— Оленька, ты же умная женщина. Ты же понимаешь, что девочке негде жить.
Римма Павловна сказала это ласково, с придыханием, так обычно уговаривают маленького ребёнка принять горькую ложку. В одной руке она держала нож для пирога, в другой лопатку с куском капустной начинки, и было непонятно, чем именно она собирается убеждать невестку в первую очередь.
Ольга медленно положила вилку на край тарелки.
— Какой девочке, Римма Павловна?
— Как какой? Виолетте. Моей дочери. Твоей золовке, между прочим.
— Виолетте двадцать шесть лет.
— Вот именно, что двадцать шесть! Пора устраивать личную жизнь, а какая личная жизнь в проходной комнате, где мать вечером сидит перед телевизором?
Виолетта, сидевшая напротив, подняла глаза от телефона и кивнула, подтверждая, что личной жизни в таких условиях действительно не получится. Она была хороша собой, высокая, со светлыми прядями, уложенными волосок к волоску, и умела смотреть так, будто весь мир перед ней слегка провинился и пока не извинился.
Сергей, муж Ольги, в эту минуту очень внимательно изучал узор на скатерти. Узор был простой, в мелкую клетку, но Сергей разглядывал его так, словно там были спрятаны чертежи всей его будущей жизни.
Ольга посмотрела на мужа.
— Серёжа, а ты что скажешь?
Сергей кашлянул.
— Я скажу, что пирог отличный, мам.
— Спасибо, сынок. Тесто я ставила с вечера.
— Я не про пирог спрашиваю, — ровно сказала Ольга.
— А про что? — Сергей изобразил удивление, и вышло оно у него, как всегда, плохо.
Римма Павловна отложила нож и вытерла пальцы салфеткой. Потом, словно невзначай, провела указательным пальцем по краю полки с сервизом, которая стояла у неё за спиной, и поднесла палец к глазам. Это был её воскресный обряд, как у других людей молитва перед едой. Палец вышел чистым. Римма Павловна огорчилась этому едва заметно, одними уголками губ.
— Я скажу прямо, как мать, — начала она. — С будущего месяца вы с Серёжей платите за съёмную квартиру для Виолетты. Ничего страшного, не разоритесь. Вы муж и жена, у вас доход, у вас трёхкомнатная квартира, а у девочки ничего нет.
— У меня есть квартира, — сказала Ольга. — Она досталась мне от родителей. И как раз поэтому мне странно слышать, что у нас лишнее.
— Вот видишь, как ты заговорила. «Мне досталась». А Серёжа здесь что, квартирант?
— Серёжа здесь муж. Но слово «платите» в вашем предложении относится ко мне, а я пока не слышала, чтобы меня спросили.
— Я тебя сейчас и спрашиваю!
— Вы мне объявили, Римма Павловна. Это разные вещи.
Свекровь шумно вдохнула. За столом стало тихо, только в углу на кухонных часах щёлкала секундная стрелка, да в чашке Виолетты звякнула ложечка. Виолетта помешивала чай с видом человека, который ждёт, когда взрослые закончат неинтересную часть разговора.
Римма Павловна достала из сумки маленький пузырёк, поглядела на него, как на старого друга, и снова убрала. Валерьянку она оставила на потом. Сначала нужно было дожать.
— Хорошо, — сказала она. — Давай по порядку. Бабушка Клава, моя мама, живёт в двух комнатах. Одна она там, понимаешь? Восемьдесят один год, а ходит, как молодая. Комнаты не освобождает, продавать не хочет, меня туда не пускает. А девочке жить негде.
— У Виолетты есть мамина квартира.
— Двухкомнатная, и в одной комнате сплю я, а в другой она. На диване. Ты бы сама на диване в двадцать шесть лет жила?
— Я в двадцать шесть лет снимала комнату у чужой женщины и платила за неё сама, — ответила Ольга. — Работала в двух местах. Помню, у хозяйки был такой кот, что даже он смотрел на меня с сочувствием.
Виолетта наконец оторвалась от чашки.
— Ну началось. Опять пример для подражания. Ольга у нас самая трудолюбивая.
— Я этого не говорила.
— Ты это подразумеваешь.
Ольга посмотрела на золовку долгим внимательным взглядом. Ей было тридцать два года, она работала бухгалтером и привыкла замечать, где сходится дебет с кредитом, а где в отчёте дыра. Сейчас дыра была совершенно очевидной, просто никто не хотел в неё заглядывать.
— Хорошо, — сказала она. — Виолетта, объясни мне как взрослая взрослой. Ты работаешь в парикмахерской?
