Минтай вместо судака

— Опять рыба? — Игорь поддел вилкой кусок и поднял его к свету, как улику. — А судак в кляре где? Я же в воскресенье говорил.

— Говорил, — спокойно ответила Ольга и поставила на стол хлебницу. — В магазине судака не было. Взяла минтай, запекла с луком. Ешь, пока горячий.

— Пока горячий. Слышишь, как ты разговариваешь? Как в столовой при ремонтном цехе. Я двенадцать часов на смене просидел, у меня три маршрута встали, а дома вместо праздника рыба без души.

— Праздника в календаре на сегодня нет, — сказала Ольга. — Среда.

В ванной стиральная машинка перешла на отжим. Сначала она загудела тонко, потом начала подпрыгивать, а потом загрохотала так, будто по коридору катили пустую бочку по булыжнику. Стакан на столе тихо дзынькнул о тарелку. Игорь закрыл глаза и откинулся на спинку стула.

— Вот. Слышишь? — Он поднял палец. — Опять. Я новости не слышу, я собственных мыслей не слышу. Сколько можно? Она у нас уже второй месяц как трактор.

— Полтора, — поправила Ольга.

— Что полтора?

— Полтора месяца. Подшипник сдаёт. Визитка мастера лежит на полке у зеркала, ты каждый день мимо неё ходишь. Позвони, он по вечерам приезжает. Договорись на пятницу.

— Я? — Игорь так удивился, что положил вилку. — Это твоя машинка.

— Она наша, Игорь.

— Она твоя, потому что бельё в ней полощешь ты. Я в неё носки закидываю раз в неделю, и то по доброте душевной.

Машинка стукнула в последний раз и затихла. В квартире стало так тихо, что слышно было, как в холодильнике щёлкнуло реле. Игорь встал и отодвинул тарелку, да так, что минтай качнулся на ней, как лодка на волне.

— Всё. Хватит. Я к матери уйду.

Ольга промолчала. Она вообще часто молчала в такие минуты, и Игорь за двадцать шесть лет семейной жизни так и не понял, что это не согласие и не обида. Она просто слушала.

— Ты слышишь? К матери. У неё котлеты домашние, она сама мясо крутит, как положено, через мясорубку. И тишина у неё, не то что у нас, как в цеху. Она, между прочим, жильцов-заочников отменила ради родного сына. Сказала, Игорёша, комната твоя, живи, сколько надо. А ты тут со своей стиралкой…

— Заочников отменила? — переспросила Ольга. — Она же на них пенсию подтягивает.

— Вот именно! Из последнего отказалась. Вот это любовь. А ты мне минтай.

Он ушёл в спальню. Оттуда долго доносилось шуршание, стук дверцы шкафа и недовольное сопение. Минут через десять Игорь вышел с рюкзаком, из которого торчал угол зарядного устройства, и с оранжевыми строительными наушниками на шее. Эти наушники он носил дома, когда включал телевизор громче обычного, и на работе, когда хотел, чтобы его не трогали. Говорил, что они берегут слух. Ольга считала, что они берегут его от неё.

— Ключи оставить? — спросила она.

— Ещё чего. Я не навсегда. Я до тех пор, пока тут жить будет можно. — Он натянул куртку и потоптался в коридоре. — И звонить мне не надо. Пока машинка не починена, не звони. Починишь, тогда поговорим.

— Визитка на полке, — повторила Ольга, глядя не на него, а на белый прямоугольник с синей полосой. — Если вдруг передумаешь и захочешь помочь.

— Не начинай.

Минтай вместо судака

Дверь хлопнула. Лифт загудел и поехал вниз. Ольга стояла в коридоре и слушала, как гул становится всё тоньше, а потом пропадает совсем. Она подошла к полке, взяла визитку, повертела в пальцах. Мастера звали Анатолий Семёнович, и на обороте её собственной рукой было написано «вторник и пятница после шести». Рука была аккуратная, школьная. Она писала так, когда ещё верила, что если всё записать, то всё и случится.

Потом она вернулась на кухню и села на Игорев стул. Он был тёплый. Рыба на его тарелке остыла, и Ольга без всякой спешки доела её сама. Минтай был хороший. С луком, с лимонной корочкой, с каплей сливок, которые она добавила в самом конце, потому что подумала, что Игорю будет приятно. Она ела и думала, что ей сорок восемь лет, что она двадцать шесть лет готовит, стирает, молчит и слушает, и что только что её назвали столовой при ремонтном цехе. Злости почему-то не было. Было что-то другое, вроде усталости после длинного дня, когда наконец сняла тесные туфли.

Она открыла нижний ящик кухонного стола. Там под коробкой с батарейками, мотком изоленты и старыми гарантийными талонами лежал свёрток из серой бумаги. Две недели назад Ольга купила на рынке у знакомого дядьки подшипник. Тот долго вертел в руках старый, сфотографированный на телефон, потом нашёл нужный размер, завернул и сказал, что для такой машинки подойдёт, а если не подойдёт, пусть приходит. Ольга положила свёрток в ящик и стала ждать подходящего вечера, чтобы позвать кого-нибудь, кто умеет это делать. Игорь за две недели открывал этот ящик дважды. Один раз за батарейками для пульта, другой раз за изолентой, чтобы примотать кабель наушников. Свёрток он видел, и это точно. Просто не спросил, что это такое.

Ольга закрыла ящик и вымыла посуду. Включила чайник. Постояла у окна, за которым в спальном районе горели одинаковые окна одинаковых девятиэтажек, в каждом из которых кто-то ел, ругался или смотрел телевизор. Потом заварила чай с мятой и сидела с ним на кухне в такой густой тишине, что слышала, как падает капля из крана. Кран она тоже собиралась починить. Но капля была тихая, ласковая, и Ольга решила, что она подождёт.

В ту ночь она впервые за много лет спала поперёк кровати.

Утром в четверг она проснулась за десять минут до будильника и некоторое время просто лежала. Никто не сопел, не ворочался, не вздыхал во сне так, будто за ночь разгружал вагон. Это было странно. Она даже проверила рукой, на месте ли подушка с другой стороны, и подушка была на месте, мягкая и совершенно невиновная.

Дорога до пищекомбината занимала сорок минут на автобусе. Ольга ехала у окна и смотрела, как район постепенно уступает место складам, заборам и длинным серым корпусам, над которыми поднимался белый пар. Комбинат назывался «Ключевской». Лет сорок назад его построили на окраине, потом вокруг выросли жилые кварталы, и теперь он стоял среди них, как большая старая корова среди молодых телят. Ольга работала здесь двадцать три года, из них восемнадцать технологом мясного цеха. Она знала, как пахнет охлаждённая говядина и как пахнет размороженная, знала на ощупь, когда фарш перетёрли, а когда недотёрли, и могла с закрытыми глазами сказать, сколько соли в замесе, ошибаясь не больше чем на пару граммов.

