обиженной девочки.
— Сдачи не надо, — выдавила она.
— Сдача триста тридцать, — вежливо сказала Светлана. — Я принесу.
— Не надо!
— Хорошо.
Светлана коротко кивнула Марине, и в этом кивке было что-то вроде уважения.
Гости, словно по команде, вдруг заговорили все разом, наперебой, зазвенели бокалами, кто-то включил музыку погромче. Нина Сергеевна подошла к Марине и крепко пожала ей руку. Тамара Ильинична, наклонившись, прошептала: «Вот это выдержка». Геннадий, муж Ларисы, мужчина молчаливый, лишь одобрительно покачал головой.
Олег ушёл в комнату, и просто стоял там один. А Валентина Петровна, не простившись, взяла свою упаковку с осетриной, шашлыком и пирожными, выпрямила спину и пошла к выходу, и платье её шуршало, как сухие листья.
После праздника Марина сидела в пустом зале с Ксенией и Ларисой. Официантки убирали со столов. За окном темнела река.
— Мам, — Ксения прижалась к ней. — Ты была как в кино.
— Я была как бухгалтер, — сказала Марина. — Я просто предъявила счёт.
— Я бы так не смогла.
— Сможешь. Когда будет надо.
Лариса, допивая морс, усмехнулась:
— Слушай, Марин, а с Олегом что будешь делать?
— Не знаю пока. Сначала ноутбук.
Ксения уехала в конце августа. Это была суббота, душная, с тяжёлыми облаками. Марина с Ларисой и Геннадием отвезли её на машине в областной центр. Колледж, длинное жёлтое здание с высокими окнами, стоял посреди старого парка. Общежитие находилось напротив, трёхэтажное, чистое, с цветами на подоконниках на первом этаже.
В багажнике лежали два чемодана, коробка с постельным бельём, любимый плед и новый ноутбук в фирменной сумке. Три конверта дали пятьдесят две тысячи. Ноутбук стоил сорок восемь, и четыре остались на мышку и чехол. Ещё Марина купила Ксении тёплое пальто. Тёмно-синее, длинное, с капюшоном. Она взяла его на оставшуюся часть своей подработки, и дочь, примерив, сказала: «Мам, оно как объятие».
Комната оказалась на четверых. Две девочки уже приехали, одна из соседнего района, другая совсем издалека, и сразу стали расспрашивать. Ксения, сначала стеснительная, к концу часа уже смеялась и показывала свои фотографии с выпускного.
— Мам, иди, а то ты расплачешься при них, — шепнула она, когда настало время прощаться.
— Не расплачусь.
— Расплачешься.
— Расплачусь, — призналась Марина и обняла дочь крепко-крепко.
— Я позвоню вечером, — пообещала Ксения. — И папе тоже позвоню, не волнуйся.
— Хорошо.
— Мам, а ты не будешь на него сердиться вечно?
Марина погладила её по щеке.
— Я не сержусь. Я просто больше не даю ему лишнего.
В машине она всю дорогу молчала. Лариса не лезла с вопросами, только положила руку ей на плечо и держала до самого дома.
С первого сентября в квартире всё изменилось. Марина продолжала ходить на работу, платила ипотеку и коммуналку, но теперь она делала это без всякой иллюзии, что где-то лежит запас, который выручит.
Вечером того же дня она поговорила с Олегом. Спокойно, без криков. Положила на стол его запасную банковскую карту, ту, которой он пользовался с её счёта.
— Вот. Больше не пригодится.
— Это что?
— Это значит, что мою зарплату ты больше не тратишь. Ипотека на мне, коммуналка на мне, но дальше ты живёшь на свои сорок восемь тысяч. И продукты на двоих я теперь не покупаю. Я покупаю на себя.
— Как это на себя?
— Так. Свой хлеб, свои овощи, свою курицу. Твои, пожалуйста, сам.
— Марина, ты шутишь?
— Нет.
— Но мы же семья!
— Мы семья, Олег. Только в семье муж и жена вместе платят. А у нас платила я одна, а ты откладывал, как выяснилось, на металлоискатель. Теперь будешь откладывать на свои продукты.
— Это месть, — обиженно сказал Олег.
— Это семейный бюджет, — спокойно ответила Марина.
Первую неделю он ходил надутый. Ел в заводской столовой, потом перестал, потому что дорого. Принёс из магазина пачку макарон и банку тушёнки, сварил, съел, потом вздохнул и вынул вторую пачку.