— Работала.
— Работала?
В комнате стало ещё тише.
— Я уволилась, — сказала Виолетта и откинула прядь за ухо. — В четверг. Там невозможная обстановка. Хозяйка заставляет выходить в субботу, клиентки нервные, одна вообще заявила, что я ей перекрасила не то, что она просила. Хотя она сама не знала, что просила. Я не обязана терпеть такое отношение.
— И когда ты собиралась нам об этом рассказать?
— Я сейчас и рассказываю.
— Вот именно, — вздохнула Римма Павловна. — Девочка нервничает, а вы ей про кота.
Ольга откинулась на спинку стула. Ей вдруг захотелось встать, пойти в кладовку и достать стремянку, хотя вытирать верхние полки было совершенно не нужно. Просто стремянка была надёжной вещью. Она стояла твёрдо на четырёх ножках и не просила денег.
— Подожди, — сказала Ольга. — Я хочу понять. Ты уволилась с работы. И теперь тебе нужна квартира, которую буду оплачивать я.
— Не только ты. Вы с Серёжей.
— Серёжа получает в строительной фирме прорабом, и все мы знаем, как у них задерживают премии. А вечерами отчёты сводить для двух мебельных производств буду я. Значит, платить будет моя вечерняя работа.
— Ну и что? Ты же всё равно сидишь вечерами с компьютером.
— Я сижу с компьютером, потому что копим на отпуск и на новую плиту. Ты в курсе, какая у нас плита? У неё две конфорки из четырёх работают, и то по настроению.
— Господи, плита! — Римма Павловна всплеснула руками. — Человеку жить негде, а она про плиту!
— У человека есть диван и мама. А у меня есть плита, которая включается через раз.
Сергей кашлянул ещё раз, на этот раз так, будто собирался что-то сказать. Все повернулись к нему. Он посмотрел на мать, на сестру, на жену, и лицо у него стало как у человека, который в магазине понял, что забыл дома кошелёк.
— Давайте ещё чаю, — предложил он.
— Не надо чаю, — сказала Ольга. — Надо ответов. Виолетта, ты уже нашла квартиру?
Виолетта пожала плечами. Плечи у неё были красивые, и она это знала.
— Допустим.
— Допустим, нашла? Или нашла?
— Нашла. В центре, возле театра. Однокомнатная, с хорошим ремонтом. Тридцать восемь тысяч в месяц, и хозяйка очень приличная женщина, Зинаида Львовна. Мы с ней уже договорились. И ей даже внесли предоплату.
— Кто внёс?
В комнате опять стало тихо. На этот раз тишина получилась такая плотная, что в ней, кажется, можно было услышать, как у Сергея колотится сердце.
Он поставил чашку. Потом снял чашку с блюдца и поставил на скатерть. Потом передвинул блюдце.
— Серёжа, — позвала Ольга негромко.
— Оль, давай на кухне поговорим.
— Давай, — согласилась она. — Прямо сейчас.
Они вышли. Римма Павловна проводила их взглядом и торопливо накапала в рюмку тридцать капель, не дожидаясь, пока сердце сообщит ей, что пора. Запах валерьянки поплыл по комнате, и Виолетта поморщилась.
— Мам, ну не при мне.
— Тебе хорошо говорить. А у меня давление.
На кухне Ольга закрыла дверь. Сергей стоял у окна и разглядывал двор, в котором ничего интересного не происходило: двое мальчишек катали по луже пустую банку, да дворник мёл листья, которые ветер тут же возвращал на место.
— Говори, — сказала Ольга.
— Оль, ты только не заводись.
— Я не завожусь. Я считаю. Это моя профессия. Считаю и жду, когда ты назовёшь сумму.
— Сорок пять тысяч.
— Откуда?
Сергей молчал. Ольга подошла к шкафу, открыла нижнюю дверцу, потом верхнюю. Коробка из-под печенья стояла на самой верхней полке, и чтобы её достать, Ольга выдвинула из угла стремянку. Она всегда держала её на кухне, потому что без неё добраться до верхних полок было невозможно, а просить мужа о помощи уже давно не имело смысла: он всё время куда-то торопился.
Она взяла коробку и села на ступеньку. Крышка щёлкнула. В коробке лежал конверт, подписанный её собственной рукой. На конверте стояло «Плита». Внутри, как показалось Ольге, было не слишком много. Она пересчитала. Два раза.
Двадцать пять тысяч.
— Здесь было семьдесят, — сказала она. — Я клала в конверт каждый месяц с октября, по десять тысяч, и последний раз в пятницу. Серёжа, где остальное?