— Олег Николаевна… то есть Ольга Николаевна, — окликнула её в раздевалке Наташа, молодая лаборантка с вечно удивлёнными бровями. — А вы чего сегодня такая светлая?

— Какая?

— Ну светлая. Как будто на отпуск выдали. У вас что-то случилось?

— Муж ушёл к маме, — ответила Ольга и надела белый халат.

— Ой. — Наташа прижала ладони к щекам. — Ольга Николаевна, как же так? Вы же… У вас же всё… Вы держитесь!

— Я держусь, Наташенька. Я даже не падала.

В цеху гудели линии. На третьей шли котлеты из свинины и говядины, которые комбинат выпускал под маркой «Деревенские». Ленточный конвейер нёс аккуратные, чуть подрумяненные в формовке ровные кругляши, девочки в косынках сортировали их и укладывали в лотки, а в конце линии автомат запечатывал плёнку и ставил печать с датой. Ольга прошла вдоль ленты, взяла один кругляш, надломила, посмотрела на разрез, понюхала. Всё было правильно. Она любила эту правильность. В ней было что-то честное, чего не хватало дома.

В обед она позвонила брату.

— Костя, привет. Ты ещё в общежитии у своих строителей?

— Ну, — сказал в трубке младший брат. Он был ниже Ольги ростом, шире в плечах и ленивее в разговоре. — А что, срочное?

— У тебя же с заказом на вторую половину месяца заминка.

— Ну.

— Приезжай ко мне. В маленькой комнате свободно. Игорь… в общем, Игорь у мамы. Поживёшь у меня, пока не найдёшь новое. И заодно подшипник мне в стиралке поменяешь, а то я с ним уже двадцать лет ничего не делала, кроме как прополаскивала.

В трубке стало тихо. Потом брат осторожно спросил:

— А он надолго?

— Не знаю.

— А ты как?

— Нормально. Правда, нормально, Костя. Просто приезжай.

Он приехал в тот же вечер с огромной спортивной сумкой, мешком инструментов и пакетом, в котором что-то глухо стучало. В пакете оказались банки с краской и рулон алюминиевой плёнки для утепления. Брат стащил ботинки, прошёл по квартире, заглянул в маленькую комнату, где стоял старый диван, письменный стол с неподвижным компьютером и пустой аквариум, давно служивший подставкой для книг, и сказал:

— Нормальная конура. Я в ней как король.

— Там ещё балкон, — сказала Ольга. — Он не застеклён как следует, зимой дует. Я хотела обшить, но руки не доходили.

— Обошьём. Дай только чаю и покажи вашу трактористку.

Ольга привела его в ванную. Брат присел перед машинкой, прислушался, постучал пальцем по боку, потом шагнул к ящику на кухне, потому что Ольга сказала, где лежит свёрток. Через сорок минут машинка была разобрана, старый подшипник, чёрный, раскрошенный по краям, лежал на газете, а новый вставал на место с мягким щелчком.

— Тут надо было ещё месяц назад, — сказал брат, вытирая руки. — Ты бы послушала, как он хрипел. Прямо жалко стало.

— Мне тоже было жалко.

— И что, Игорь не мог?

— Игорь не заметил, что можно.

Брат хмыкнул и ничего не ответил. Он умел молчать так, что это было не осуждением, а вроде как одобрением. Когда он включил машинку на пробу, она тихо, почти по-кошачьи, зашелестела барабаном и отжала так мягко, что Ольга не поверила своим ушам. Она подошла и положила ладонь на крышку. Крышка слегка вибрировала, но это была живая тёплая вибрация, без грохота.

— Всё, — сказал брат. — Теперь она у тебя шёлковая.

В ту ночь Ольга спала хорошо и без снов. А наутро пошла на работу, и у неё в кармане халата лежал листок с заявлением, заранее написанным в среду вечером, пока остывал чай.

Бюро пропусков находилось в одноэтажной пристройке у главной проходной. Это была комнатка с окошком, застеклённым так мутно, что люди за ним казались подводными жителями. За окошком сидела Галина Петровна, женщина в вязаной безрукавке, видавшая за тридцать лет работы столько заявлений, что давно перестала удивляться.

— Здравствуйте, Галина Петровна. Мне надо закрыть второй семейный пропуск.

— Тот, что на Тарасову Зою Павловну? — Галина Петровна даже не заглянула в журнал. — Тот, что в фирменный магазин?

— Да.

— Это ж вы четыре года назад оформляли, у неё пенсия маленькая, просила.

— Оформляла.

— И теперь?

— И теперь закрываю.

Галина Петровна подняла на Ольгу глаза поверх очков и молчала секунды три. Потом взяла листок, прочитала, поставила два штампа и одну подпись.

— Вы только имейте в виду, — сказала она негромко, — я такие заявления принимаю не часто. Обычно люди, наоборот, просят расширить.

— Я знаю, — ответила Ольга.

— Ну, раз знаете. С понедельника не пустит. А с сегодняшнего вечера, как в базе обновится, уже красный загорится.

— Хорошо. Спасибо вам.

Она вышла на крыльцо и постояла, глядя на стальной турникет проходной. Над ним на стене висел щит с правилами пропускного режима, и под щитом, в стеклянной будке, сидела Тамара, контролёр с вахты, широкая, смешливая женщина лет пятидесяти пяти, с волосами цвета зрелой пшеницы, собранными в тугую шишку. Тамара жевала бутерброд и смотрела на экран с камерами. Ольга иногда приносила ей из цеха сосиски, а Тамара взамен делилась новостями, которых на комбинате всегда бывало больше, чем мяса.

— Оль! — крикнула Тамара, увидев её. — Ты чего там застыла как памятник? Заходи!

Ольга зашла в будку. Там пахло чаем и слегка пылью от старого обогревателя.

— Ну? — сказала Тамара, подвигая ей табурет. — Рассказывай. У нас уже вся вахта знает, что ты Галке заявление понесла.

— Откуда?

— Так она ко мне после обеда зашла с пончиками. Ты что, Галку не знаешь? У неё секреты не живут дольше одного пончика. — Тамара оглянулась и понизила голос. — Это ты Зое Павловне пропуск закрыла? Той, что по вторникам и пятницам с тележкой приходит?

— Ей.