На второй неделе Марина зашла в магазин «Копеечка» около дома и увидела знакомую фигуру у холодильника с замороженной продукцией. Олег стоял в своей старой куртке, наклонившись к полке с пельменями, и что-то разглядывал. Она остановилась за стеллажом.
Он взял пачку, перевернул, посмотрел на ценник. Положил. Взял другую. Опять посмотрел. Потом пошёл вдоль полки, высматривая жёлтые ценники, те самые, что клеят на продукты со скорым сроком годности. Нашёл. «Пельмени «Хозяйские», скидка сорок процентов». Взял две пачки и пошёл к кассе, чуть сутулясь, и вид у него был, как у большого ребёнка, которого оставили одного в магазине.
Марина вышла на улицу, прислонилась к стене и вдруг почувствовала жалость. Не любовь, не злость, а именно жалость, тихую и сухую, как осенний лист. Потом отряхнулась и пошла домой готовить себе суп.
Вечерами Олег теперь сидел на кухне и разглядывал прилавочные листовки. На холодильнике у него появился список, написанный корявым почерком: «Пельмени (жёлт.), гречка, яйца, хлеб вчерашний».
В середине сентября, когда днём ещё грело солнце, а по утрам стлался прохладный туман, в дверь позвонили. Марина открыла. На пороге стояла Валентина Петровна. Загорелая, посвежевшая после круиза, с новой стрижкой. Рядом на полу стояли две огромные корзины, доверху набитые яблоками.
— Здравствуй, Марина.
— Здравствуйте.
— Вот. С дачи. Яблоки. Ты же любишь варить. Сваришь нам повидло.
Марина взяла одно яблоко. Тёплое, пятнистое, с бурым боком. Надломила пополам. Внутри ползал белый червяк.
— Это падалица?
— Ну а что? Хорошие яблоки, только упавшие. Ты вырежешь, что надо, и в кастрюлю.
— Валентина Петровна, это же червивая падалица. Тут половина гнилая.
— Выберешь. У тебя руки, слава богу, есть.
— А сахар у вас есть?
— Какой сахар? Это ты должна купить. Ты же хозяйка.
Марина прислонилась к косяку и посмотрела на свекровь долгим, очень спокойным взглядом.
— Знаете что, Валентина Петровна. Я вам скажу так. Повидло из ваших яблок я с удовольствием сварю, когда вы дадите мне сахар, банки и своё время помочь. А пока вы можете попросить сахар у сына. Он у нас теперь живёт самостоятельно, сам себе покупает пельмени. Может, и вам купит.
— Ты что, издеваешься?
— Нет. Я совет даю. Сын у вас дальновидный, кормилец. Пусть кормит.
— Да как ты смеешь!
— Валентина Петровна, у меня обед остывает. Корзины заберите, пожалуйста. Или оставьте во дворе, птицы склюют.
Она мягко закрыла дверь. Постояла, слушая, как за ней топчется свекровь, как ворчит себе под нос, как скребёт по полу корзина.
Через минуту всё стихло. Марина вернулась на кухню, и руки её, как ни странно, слегка дрожали, а на лице расползалась улыбка. Впервые за двадцать лет она не почувствовала вины.
Но кончилось всё не сразу. Через три дня она встретила у подъезда соседку Зину, ту самую, что делала Ксении причёску, и тётю Галю с первого этажа. Они сидели на лавочке и разговаривали вполголоса.
— Марина, — позвала Зина, — присядь на минутку.
— Я спешу, но пять минут могу.
— Слушай, что про тебя говорят.
— Кто?
— Ну, кто. Валентина Петровна у нас по двору ходит и рассказывает всем, что у неё невестка прижимистая транжира.
Марина моргнула.
— Какая?
— Прижимистая транжира, — повторила тётя Галя и сама засмеялась. — Я сначала не поняла. Это как? Она говорит, что ты на себя тратишь, а на семью жалеешь. Что мужа голодом морозишь, а сама форель кушаешь. А ещё что дочку в институт отправила в чужой город, а бабушке яблоки варить отказалась.
— Колледж, — машинально поправила Марина. — И не институт.
— Вот и я ей говорю, что колледж, — вздохнула тётя Галя. — А она мне: «Ты ничего не понимаешь, у них там всё не так». Да я-то понимаю. Я с твоим подъездом тридцать лет живу. Я видела, как ты по вечерам с сумками ходишь, а он налегке.
— Спасибо, тётя Галя.