— Я верну.
— Я не спрашиваю, вернёшь ли. Я спрашиваю, где.
— Отдал Зинаиде Львовне. Для Виолетты. Чтобы квартиру не отдали другим. Она сказала, что желающих много, и надо либо прямо сейчас, либо никак. Я растерялся.
— Ты растерялся?
— Оль, ну это же сестра.
— А я кто?
— Ты жена, — быстро ответил Сергей, и сразу понял, что ответ получился странным.
Ольга встала со стремянки. Коробка в её руках была лёгкой, лёгкой и обидно пустой.
— А что ты сказал Зинаиде Львовне про остальные платежи?
— Что мы всё будем вносить вовремя.
— Кто «мы»?
— Ну… ты. Из подработок. Я сказал, что у тебя стабильный доход, вечерами ты ведёшь два предприятия, и проблем не будет.
— То есть ты пообещал чужой женщине мои вечера.
— Я не так говорил.
— Ты говорил именно так. Только красивее.
Сергей потёр затылок. Он был крупный, добродушный, с широкими плечами и мягким лицом, и на стройке его слушались бригады, потому что кричать он не умел и каким-то образом это действовало лучше. Но дома любая тень конфликта превращала его в большого испуганного ребёнка.
— Подожди, — вспомнила Ольга. — А у тебя на диски разве не накоплено было? Ты же в прошлом месяце сказал, что взял те литые, красивые.
— Взял.
— Значит, из своих ты потратил на диски. А из общих отдал на квартиру.
— Я хотел вернуть из зарплаты.
— Когда?
— В течение нескольких месяцев.
— А Виолетта съезжает в первый день следующего месяца. А плита ломается уже сейчас. А мои вечера нужны мне для отпуска, и для плиты, и вообще для человеческой жизни.
Сергей промолчал. Из комнаты донёсся голос Риммы Павловны, она что-то объясняла дочери вполголоса, в той особой манере, когда шёпот слышен лучше крика.
Ольга поставила коробку на стол и вдруг спокойно улыбнулась. Улыбка у неё была очень недобрая для человека, который редко кого-то обижал.
— Знаешь, Серёжа, — сказала она, — раньше мне казалось, что самое сложное в семейных отношениях это деньги. Но оказывается, есть вещь хуже. Это когда деньги в семье берут тихо, как будто чужие.
— Они не чужие.
— Тогда почему ты не спросил?
Он не ответил.
Ольга взяла со стола конверт и коробку, расправила на себе кофту и пошла в комнату. Сергей поплёлся следом, привычно втянув голову в плечи.
За столом ничего не изменилось. Римма Павловна сидела с видом победительницы, которая пока не получила кубок, но уже слышит фанфары. Виолетта красила ноготь на мизинце маленькой кисточкой прямо над скатертью. Пирог остывал.
Ольга положила конверт на середину стола и придвинула его пальцем к свекрови.
— Вот что, Римма Павловна. Я теперь знаю, что было в этом конверте. Это деньги, которые я откладывала на новую плиту. Их взяли без моего ведома. Теперь вы хотите, чтобы я ещё и платила за съёмную квартиру на тридцать восемь тысяч каждый месяц. Давайте считать вместе.
— Что считать? — насторожилась свекровь.
— Тридцать восемь тысяч в месяц это четыреста пятьдесят шесть тысяч в год. Мои вечерние подработки дают сорок. То есть на квартиру Виолетты уйдёт почти всё, что я зарабатываю после основной работы. Сорок минус тридцать восемь, остаётся две тысячи. На них можно купить хорошую сковородку. Для старой плиты.
— Не надо драматизировать.
— Я не драматизирую. Я складываю.
— Оля, ты бухгалтер, у тебя профессиональное, — Римма Павловна поискала слово, — недоверие к людям.
— У меня профессиональное доверие к цифрам. Они не врут.
Виолетта дунула на ноготь.
— Слушай, а чего ты так цепляешься за свои деньги? Ты же сама говорила, что любишь работать.
— Я люблю работать, когда знаю, на что. Мне нужен отпуск, мне нужна плита, мне нужны вечера, когда я не сижу над чужими накладными. А вот содержать взрослую здоровую женщину, которая уволилась в четверг и объявила об этом в воскресенье, мне не хочется.
— Содержать, — Виолетта обиженно прищурилась. — Как будто я иждивенка.
— Ты просишь, чтобы тебе платили за жильё. Как это ещё назвать?
— Помощь! Родственники так делают. Это нормально!
— Нормально это когда обе стороны согласны, — сказала Ольга. — А я согласия не давала.