— Ой, мама родная. — Тамара прижала руку к груди и тут же рассмеялась так, что бутерброд чуть не выскользнул. — Прости, Оля, я не смеюсь над тобой. Я просто представляю её лицо. Она же в четверг у меня стояла и громко рассказывала очереди, что сама котлеты крутит на старой мясорубке, а мясо берёт только на рынке у проверенных людей. А сама, прости господи, из магазина с такой сумкой выходила, что там одни наши «Деревенские» лежали в лотках, штук тридцать, не меньше.

— Тридцать пять, — тихо сказала Ольга. — Это за один раз. Она по два раза в неделю берёт.

— И ты четыре года молчала?

— Я думала, ей надо. У неё пенсия небольшая.

— А она, значит, и сыну, и соседям, и всей родне рассказывает про мясорубку. — Тамара покачала головой. — Знаешь, как это называется? Это свекровь манипулятор по всем правилам. Только вместо учебника у неё тележка.

— Я никогда её не называла так.

— А я называю. Мне можно, я с вахты, у меня обзор лучше.

Они посмеялись, и Ольга поймала себя на том, что смеётся легко, как давно не смеялась. Потом она попрощалась и пошла к своему цеху, и ей казалось, что внутри что-то освободилось, как освобождается плечо, когда с него снимают тяжёлую сумку. Не больно. Просто пусто и удобно.

На выходных Ольга любила ездить в фирменный магазин при комбинате, который открывался с восьми. Здесь она покупала себе продукты за полцены, как положено сотрудникам, по своему бейджу. Раньше она часто брала на всех. Раньше, то есть на двоих, а то и на троих, потому что в последние годы к списку добавились ещё две пачки котлет и пачка масла для свекрови, которые она «заодно» выносила из магазина в отдельном пакете.

В субботу она приехала к девяти, купила курицу, творог, кусок говядины на суп и шесть яиц. На выходе из магазина, у стеклянных дверей, где стояла лавочка с урной, Ольга вдруг почувствовала, как кто-то цепко взял её за локоть.

— Оленька.

Зоя Павловна стояла перед ней в бежевом пальто с коричневым воротничком, в вязаной шапочке, с сумкой-тележкой на колёсиках, в которой громко звякнули пустые банки. Невысокая, круглая, с живыми серыми глазами, в которых сейчас читалась такая вселенская скорбь, что любой посторонний человек немедленно бы предложил ей руку и пирожок.

— Зоя Павловна, здравствуйте.

— Здравствуй, здравствуй, милая. А я тебя тут жду уже с половины девятого. Думаю, придёт же, не может не прийти. Это правда, что мне пропуск перекрыли?

— Правда.

— Как это? — Свекровь выпрямилась и выпустила её локоть. — Как это так? Я вчера пришла, меня турникет не пускает. Красным горит. Стою, как дура, перед этой Тамарой, а она мне говорит, Зоя Павловна, без вариантов. Ты понимаешь, какой позор? Люди видели!

— Я закрыла пропуск в пятницу, — сказала Ольга. — Это мой семейный пропуск, второй по счёту. Я им распоряжаюсь. Захотела, оформила. Захотела, закрыла.

— Захотела! — всплеснула руками Зоя Павловна. — Она захотела! А мне что? А мне теперь по рыночным ценам? Ты знаешь, сколько шницели сейчас на рынке? Я своими глазами видела, вон тот киоск у остановки, там без слёз не взглянешь!

— Зоя Павловна, вы же говорили всем, что у вас на рынке проверенные люди.

— Какие проверенные люди?

— Мясо, которое вы крутите на мясорубке, вы берёте на рынке у проверенных людей. Так вы говорили в мой день рождения. И Игорю говорили. И Любе, соседке, говорили. А я стояла рядом и подавала салат.

Свекровь отвела глаза и поправила шапочку. Ольга видела это уже много раз. Зоя Павловна всегда поправляла головной убор, когда ей нужно было выиграть секунду.

— Ну говорила, — наконец сказала она. — Говорила, и что? Я в хорошей форме, у меня руки сильные. Я каждое утро и кручу. Просто иногда времени мало, вот и приходится брать заготовки. Это же не преступление.

— Нет. Конечно, нет.

— Ты мне лучше скажи, чем же я теперь кормить буду законного мужа? Родного сына! Он ведь у меня живёт. Ты его выгнала, а мне теперь корми.

— Я его не выгоняла, Зоя Павловна. Он сам ушёл. Сказал, что у вас дома котлеты и тишина.

— Ну так и есть! Конечно, и тишина, и котлеты. — Свекровь шагнула ближе и перешла на доверительный, жалобный шёпот. — Только Игорёша, Оленька, он у меня такой кушающий. Две пачки шницелей съел за двое суток. Две! Представляешь? Я ему говорю, Игорёк, оставь на завтра, а он мне, мама, я на нервной почве. Гренки жарит. На масле. На всём моём масле, ты понимаешь, там пачка в день уходит. И обогреватель включил. Круглые сутки гоняет. Ты видела мою квитанцию за свет? Я уже плачу не по пенсии, а по зарплате директора.

— Он вам что-то говорил про машинку? — спросила Ольга.

— Про какую машинку?

— Про нашу стиральную.

— Ой, да он вообще про неё забыл. Сидит в наушниках этих своих, оранжевых, в комнате и смотрит свои программы. Я ему говорю, Игорь, поешь с нами, а он мне руку показывает, мол, не мешай, я слух берегу. Какой слух, спрашивается? Я вообще громко говорю, и ничего не берегу.

Ольга улыбнулась. Она не хотела, но улыбка вышла сама.

— А жильцы-заочники у вас как? — спросила она. — Игорь говорил, что вы их отменили ради него.

Зоя Павловна на секунду замерла, как кошка, которую застали у холодильника.

— Какие жильцы?

— Заочники. Которые у вас каждый год на сессию приезжают. Две девочки из Заречья, да ещё парень. Игорь сказал, что вы всех отменили.

— Ну… — Зоя Павловна опять поправила шапочку. — Отменила. То есть хотела отменить. Но они ведь уже оплатили, Оля. Они с билетами. Нельзя же людей на вокзале оставлять. Они заезжают как раз завтра. Но Игорёше комнату я свою отдала, сама на кухонном диванчике сплю.

— То есть заочники заезжают.

— Ну да. А что, нельзя? Мне деньги нужны, я пенсионерка.

— Нужны, Зоя Павловна. Я не спорю.