— Да не за что. Ты не расстраивайся. Мы все знаем, что к чему.
— А что про круиз она говорит? — спросила Марина.
Зина с тётей Галей переглянулись, и в этом взгляде было столько женского, всепонимающего любопытства, что Марина невольно улыбнулась.
— Про круиз она говорит, что это ей сын подарил, — сказала Зина. — А мы что, дуры, не знаем, как ты в кафе их по счетам расписала? Весь двор знает. Тётя Нина-то, крёстная Ксюшина, всем рассказала.
— Ну, раз все знают, — вздохнула Марина, — то и пусть.
Она поднялась по лестнице, зашла в квартиру, поставила чайник. Телефон на столе звякнул. Сообщение от Ксении: «Мам, у нас в общаге сегодня готовили блины. Я сама пекла, представляешь? Первый комом, остальные ничего. Скучаю. Целую».
Марина прижала телефон к груди и закрыла глаза.
Олег по выходным теперь пропадал. С утра он вставал рано, надевал резиновые сапоги, брал из гаража свой длинный чехол и уходил бродить по полям, канавам и заросшим обочинам. Возвращался вечером, грязный, довольный, с набитыми карманами. Выкладывал добычу на кухонный стол.
В первый раз это были ржавая подкова и три пивные пробки. Во второй раз две подковы, одна гнутая, и ржавый гвоздь длиной с ладонь. В третий раз он принёс медную пуговицу и половинку замочной скобы.
— Видишь? — говорил он. — Это же история. Тут раньше проходила дорога. Купеческая.
— Я вижу пробки, — отвечала Марина.
— Пробки тоже старинные. Сейчас такие не делают.
— Олег, ты их у магазина нашёл?
— Нет, в канаве за посёлком.
— Значит, их выбросили недавно.
— Ты ничего не понимаешь в поиске, Марин. Это дело тонкое. Нужно терпение. Скоро я найду клад, и тогда всё изменится.
В конце сентября он принёс особенно крупную подкову и поставил её на стол с таким видом, будто доставил к ужину царскую корону.
Марина как раз резала себе салат. Одна тарелка, одна вилка, один стакан. Квартира за эти недели стала тише, но не пустой. Просто в ней появился воздух.
— Марин, — сказал Олег, переминаясь с ноги на ногу, — ты завтра дома?
— Дома. А что?
— Мама зовёт на дачу. Там ещё груши остались. Хочет, чтобы мы приехали вместе. Помогли убрать.
— А сахар она купила?
— Какой сахар?
— Для повидла, которое она хотела, чтобы я сварила. Ты ведь, Олег, теперь у нас кормилец. Спроси у мамы.
— Ну ты опять. Мы же вроде помирились.
— Мы не ссорились. Мы просто посчитали.
Олег сел, потёр лоб ладонью. Помолчал. Потом тихо спросил:
— Марин, а ты на меня сильно сердишься?
— Я не сержусь.
— А что тогда?
— Я устала быть для тебя запасным кошельком. Усталость проходит, если её не подкармливать. Вот я и перестала подкармливать.
— Я исправлюсь, — сказал он.
— Хорошо.
— Правда исправлюсь. Только вот клад найду.
— Олег.
— Да?
Марина отложила нож и посмотрела на мужа. На его растерянное лицо, на сапоги с налипшей глиной, на подкову, которую он нежно, как птенца, держал в руках.
— Скажи честно. Если ты найдёшь клад, что ты с ним сделаешь?
Он задумался. Лицо у него стало мечтательное.
— Куплю маме новую поездку. Тебе шубу. Ксюше машину. Всем.
— А ипотеку закрыть?
Он замялся.
— Ну и ипотеку тоже.
— А с чего начнёшь?
— С… ну… с нового металлоискателя. Этот уже старый. Есть модель получше.
Марина тихо рассмеялась. Не зло, не горько, а так, как смеются над давней и хорошо знакомой шуткой.
— Вот видишь, — сказала она. — А ты говоришь, исправишься.
— Марин, подожди. Я шучу. Конечно, ипотеку.
— Конечно.
— А ты… ты не уйдёшь, правда? — спросил он вдруг, и голос его стал такой тонкий, мальчишеский, каким она его не слышала много лет.
Она взяла свою тарелку с салатом, поставила в раковину и долго мыла, глядя на струю воды.
— Не знаю, Олег. Найди сначала свой клад. А потом поговорим.