Римма Павловна поднялась. Она встала медленно и торжественно, как встаёт актриса, у которой в последнем акте вдруг отняли роль, а она не согласна.
— Значит так, — начала она. — Значит, ты, Оля, отказываешь моей дочери. Родной сестре своего мужа. Единственной сестре.
— Я отказываю платить за квартиру. Это не одно и то же.
— Одно и то же!
— Тогда придётся жить с этим пониманием.
— Серёжа! — свекровь повернулась к сыну. — Ты слышишь, что она говорит? Ты мужчина или кто?
Сергей вздрогнул, как человек, на которого внезапно наставили прожектор.
— Мам, я… в общем, я не знаю.
— Он не знает, — повторила Римма Павловна с горечью. — Мой сын, прораб, руководит двадцатью людьми на стройке, а в собственном доме слова не имеет.
— Имею, — слабо возразил Сергей.
— Какое?
— Ну… всё это немного сложно.
Виолетта фыркнула.
— Он в конверт залез, а теперь ему сложно.
— Виолетта! — одёрнула мать, и в голосе её прозвучало такое искреннее возмущение, будто дочь выдала семейную тайну, а не сказала правду.
Ольга подняла руку, как делают, когда на собрании пора перейти к решению.
— Подождите, давайте без криков. Я сейчас скажу, что я предлагаю, а вы послушаете. Договорились?
Римма Павловна села и скрестила руки на груди.
— Ну, предлагай.
— Виолетте хочется жить отдельно. Это нормальное желание, мне кажется. В двадцать шесть лет человек имеет на него право. Я не против самостоятельности. Я против того, чтобы самостоятельность оплачивала я. Если Виолетта хочет жить отдельно, пусть отрабатывает.
— Что значит «отрабатывает»? — насторожилась Виолетта.
— Два раза в неделю приходишь ко мне и убираешь квартиру. Полы, пыль, окна, ванную. У меня три комнаты, времени на всё не хватает, и я с удовольствием оплачу твоё жильё в той части, в которой ты честно потрудишься. Плюс помогаешь бабушке Клаве. Ей тяжело ходить за продуктами, окна не мыты с прошлой весны, лампочки перегорели, а она ни за что не попросит.
— Она не попросит, потому что не нуждается, — вставила Римма Павловна.
— Она нуждается, просто гордая. Вы бы знали, если бы заходили к ней чаще, чем раз в месяц.
— Я заходила на прошлой неделе!
— Вы заходили проверить, не собирается ли она отдавать комнаты. Это разные визиты.
Римма Павловна приоткрыла рот и тут же закрыла его.
— И последнее, — сказала Ольга. — Серёжа возвращает деньги в конверт. Все сорок пять тысяч. Откуда возьмёт, его дело. Но к концу месяца они должны там лежать.
— Откуда? — испугался Сергей.
— У тебя новые диски на машине. Красивые, литые, ты ими хвалился всему двору. Продашь их и поставишь старые.
— Оль, они же только куплены.
— Поэтому и продадутся хорошо.
Сергей посмотрел на жену, потом на мать, потом на свои ботинки. Ботинки молчали, как всегда.
Виолетта медленно отложила кисточку.
— Ты что, серьёзно? Чтобы я у тебя полы мыла?
— Серьёзно.
— Я парикмахер!
— Бывший, как выяснилось на этой неделе.
— Я не прислуга! Я не собираюсь ходить по чужим квартирам с тряпкой!
— Это не чужая квартира, а квартира брата. И не тряпка, а швабра. Она у меня хорошая.
— Мама! — Виолетта повернулась к Римме Павловне и посмотрела на неё взглядом, который вырабатывается годами тренировок. — Ты слышишь?
Римма Павловна слышала. Она давно уже слышала всё, что только можно было услышать, и теперь тяжело дышала, держась за край стола. Лицо её приняло то выражение, которое в семье называли «давление». Она потянулась к пузырьку.
— Тридцать капель, — пробормотала она. — Нет, сорок.
— Мам, не надо, — попросил Сергей.
— Надо! У меня сердце! У меня в голове стучит! Дочь на старости лет придётся на кухне держать, а сын с невесткой стоят и торгуются, как на рынке!
— Мы не торгуемся, — ответила Ольга. — Мы разговариваем.
— Нет, торгуетесь! Вы мне чужие люди!
— Мы вам не чужие, Римма Павловна. Мы вам родственники. Только родственники не обязаны оплачивать все ваши желания.