— Вот и я говорю. — Свекровь схватила ручку тележки и придвинулась ещё ближе, так, что Ольга почувствовала запах её сладких духов с оттенком нафталина. — Оленька, золотце. Ты же умная женщина. Ты сердитая, но ты же не злая. Давай по-человечески. Ты зайди сейчас в магазин, я с тобой пойду, а ты шницели и масло пробей по своему бейджу. Пачек шесть шницелей, ну и масла две. Я тебе деньги отдам потом, как пенсию получу. А там, глядишь, ещё на свет подкинешь немного, а то у меня Игорёша обогреватель гоняет, ты же знаешь, он у меня зябкий. Всего тысячу. Для семьи.

Вот это «для семьи» Ольга слышала четыре года. Оно всегда произносилось одинаково, мягко, с вздохом, как будто само слово «семья» уже было счётом, который следовало оплатить. Ольга посмотрела на сумку-тележку с пустыми банками и вдруг очень ясно увидела, что в ней нет ни одного живого предмета. Банки были пустые, чтобы под них взять всё остальное.

— Нет, Зоя Павловна, — сказала она.

— Что нет?

— Нет, я не пробью. И на свет не подкину.

— Оля!

— Я вам желаю здоровья, правда. И Игорю желаю. Но бейдж мой, и деньги мои, и решения мои. Вы мне раньше звонили иногда, просили то одно, то другое. Я приносила. Теперь не буду.

— Это он тебя настроил, да? Твой брат? Он живёт у тебя, я знаю!

— Откуда вы знаете?

— Мне Люба сказала. Она тебя в окно видела с сумкой. Говорит, к тебе мужчина какой-то с инструментами приезжал.

— Брат приезжал, подшипник менять.

— Подшипник! — Зоя Павловна вскинула руки к небу, будто это слово было самым оскорбительным в русском языке. — Ты мужа из дома выжила из-за подшипника!

— Я никого не выживала. Всего доброго, Зоя Павловна.

Ольга обошла её, как обходят лужу, и пошла к остановке. За спиной зазвенела тележка и послышался голос, срывающийся на высокие ноты, и несколько женщин, которые выходили из магазина, оглянулись. Ольга не обернулась. Шла ровно, не торопясь, с сумкой в руке, и чувствовала, что внутри у неё что-то держится. Не мышцы и не нервы, а вроде бы стержень, о существовании которого она давно забыла. Он не гнулся и не звенел. Просто стоял, как столб, на который можно опереться.

Дома брат уже вовсю хозяйничал на балконе. Он вытащил оттуда старые лыжи, банки с огурцами, которые Игорь забыл вынести в позапрошлом году, пластмассовые ящики, и теперь стоял на табурете с шуруповёртом, а по балкону из угла в угол плыл густой запах свежей сосновой вагонки.

— Привет, — сказал он, не оборачиваясь. — Я тут уже полстены сделал. Ты пока не смотри, не готово.

— Смотрю, и мне нравится.

— Ты в магазин ездила?

— Ездила. Свекровь встретила.

— Чего хотела?

— Шницели хотела по моему бейджу и тысячу на свет.

Брат присвистнул и спрыгнул с табурета.

— Ну и?

— Не дала.

— Правильно. Слушай, Оля, я не лезу, но у вас там не бытовой конфликт, а целая психология отношений. Я в сериале такое видел. Там, правда, мужик был получше.

— Костя, ты в какой уж раз сериал смотришь вместо работы?

— Это не вместо работы, а в перерывах. И знаешь что, сеструха? Ты как-то вдруг сильно изменилась за три дня. Распрямилась, что ли.

— Правда?

— Ну. Раньше ходила как с чемоданом в руках, а сейчас без.

Ольга поставила сумку и села на подоконник. Из кухни тянуло борщом, который она поставила варить накануне, а с балкона пахло деревом. Она подумала, что не помнит, когда в её квартире в последний раз так хорошо пахло. Обычно здесь пахло чем-то средним между жареным луком и ожиданием.

Вечером она сделала себе ванну с морской солью и лежала в ней дольше обычного, слушая, как в соседней комнате мерно жужжит шуруповёрт, а на кухне брат разговаривает сам с собой, споря с невидимым собеседником по поводу того, подойдёт ли саморез на двадцать пять или нужен на тридцать пять. Её телефон лежал на стиральной машинке, и на нём мигнуло одно сообщение. Ольга прочитала его, не вынимая рук из пены, потому что экран был отлично виден.

«Завтра встречу тебя у проходной. Поговорим. Игорь».

Она перечитала два раза. Ни «пожалуйста», ни «здравствуй», ни «как ты». Просто «завтра». Он писал так, как сообщают, что придёт электрик. Завтра было воскресенье. Ольга ответила: «В воскресенье я не работаю. Приходи в понедельник, после смены. Я выйду в шесть». И отложила телефон.

В воскресенье она пошла в бассейн. Он находился в соседнем квартале, в старом здании бывшего Дома спорта, где ещё сохранились лепные потолки и запах хлорки, так тесно смешанный с запахом влажного дерева, что их уже невозможно было разделить. Она ходила сюда третий год, по вторникам, четвергам и воскресеньям. Сначала потому, что врач посоветовал для спины, потом потому, что полюбила. Вода в бассейне была единственным местом, где никто не требовал ни судака, ни тишины, ни справедливости.

В раздевалке на лавочке сидела Лидия Аркадьевна, шестидесятидвухлетняя женщина с короткой седой стрижкой и такой осанкой, что молодые девчонки рядом с ней казались сутулыми. Лидия Аркадьевна плавала в этом бассейне уже одиннадцать лет, и все её знали. Она развелась в пятьдесят один год, продала дачу, купила путёвку в санаторий, а потом пошла на курсы бисероплетения, и теперь у неё была своя маленькая мастерская на дому. Про новую жизнь после развода она рассказывала редко, но с таким видом, словно речь шла о нечаянно найденном кошельке.

— Ольга, милая, а вы сегодня какая-то лёгкая, — сказала она. — У вас новости?

— Муж ушёл. К матери.

— Ну, поздравляю.

— Лидия Аркадьевна!

— А что? Не с тем, что ушёл, а с тем, что у вас лицо такое. Я за пять лет вашего плавания вас такой не видела. Вы раньше в воду входили, как на экзамен, а сейчас как в отпуск. Я когда-то от своего ушла, помню, тоже первые дни ходила с удивлением. Думала, вот как же, оказывается, можно просто не слушать, как человек чавкает.

— Я не ухожу, Лидия Аркадьевна. Он ушёл.

— Так это ещё лучше. Значит, не вы виноваты, а он. Тут главное, чтобы вы потом не побежали обратно, когда он позвонит.

— Позвонит?

— Они всегда звонят. Через неделю или через две, когда выяснится, что носки сами не стираются и котлеты сами не появляются. — Лидия Аркадьевна встала и аккуратно завязала на затылке резинку шапочки. — Женщине после сорока пяти вода как лекарство, Оленька. И никакой аптеки не надо. Это и есть здоровый образ жизни, а остальное приложение.

Она ушла к бортику. Ольга ещё немного посидела, потом тоже вошла в воду. Вода была прохладная, чистая и тугая, и она оттолкнулась от стенки, вытянула руки и поплыла. Дорожка за дорожкой, дыхание на три гребка, ровно, спокойно. Мысли в воде текли иначе. Они не перебивали друг друга, а выстраивались в очередь. Первой в этой очереди стояла простая мысль, что завтра в шесть часов ей придётся встретиться с мужем, и никакой радости она по этому поводу не испытывает. Но и боли тоже нет. Только любопытство. Как будто она смотрит чужой спектакль и пока не знает, чем он кончится.

Вечером воскресенья брат закончил обшивать боковую стену балкона и принялся за потолок. Ольга принесла ему чай и стояла в дверях с чашкой в руках.

— Он завтра придёт, — сказала она.

— Кто? Игорь?

— Да. К проходной.

— Хочешь, я тоже приду? Постою рядом, в сторонке?

— Нет. Я сама.

— Ну как знаешь. Только, Оль… — Брат повертел в руках саморез. — Ты знаешь, как отстоять себя, когда они начнут говорить, что ты неправа? Они ведь начнут, ты не думай. Они мастера.

— Я знаю, Костя, — сказала Ольга. — Я не буду отстаивать. Я просто скажу, как есть.

— Это самое сложное, — заметил брат, возвращаясь к потолку. — Говорить, как есть. Лучше бы ты кричала.

— Кричать я не умею. Меня не научили.

— А жаль. Было бы смешнее.

Понедельник начался с нормального дня. Утром Ольга сварила кашу, надела тёмно-синее платье, в котором ей, по словам Наташи, «было видно, что она главная», и поехала на комбинат. Весь день она работала как обычно. Проверила температуру в камере созревания, подписала два акта, поругалась с поставщиком специй, который опять привёз перец, пахнущий пылью, потом час стояла у третьей линии и смотрела, как формуются котлеты «Деревенские». Партия шла хорошая, чуть светлее обычного, потому что в смесь добавили больше говядины. Ольга взяла один кругляш в руку. Теплый. Подумала, что скоро ляжет в лотке с этикеткой, на которой аккуратным шрифтом напечатано, что котлеты изготовлены под контролем технолога смены Тарасовой О. Н.

Её фамилия стояла на этикетке уже двенадцать лет. С тех пор, как главный технолог решил, что к каждой партии нужно привязывать имя ответственного. Ольга относилась к этому спокойно. Фамилия, как фамилия. Сначала она думала, что это обязывает, потом привыкла.

В шесть часов она вышла из цеха, сдала халат, умылась, поправила волосы и пошла к проходной. День был серый, ноябрьский, с лёгким мокрым ветром, который налетал порывами и бросал в лицо капли. У турникета гудела толпа, смена менялась, одни люди шли внутрь, другие наружу, и всё это перемещалось с тем особым заводским шорохом, в котором слышны и шаги, и пропуска, и обрывки разговоров.

Игорь стоял у стеклянной будки, прислонившись плечом к стене, в куртке с поднятым воротом, с рюкзаком на одном плече. На шее у него висели оранжевые строительные наушники, и они выглядели на нём как огромный дурацкий воротник. Лицо у него было загорелое, нет, скорее обветренное, и немного отёкшее. На подбородке торчала щетина, которой три дня назад не было. Увидев Ольгу, он выпрямился, расправил плечи и принял вид человека, который приехал на переговоры.

— Здравствуй, — сказал он.

— Здравствуй, Игорь.

— Ну вот. — Он оглянулся, будто искал зрителей. — Я пришёл.

— Я вижу.

— Давай отойдём в сторону. Здесь народ.

— Мне и тут нормально.

Из будки выглянула Тамара. Она сделала вид, что поправляет что-то на стойке, а на самом деле повернулась так, чтобы слышать всё до последнего слова. Её лицо было серьёзным, но глаза уже сияли, как два блестящих пятака.

— Хорошо, — сказал Игорь и перебросил рюкзак на другое плечо. — Ольга. Я много думал. Три дня. Я у матери жил, там, конечно, тихо, спокойно, но всё-таки не дома. Нет уюта. И я решил. Я тебя прощаю.

— Меня? — переспросила Ольга.

— Тебя. За всё. За машинку, за ужин, за то, что ты на меня тогда посмотрела, как на пустое место. Я человек отходчивый. Я не держу зла. Давай вернёмся к нормальной жизни.

— А что было ненормальным?

— Ну как что. Мы поссорились. Это бытовой конфликт, Оля, обычный. У всех бывают. Я готов идти навстречу. — Он понизил голос и сделал паузу, как перед важной просьбой. — Но у меня есть условия.

— Слушаю.

— Первое. Пропуск для мамы. Ты ей его закрыла, и она теперь на нервах. Ты ей, пожалуйста, открой обратно, и лучше на всю зиму сразу, чтобы не бегать каждый месяц продлевать. Ей на зиму надо запасы сделать, она же в возрасте. Ты ж понимаешь, на пенсию в зимнее время не вытянешь. А тебе-то что, нажала кнопку.

— Ага, — сказала Ольга. — Второе?

— Второе. Мне нужно место. Я хочу, чтобы мы маленькую комнату освободили. Мой сменщик Володя решил машину продавать, а колёса у него остались, зимние, комплект. Я у него за пять тысяч взял, надо где-то хранить. Раньше у нас кладовка была, но там теперь банки твои. Я решил, поставим в маленькую комнату, в угол. Туда всё равно никто не заходит.

— В маленькую комнату, — повторила Ольга.

— Ну да. Она же пустует. Там только диван и этот аквариум.

— Понятно.

— И третье, — сказал Игорь и на мгновение замялся. — Третье, чтобы без этого твоего… без молчания. Я не люблю, когда ты молчишь. Это давит. Я прощаю, а ты молчишь. Скажи что-нибудь.

— Я слушаю, Игорь.

— Вот именно! Слушаешь! Как будто на собрании!

Тамара в будке фыркнула и закашлялась. Игорь покосился на неё, но тут же отвернулся, выбирая вид более значительный. Он ждал реакции. Ольга стояла перед ним, спокойная, в тёмно-синем платье под расстёгнутым пальто, и смотрела на него так внимательно, как смотрят на давно знакомый предмет, в котором вдруг обнаружился непривычный угол. Двадцать шесть лет назад этот человек подарил ей на первом свидании букет мимозы и сказал, что у неё глаза цвета чая. Тогда ей было двадцать два, а ему двадцать четыре, и он смешно краснел, когда смеялся. Куда делся тот человек, она не знала. Но тот, что стоял сейчас перед ней, тоже был не злой. Просто очень уставший от самого себя и ещё не понявший этого.