— Это не мои желания, это долг! Ты обязана заботиться о семье! Серёжа обязан заботиться о сестре! Так принято у людей! Брат должен помогать сестре, а жена мужа должна его поддерживать, а не командовать!
Ольга почувствовала, как внутри что-то мягко встаёт на место, как встаёт на место ящик, который долго заедал. Она слышала эти слова много раз, в разных вариациях, на разных праздниках. «Ты должна». «Так принято». «Мы же семья». Манипуляция чувством долга всегда звучит одинаково: сначала тебя называют родной, а потом присылают счёт.
— Римма Павловна, — сказала она тихо. — Я поддерживаю мужа. Я готовлю, стираю, плачу за коммунальные услуги, вожу вашу дочь на день рождения в хорошие рестораны, и никто меня за это не благодарит. Я никогда не отказывала семье в разумной помощи. Но разумная помощь не означает, что я отдаю свои вечера и свои сбережения человеку, который не хочет работать.
— Она хочет работать!
— Тогда почему уволилась?
— Потому что там условия плохие!
— Тогда пусть найдёт хорошие. Вакансий хватает.
— Ты не понимаешь!
— Понимаю. Именно поэтому и говорю, как говорю.
Римма Павловна выпила капли залпом, как пьют лекарство от того, что болит где-то глубже сердца. Потом села на стул, расправила платье и сделала лицо несчастной матери. Лицо получилось выразительное, с поджатыми губами и мокрыми глазами.
— Хорошо, — сказала она. — Я вижу, что со мной здесь не считаются. Серёжа, пойдём домой.
— Мам, я же тут живу.
— Тогда я пойду домой сама. Виолетта, одевайся.
Виолетта не двинулась с места.
— Подожди, мам. Я хочу сначала сказать.
Она встала. Высокая, ухоженная, с идеально лежащими волосами, она сейчас была очень красивой и очень обиженной одновременно, и Ольге на секунду стало её жаль. Девчонка выросла в семье, где желания всегда превращались в обязанности других, и никто ни разу не объяснил ей, что бывает иначе.
— Я не буду у тебя убирать, — заявила Виолетта. — Ни за какие деньги.
— Хорошо.
— И к бабушке Клаве ходить не обязана. Она сама разберётся.
— Хорошо.
— И квартиру я уже выбрала. Зинаида Львовна меня ждёт.
— Тогда плати ей сама.
— Чем?
— Своим трудом.
— У меня нет работы!
— Это поправимо, — сказала Ольга. — Работа есть всегда. Особенно у людей, которые умеют делать красивые причёски.
Виолетта открыла рот, потом закрыла и шагнула к вешалке. Римма Павловна уже стояла у двери, прижимая к груди сумку, и вид у неё был как у полководца после отступления, которое не признаётся поражением, а называется «перегруппировкой».
— Мы ещё поговорим, — бросила она на пороге.
— Конечно, поговорим, — ответила Ольга. — Но уже без конверта.
Дверь закрылась. В квартире стало тихо, так тихо, что слышно было, как в трубах бежит вода. Сергей стоял посреди комнаты, большой и растерянный, и руки у него висели вдоль тела, как два лишних инструмента.
— Оль, — сказал он наконец. — Ты не обижайся.
— Я не обижаюсь, Серёжа. Я считаю.
— Что считаешь?
— Сколько раз за последний год ты соглашался с мамой, не спросив меня. Получается много. Не хочется называть число вслух.
Она убрала со стола тарелки, нетронутый кусок пирога завернула в бумагу и положила в холодильник. Потом села на табуретку, достала из кармана халата маленький блокнот и стала что-то записывать. Сергей смотрел, как она пишет, и вдруг впервые за долгое время испугался не ссоры, а её молчания.
— Что ты пишешь?
— Список. Что нужно сделать до конца месяца.
— А я в списке есть?
— Есть. Пункт первый.
— И что там?
— Диски.
Сергей застонал, тихо, как стонут люди, которым предстоит не боль, а неприятная необходимость.
Вечером, когда посуда была вымыта, а за окном зажглись окна соседнего дома, Ольга села за ноутбук. Нужно было сводить отчёт для мебельной фабрики «Берёзка». Цифры бежали по экрану, колонки складывались в итоги, и привычная работа успокаивала. Она любила порядок, где каждая сумма имеет своё место и никто не может незаметно переложить её в другую графу.
Сергей подошёл к ней с кружкой чая и поставил рядом.
— Это что, подкуп?
— Это чай. С малиной.
— Ну тогда ладно.
Он помолчал, переминаясь с ноги на ногу.
— Оль, я правда не хотел.
— Верю.