В этот момент по булыжной площадке перед проходной загремели колёса. Все повернули головы. Через толпу шла Зоя Павловна. Она катила перед собой тележку, как танк, раздвигая людей, в своём бежевом пальто и вязаной шапочке, с лицом человека, которому только что наступили на самое дорогое.

— Игорь! — крикнула она ещё издали. — Игорёк! Ты что, не выпросил?

— Мама, — Игорь поморщился. — Я как раз начал.

— Как начал? Ты тут уже полчаса стоишь! Я же в окошко видела, ты с ней разговариваешь, а пропуска нет! Ты что, Игорь, я же тебя просила. Я сказала, иди к ней, скажи, что мама без шницелей не выживет! Ты зачем сюда пришёл, чтобы стоять?

— Мама, я веду переговоры.

— Какие переговоры! Она мне пропуск перекрыла. Я теперь по рыночным ценам! Ты понимаешь, что я дома котлеты на этих заготовках каждый день…

Она осеклась. На лице у неё сначала появилось выражение, как у человека, который идёт по льду и слышит треск. Потом оно сменилось другим, быстрым и растерянным. Зоя Павловна поняла, что сказала. Тамара в будке перестала жевать.

— Какие заготовки? — спросил Игорь.

— Ничего. Это я так. Оговорилась.

— Мама. Какие заготовки?

— Никакие! Я хотела сказать, на этих рыночных ценах не покрутишь. Мясо дорогое. Я хотела…

— Зоя Павловна, — мягко сказала Ольга. — Вы же сами сейчас сказали. Что на заготовках.

— Я не говорила!

— Говорила, — вмешалась Тамара из будки. Она вышла на крыльцо, стряхивая крошки с коленей, и теперь стояла, опершись боком на стену, с таким лицом, будто пришла на лучший спектакль сезона. — Я лично слышала. «Дома котлеты на этих заготовках». Так и сказала. У меня слух хороший. Мне на вахте без слуха нельзя.

— Тамара! — Зоя Павловна повернулась, и по лицу её пошли красные пятна. — Не вмешивайся в семейные дела!

— А я не вмешиваюсь. Я стою на рабочем месте. Это вы вмешиваетесь в мой воздух.

Игорь переводил взгляд с матери на Ольгу и обратно. Он был похож на человека, который вышел из подъезда в тапочках и только сейчас заметил, что на улице снег.

— Мама, — сказал он наконец, и голос у него изменился, потерял начальственный тон. — Ты что, котлеты из магазина берёшь?

— Ну… — Свекровь выпрямилась, поправила шапочку, и поправила дважды. — Ну не из магазина, а… из фирменного. Это не магазин, а продукт для сотрудников. И потом, я их по-своему доделываю. Обваливаю в сухарях. Своих. Домашних. Я их сама сушу.

— То есть мясо ты не крутишь.

— Кручу… иногда. На праздник.

— А мясорубка на кухне?

— Мясорубка… стоит, — тихо сказала Зоя Павловна. — Для красоты. Под салфеткой.

На минуту стало так тихо, что был слышен гул далёкого цеха. Игорь шагнул к Ольге.

— Оля, это правда?

— Правда, Игорь.

— То есть я у матери три дня ел… Я всю жизнь ел…

— Четыре года, — сказала Ольга. — Именно столько Зоя Павловна пользуется вторым пропуском. Каждый вторник и пятницу, по тридцать пять штук. Я знаю, потому что в чеках видно. Сначала я не обращала внимания, потом заметила и решила не говорить.

— Почему? — прошептал Игорь.

— Потому что ей нужно было, чтобы всё выглядело красиво. И тебе нужно было. Я не хотела отнимать у вас красоту.

Она достала из сумки небольшой лоток. В нём лежали две котлеты «Деревенские» в плёнке, обычные, из сегодняшней партии. Она взяла их в обед, чтобы поужинать с брату. Теперь повернула лоток к Игорю. На оборотной стороне этикетки мелким шрифтом было набрано «Изготовлено на Ключевском пищекомбинате. Технолог смены Тарасова О. Н.».

— Читай.

Игорь взял лоток обеими руками и поднёс к лицу. Он читал медленно, шевеля губами, словно текст был написан на незнакомом языке. Он прочитал один раз, потом ещё раз, потом поднял глаза на мать.

— Тарасова. Это же наша фамилия. Это же… Оля, это ты?

— Это я.

— Ты их делаешь?

— Я за них отвечаю. Двенадцать лет моя фамилия на каждой этикетке.

Игорь опустил руку. Он стоял в нелепых оранжевых наушниках на шее, с рюкзаком на плече, и вид у него был такой, как будто его только что вынули из воды и забыли дать полотенце.

— Четыре года, — сказал он. — Я четыре года у матери ел эти котлеты. И нахваливал. Говорил, мама, как ты умеешь, никто так не делает. Я Володе рассказывал. Я Борису Ивановичу с работы рассказывал, что у матери домашние котлеты лучшие в городе.

— Они и правда неплохие, — осторожно сказала Ольга. — Я за качеством слежу.

— Оля, это не смешно!

— Я не смеюсь.

— Это я смешной получаюсь!

— Ну да, получается, — откровенно сказала Тамара, и тут же зажала рот ладонью. — Извини, Игорь. Это само вырвалось.

Зоя Павловна наконец обрела дар речи. Она толкнула тележку вперёд, так, что колёсико угодило Игорю по ботинку, и повернулась к Ольге всем корпусом.

— Это ты! — сказала она тонким от возмущения голосом. — Ты всё это подстроила! Ты специально закрыла мне пропуск, чтобы выставить меня дурой перед сыном! Ты перекрыла поставки дешёвых котлет, а теперь удивляешься! Я тебя в семью приняла, я тебя двадцать шесть лет терпела, а ты мне вот так отплатила!

— Зоя Павловна, я закрыла пропуск в пятницу, а сегодня понедельник. Ничего я не подстраивала. Вы сами пришли с тележкой.

— Я пришла за сына!

— Вы пришли за шницелями.

— Какая ты чёрствая! Я тебе и пирожки пекла, и носки вязала!

— Носки вы вязали Игорю, — вежливо заметила Ольга. — А пирожки, насколько я помню, привозили раз в год, на Пасху, и из магазинного теста.