— Просто мама позвонила в четверг, плакала. Сказала, что Виолетта увольняется, что ей плохо, что нужно срочно помочь, а то она совсем расклеится. И я как-то… Ну, она же сестра.
— А я кто, Серёжа? Я прошу ответить не обиженно, а честно.
— Жена.
— И в этой должности есть какие-нибудь права?
— Есть. Конечно есть.
— Например?
Он задумался. Думал он долго и добросовестно, как человек, которому дали сложную тему на экзамене.
— Например, право голоса.
— Вот. А ты его сегодня на стройке оставил, что ли? Или оно у тебя в кармане завалялось?
Сергей виновато улыбнулся. Улыбка у него была хорошая, мальчишеская, и именно за неё Ольга когда-то согласилась выйти за него замуж. Но сейчас она пока не собиралась на неё покупаться.
— Диски завтра выставлю на продажу, — сказал он. — Есть один мужик у нас на работе, давно просил.
— Хорошо.
— И ужины буду готовить. Пока ты за отчётами сидишь. Вот увидишь.
— Ты умеешь?
— Научусь.
— Серёжа, ты яичницу один раз пожарил так, что соседи спрашивали, не горит ли у нас что.
— Это было давно.
— Это было в марте.
Он засмеялся. Ольга, не выдержав, засмеялась тоже, хотя внутри всё ещё было тесно и серьёзно. Смех получился короткий, как вспышка, и сразу погас. За стеной гудел лифт, кто-то из соседей громко включил телевизор.
— Ладно, иди спать, — сказала она. — Я ещё час поработаю.
— А можно мне на диване? Я не хочу, чтобы ты думала, что…
— Серёжа, иди в спальню. Диван в этой семье уже занят, ты разве не заметил?
— Чем?
— Всей твоей роднёй.
Он ушёл. Ольга ещё долго сидела перед экраном, но цифры расплывались, и она думала не о накладных. Она думала о том, сколько таких воскресений прошло за шесть лет брака, где просьбы превращались в обязанности, а обязанности вырастали и становились традицией. Она платила за семейный отдых, потому что «у тебя же хорошая зарплата». Покупала подарки на все дни рождения, потому что «ты же понимаешь, как у нас с деньгами». Однажды даже оплатила Римме Павловне новые очки, а потом выслушала, что оправа неудачная.
Нет, думала Ольга. Больше такого не будет. Как отстоять свои границы, знает каждая, кому приходилось их защищать. Нужно просто один раз сказать «нет» и не извиняться.
Утром в понедельник телефон зазвонил в семь двадцать. Ольга, стоявшая у раковины с чашкой, посмотрела на экран и тяжело вздохнула. Звонила Римма Павловна.
— Слушаю.
— Оленька, это я. Я всю ночь не спала.
— Это бывает.
— Давление двести. Скорую хотела вызывать.
— А вы вызвали?
— Нет. Я пересилила себя. Я думала о Виолетте.
— Римма Павловна, если давление действительно двести, нужно вызывать скорую.
— Ты хочешь, чтобы я заболела?
— Я хочу, чтобы вы не говорили со мной о давлении, когда на самом деле хотите говорить о деньгах.
На том конце повисла пауза, и в паузе было слышно, как Римма Павловна наливает воду в стакан и что-то капает в неё.
— Я не о деньгах, — сказала она наконец. — Я о семье. О том, что семью надо беречь. Когда в доме сильные, они должны поддерживать слабых.
— Я согласна. Но слабый не тот, кто не хочет работать.
— Виолетта хочет! Просто не может найти подходящее место!
— Она нашла место, где платят тридцать пять тысяч, и ушла с него в четверг.
— Откуда ты знаешь про тридцать пять?
— Мне Серёжа рассказывал в прошлом году.
Римма Павловна немного помолчала, потом сказала примирительно:
— Оленька, давай по-женски. Мы же с тобой взрослые люди. Ты не должна обижаться на девочку. Она молодая, глупая. Подумай, как сама бы себя чувствовала.
— Я себя чувствовала бы так, что пошла бы работать.
— Ну а если нет работы?
— Парикмахерам работа есть всегда.
Римма Павловна вдруг заговорила совсем другим голосом, тихим, жалобным, трясущимся, какой в её арсенале берегли для особых случаев.
— Оленька, а если я тебя очень попрошу? Не как свекровь, а как просто пожилой человек. Мне ведь немного осталось.
— Римма Павловна, вам пятьдесят восемь лет.
— Это уже немало.