— Ох! — Зоя Павловна схватилась за грудь. — Игорь, ты слышишь? Ты слышишь, как она меня унижает?

— Мама, подожди. — Игорь потёр лоб. — Мне надо понять.

— Нечего тут понимать! Ты у неё прощения проси! Она тебя выжила, она моего мужчину из дома выставила!

— Я не выставляла, — сказала Ольга без раздражения. — Игорь сам собрал рюкзак.

Игорь посмотрел на неё. В его взгляде мелькнуло что-то новое. Не обида и не злость, а вроде усталой растерянности. Он вдруг сгорбился, и на секунду Ольге стало его по-настоящему жалко. Совсем как в тот давний день, когда он, двадцатичетырёхлетний, потерял на вокзале билеты, а она отыскала их в кармане его же куртки.

— Оля, — сказал он глухо. — Ну ладно. Я погорячился. Давай вернёмся к началу. Я готов. Давай помиримся. Я даже сам починю эту твою машинку. Хочешь? Прямо сегодня приду и починю. Выходные, правда, прошли, но я вечером заскочу. Я инструмент у Володи возьму.

— Не надо, — ответила Ольга.

— Почему не надо? Я же говорю, сам.

— Потому что подшипник уже заменён.

— Как заменён? Кто?

— Мой брат. В четверг вечером. Он за час всё сделал. Машинка теперь работает так тихо, что я иногда подхожу и проверяю, включена ли она.

— Какой брат? Костя?

— Костя.

— А где он?

— У нас дома. В маленькой комнате живёт.

Игорь моргнул. Он, видимо, не сразу понял.

— То есть как это живёт? А колёса?

— Колёса, Игорь, придётся у Володи в гараже оставить. Или у мамы на кухонном диванчике, там как раз место. А в маленькой комнате брат живёт. Он ещё на балконе работает, обшивает его вагонкой, к зиме хочет закончить.

— А я?

— А ты, как сам сказал, у мамы. Там, где тишина и домашние котлеты.

Тамара не выдержала и издала звук, похожий на сдавленное чихание. Зоя Павловна сердито на неё глянула, и Тамара, изобразив невинность, повернулась к экрану камер.

— Подожди, — Игорь поднял руку, как будто хотел остановить автобус. — Оля, ты что, серьёзно? Ты меня просто… выставляешь?

— Я тебя не выставляю. Ты ушёл сам. Ты сказал, что я тебя не уважаю, что у меня шумно, что ужин не такой. Я с этим согласилась.

— Ты не соглашалась!

— Я промолчала. Это тоже ответ.

— Но у нас двадцать шесть лет!

— Да. И все двадцать шесть лет я была тихая. Я это заметила только тогда, когда мне это перестало быть нужным.

— Не говори загадками!

— Хорошо. Говорю прямо. Игорь, я не хочу сейчас обсуждать, кто прав. Мне хорошо дома. Мне тихо. Я плаваю в бассейне три раза в неделю, у меня спина не болит, я сплю нормально. И я пока не собираюсь это менять.

— А я? — спросил Игорь. И в этом коротком слове оказалось столько растерянной, детской обиды, что Ольга на секунду опустила глаза.

— Ты взрослый человек. Тебе пятьдесят. Ты работаешь диспетчером, у тебя есть мать, есть сменщик с гаражом, есть оранжевые наушники. Я думаю, ты справишься.

— Но ведь я твой муж.

— Да.

— Законный!

— Да, и это тоже правда. — Ольга застегнула сумку. — Твои вещи Костя сложил в коробку. Там рубашки, бритва, две пары носков, тёплый свитер и диск с твоими любимыми сериалами. Коробка у Тамары на вахте, она тебе отдаст.

— Пятая полка слева, — подала голос Тамара. — Там написано «Игорь. Хрупкое. Нервное».

— Тамара, — сказала Ольга.

— Что? Это не я писала. Это Костя маркером.

Игорь стоял и молчал. Мимо потянулись люди, у турникета опять зашумело, кто-то нетерпеливо звякнул пропуском. Зоя Павловна вдруг заторопилась, дёрнула сына за рукав.

— Пойдём, Игорёк. Нечего тут стоять. Мы и без неё проживём. Я тебе дома такую яичницу сделаю…

— Яичницу, — повторил Игорь безучастно.

— Ну а что? На яйцах у нас тоже пропуск не нужен.

Ольга кивнула Тамаре. Та кивнула в ответ, и в этом кивке было больше тепла, чем в иных объятиях. Потом Ольга повернулась и пошла по аллее к остановке, под голыми берёзами, роняющими на асфальт последние листья. Позади несколько раз прозвенела тележка, зазвучали голоса, один высокий, возмущённый, другой тусклый, и все они постепенно стали глуше, затихли и сменились обычным вечерним шумом, в котором были и гул моторов, и шарканье шагов, и чей-то смех.

Она шла и думала, что сейчас нужно заглянуть в булочную, взять хлеб, и что Костя просил купить саморезов на тридцать пять. Больше ни о чём не думала. Это было удивительно просто.

Через месяц балкон был готов. Вагонку покрыли светлым лаком, и она пахла теперь тёплой смолой и чем-то южным, хотя до юга отсюда было полторы тысячи километров. Костя поставил на балконе две полки, повесил крючки, привинтил к стене маленький столик, а в углу устроил для Ольги плетёное кресло, которое выпросил у соседки с шестого этажа за банку мёда. По вечерам, когда в доме затихали телевизоры, Ольга выходила туда с чашкой чая и пледом, садилась и просто смотрела на двор. Двор был самый обычный. Горки, лавочки, три тополя, мусорные баки. Но когда на них падал свет фонаря, они приобретали вид чего-то живого, вроде картинки из детской книжки.

В спальне у неё появился новый матрас, ортопедический, твёрдый, как говорила продавщица, «для женщин после сорока пяти, которые ценят свой позвоночник». Ольга купила его с первой премии, выплаченной за декабрь, и когда его привезли, она долго стояла над ним, как над подарком, не решаясь разрезать упаковку. Потом разрезала. Лёг на него, закрыла глаза и поняла, что вот это, наверное, и есть то самое, о чём пишут в журналах, когда говорят про заботу о себе. Только в журналах это обычно выглядит дороже.

Стиральная машинка работала так тихо, что иногда Ольга думала, не пора ли отдать её на проверку. Потом включала радио, слушала мягкое шуршание барабана и успокаивалась. Каплю из крана Костя тоже остановил, в первый же вечер, и она даже немного скучала по ней.

В бассейн Ольга ходила так же исправно. По вторникам, четвергам и воскресеньям она в одно и то же время садилась в автобус, и всю дорогу смотрела в окно, а потом плыла. Лидия Аркадьевна подарила ей на день рождения браслет из тёмно-красного бисера, своего изготовления, и объявила, что теперь Ольга официально член клуба женщин, у которых всё впереди. Ольга смеялась и носила его не снимая.

Про Игоря она слышала от разных людей. От Тамары, которая каждый раз перегибалась через стойку, когда Ольга проходила через вахту, и сообщала что-нибудь новенькое. Игорь, оказывается, давно ушёл от матери. Не выдержал ни яичницы, ни диванчика, ни заочников, которые поселились в его бывшей комнате, потому что Зоя Павловна, конечно, сдала её в тот же вечер, когда он вернулся обратно с вещами. Он снял комнату у какого-то механика с автобазы, на окраине, в частном доме, и теперь жил там, ходил на работу пешком и носил оранжевые наушники даже на кухне.

Об этом Ольга узнала от самого механика. Тот однажды зашёл на комбинат по делам и оказался в её цеху с папкой документов, высокий, молчаливый мужчина лет пятидесяти пяти, с руками, пахнущими машинным маслом. Они поговорили минуты три про запчасти для упаковочной линии, а потом механик, смущаясь, вдруг спросил, не знает ли она случайно некоего Игоря Тарасова, потому что тот снимает у него комнату.

— Знаю, — сказала Ольга. — А что?

— Да так. Он тут всем рассказывает, что сам от жены ушёл, потому что она кормила его полуфабрикатами. Я вообще ничего не говорю, я человек нейтральный. Но вот думаю, что у вас с ним за семья такая получилась. А вы, я вижу, женщина серьёзная.

— Он правду говорит, — сказала Ольга. — Я правда кормила его полуфабрикатами. Только не знала, что он знает.

Механик подумал и серьёзно кивнул.

— А он, выходит, не знал?

— Выходит, не знал.

— Тогда ему, пожалуй, повезло, — сказал механик и ушёл, унося свою папку.

Вечером того же дня Ольга долго смеялась на балконе, закутавшись в плед, и брат выглянул из кухни и спросил, не случилось ли чего. Она махнула рукой. Не случилось. Просто смешно.

Зоя Павловна, по сведениям Тамары, теперь выглядела вполне довольной. Заочники платили вовремя, сын изредка приходил с коробкой конфет, соседка Люба приносила сплетни, и всё было почти как раньше, если не считать одного обстоятельства. Пропуска у неё больше не было, а запасаться она привыкла. Поэтому каждый вторник она приходила к магазину на комбинате, останавливалась у стеклянной двери, где у входа висел прейскурант с ценами для всех покупателей, и долго читала его, водя пальцем по строчкам. Потом заходила, шла к холодильному прилавку, приценивалась к шницелям, вздыхала, поправляла шапочку и брала суповой набор. Он стоил дёшево, был жирным и косточковым, из такого не обваляешь котлет, но можно сварить борщ. Тамара наблюдала за этим через окно проходной и утверждала, что в эти минуты Зоя Павловна похожа на старую актрису, играющую последний акт.

В последний вторник перед Новым годом шёл мелкий мокрый снег, как будто небо перетряхивали, как перину. Ольга закончила смену на час раньше, отпросившись, потому что в бассейне было назначено занятие с тренером, на которое она давно хотела попасть. Она вышла из цеха, сняла халат, накинула пальто, застегнула молнию на сапогах и поспешила к проходной. Тамара сидела в своей будке, закутанная в пуховый платок, с термосом в руках, и при виде Ольги просияла.

— Оль! Ты бежишь, что ли? Куда такая ранняя?

— В бассейн, Тамара. Автобус через шесть минут.

— Успеешь, я сейчас турникет придержу. — Тамара прикрыла рот ладонью и многозначительно покосилась в сторону окна. — Видела? Там у магазина наша классика с тележкой. Опять приценивается. Я ей уже в третий раз говорю, Зоя Павловна, возьмите что-нибудь одно, а то у вас тележка простынет.

— Не надо, Тамара.

— Да я шучу. Хотя знаешь, ей же теперь Игорь денег подбрасывает. Приходил недавно, стоял, мялся. Спросил, не передумала ли ты.

— Что ответила?

— Я? Что ты в бассейне. Он говорит, а когда будет? Я говорю, по вторникам, четвергам и воскресеньям. Он говорит, а вообще как ты? Я говорю, она, Игорь, как рыба в воде. Он обиделся и ушёл. Хотя, по-моему, не обиделся, а просто сообразил, что ты, как это сказать, уже далеко отплыла.

— Тамара, ты мастер слова.

— Я мастер вахты, это сложнее. — Тамара налила себе чаю, подула на него и вдруг посерьёзнела. — Оль, а скажи честно. Ты о нём не скучаешь?

Ольга остановилась у турникета. Снежинка упала ей на ресницу, и она моргнула. За стеклом проходной в вечернем сумраке горели лампы, вдалеке гудел цех, и на остановке уже мелькнули жёлтые огни её автобуса.

— Бывает, — ответила она. — Иногда по вечерам, когда включаю чайник. Сама не знаю почему.

— А если он придёт?

— Он уже приходил в воскресенье. Постоял под окнами и ушёл. Костя видел.

— И?

— И я не открыла.

— А если опять придёт?

— Тамара, у меня автобус.

— Но если придёт, а?

— Там видно будет.

— Ну вот, — сказала Тамара и довольно кивнула, как человек, которому наконец сообщили главное. — А я всё думала, закончится у вас или не закончится. Теперь вижу, что не закончится, а просто продолжится. Только по-другому.

— Откуда ты знаешь?

— А у тебя лицо такое. Как у женщины, которая ещё не решила, смеяться ей или плакать, но уже точно знает, что не в одиночку.

Ольга засмеялась. Громко, свободно, так, что на неё оглянулись двое парней у турникета. Она засмеялась, помахала Тамаре сумкой, проскочила через вертушку и побежала к остановке, по скользкой дорожке, пока автобус не закрыл двери.

— Ольга! — донеслось ей вслед. — А если Игорь вернётся с цветами? С мимозой, как тогда?

Она обернулась на подножке автобуса. Снег ложился ей на плечи, на волосы, на красный браслет из бисера, а в салоне было тепло и пахло мандаринами.

— Тамара, мимоза в декабре не растёт!

— А вдруг найдёт?

Двери закрылись. Автобус тронулся. Ольга села у окна и вдруг поняла, что не знает ответа.

Источник

Оцініть цю статтю
( Пока оценок нет )
Поділитися з друзями
Журнал ГЛАМУРНО
Добавить комментарий