— Это ровно столько, сколько нужно, чтобы пойти в бассейн и записаться в клуб ходьбы. У меня есть коллега, ей шестьдесят, она на лыжах катается.
— Ты со мной разговариваешь, как с ребёнком.
— Нет. Как со взрослой. Просто взрослой, которая надеется, что я не умею считать.
Свекровь издала тихий звук, средний между всхлипом и фырканьем, и повесила трубку. Ольга посмотрела на телефон, потом на часы и поняла, что опаздывает. Допить чай она не успела, но настроение было странно лёгкое, как после уборки в давно запущенной кладовой.
Днём, в обед, она позвонила бабушке Клаве.
— Клавдия Фёдоровна, я к вам вечером заеду, можно?
— А чего спрашиваешь? Приезжай. Я блины затеяла.
— Блины?
— Захотелось. А то совсем скучно в доме стало. Дочь уже три недели не показывается, а когда показывается, смотрит, не заготовила ли я завещание.
— Я приеду.
— Ну и хорошо. Только руки помой, у меня плёнка на хлебнице новая, не заляпай.
Бабушка Клава жила на окраине, в старом кирпичном доме с широкими подоконниками и запахом жареного лука на лестнице. У неё были две комнаты, одна проходная, другая тёмная, и в обеих стояла мебель, купленная ещё при прежних правителях. Мебель была тяжёлая, и сдвинуть её с места можно было только вместе с самой квартирой.
Ольга пришла в шесть. Бабушка Клава открыла дверь в халате с цветами и в тапочках с помпонами. Маленькая, сухонькая, с короткой седой стрижкой и острыми, как булавки, глазами, она выглядела старше своих лет только по паспорту.
— Заходи. Блины на плите, масло в мисочке. Чай уже заварен.
— Спасибо.
— Не за что. Садись, Олюшка. И рассказывай, что у вас за воскресенье было. Римма мне вчера вечером звонила, говорит, ты её обидела.
— Я? Обидела?
— Так она сказала. Плакала. А я ей говорю: Римма, дочь, ты ж не гимназистка. Если тебя обидели, значит, ты чего-то хотела, и не получила. Вот и вся обида.
Ольга засмеялась и взяла блин. Он был золотой, кружевной, с нежным краем.
— Баб Клав, я скажу вам прямо. Римма Павловна требует, чтобы мы с Серёжей платили за квартиру Виолетте.
— Это я знаю.
— Она сказала, что у вас две комнаты, и вы их не освобождаете.
— Правильно, не освобождаю. Куда я пойду? Я в этих комнатах прожила пятьдесят два года. Я тут твоего мужа маленьким нянчила, когда Римма на работе была. Я тут мужа своего долгие годы кормила борщами, пока он был жив…
— …Куда я пойду? Мне комнаты Римма разменивает мысленно. А я ей отвечаю, что ещё лет двадцать собираюсь пожить, и пусть не торопится.
— Правильно.
— Не просто правильно, а справедливо. — Бабушка Клава подлила Ольге чаю. — Знаешь, чего она боится на самом деле? Что девчонка до тридцати лет на диване просидит. Она сама виновата. Баловала её с пелёнок. Всё на блюдечке. Виолетта пальцем не пошевелила, а Римма уже бежит и подаёт. А потом удивляется, что дочь выросла и не пошевелила.
— Но вы же тоже могли бы…
— Что могла бы? Отдать им комнаты? Ольга, у меня, слава богу, ум не в тумбочке, я прекрасно понимаю. Они тут же продадут, деньги разделят, а меня в дом престарелых сдадут, ещё и скажут, что для моего блага.
— Вы так думаете?
— Я не думаю. Я знаю. Римма давно намекает. Только мне не восемьдесят пять, и не в дом, а на танцы.
— Куда?
Бабушка Клава хитро прищурилась и достала из кармана халата сложенный листок.
— Вот. Объявление в нашем клубе. «Серебряный вальс». Для тех, кому за шестьдесят. По вторникам и четвергам, в культурном центре. Инструктор молодой, говорят, строгий, но справедливый. И ещё с подружкой Нинелью хочем на море поехать. Пока ноги носят.
— На море?
— А что ж? Я его последний раз видела в девятьсот восемьдесят шестом.
— Баб Клав, так это же замечательно!
— Конечно, замечательно. Только Римма мне сказала, что в таком возрасте нужно сидеть дома. А я ей: твоё время сидеть наступит, когда я решу, что моё закончилось.
Ольга смотрела на старушку с такой нежностью, что даже блин показался ещё вкуснее. Бабушка Клава сложила листок и сунула обратно в карман.
— А ты не бойся, Олюшка. Ты держись. Я за тебя. Только знаешь, что я скажу?
— Что?
— Помощь мне всё-таки нужна. Правда нужна. Окна у меня не мыты с мая. Лампочки в коридоре перегорели. Полки наверху пыльные, самой не достать, лестница у меня шаткая. Я бы попросила, но не хочу выглядеть слабой.
— Я могу приехать в субботу, — сказала Ольга.
— Ты и так работаешь. А вот Виолетта пусть приедет. Хоть что-то полезное сделает.
— Она сказала, что не приедет.
— Тогда пусть не приезжает. Но тогда и квартиры ей не видать. Это справедливо.
Они посмеялись, и ещё немного поговорили о блинах, о ценах на масло, о том, что в подъезде опять вкрутили слишком тусклую лампочку. А когда Ольга уходила, бабушка Клава сунула ей в сумку банку варенья и сказала:
— Не уступай. Они на уступчивых ездят. Вот так, как на старых санях, пока полозья не сотрутся.
Ольга ехала домой в маршрутке и смотрела в тёмное окно. Ей было тепло, и в то же время немного тревожно. Она знала, что история не кончена. Римма Павловна не из тех, кто сдаётся после первого воскресенья. Она ещё придумает что-нибудь, найдёт новый подход, надавит на другое место.
И не ошиблась.
В среду вечером в дверь позвонили. Ольга открыла и увидела на пороге Виолетту, одну, без матери, в светлом пальто и с сумочкой на плече. Лицо у неё было непривычно серьёзное.
— Можно?
— Заходи.
Виолетта прошла в прихожую, оглядела вешалку, зеркало, коврик, словно впервые видела всё это. Потом сняла пальто, повесила его на крючок и остановилась.
— Мне нужно с тобой поговорить.
— Проходи на кухню.
На кухне Ольга поставила чайник. Виолетта села на край табуретки, сложила руки на коленях и молчала. Казалось, она собирается что-то сказать, но слова застряли и не хотят выходить.
— Ну? — спросила Ольга мягко.
— Зинаида Львовна звонила.
— И что?
— Сказала, что ей нужна ещё одна предоплата. За первый месяц. До пятницы.
— И?
— Я подумала, может, ты всё-таки…
— Нет.
— Я же не прошу много. Тридцать восемь тысяч.
— Это много.
— Но я потом верну.
— Когда?
— Когда найду работу.
— А когда найдёшь?
Виолетта молчала. Чайник на плите зашумел и стал мелко подпрыгивать крышкой. Ольга выключила газ и налила в две чашки кипяток, поставила на стол сахар и печенье.
— Виола, — сказала она, и в голосе было чуть больше мягкости, чем хотелось. — Я не хочу тебя обижать. Правда. Но ты пришла просить деньги, а не работу. Это разные разговоры.
— Я хотела по-человечески.
— И я хочу по-человечески. Давай так. Ты придёшь ко мне в субботу, помоешь окна, пол, ванную. Пять часов работы. Я заплачу тебе по справедливой цене, как платила бы любому, кого нанимаю. Заработаешь деньги сама.
— Мыть окна?
— Да.
— Я никогда не мыла окна.
— Вот и узнаешь, как это делается. Говорят, очень успокаивает.
Виолетта поморщилась, как будто Ольга предложила ей грызть камни.
— Это унизительно.
— Нет. Унизительно просить у других то, что можешь заработать сама.
— Тебе легко говорить. У тебя квартира от родителей.
Ольга помолчала. Потом очень спокойно, почти ласково, сказала:
— Да. У меня есть квартира от родителей. И знаешь, откуда она у меня? Мама с папой сорок лет вкалывали на заводе и жили в коммунальной комнате, чтобы я получила жильё. Они не просили у родни, они копили. Каждую копейку считали. Папа в выходные подрабатывал сторожем. Мама шила на заказ. Я была маленькая, но помню, как мы вместе пересчитывали мелочь в банке из-под печенья. Так что не говори, что мне легко.
Виолетта опустила глаза. На секунду показалось, что она заплачет, но потом девушка выпрямилась и гордо подняла подбородок.
— Я не буду убирать. Придумаю что-нибудь.
— Придумывай.
— И вообще, ты просто жадная.
— Возможно. Но жадная на свои деньги. На чужие я никогда не зарилась.
Виолетта встала, прошла в прихожую, надела пальто и вышла, не попрощавшись. Дверь хлопнула, но не слишком громко, и Ольга подумала, что девчонка не совсем пропащая. Просто ей ни разу в жизни не приходилось слышать слово «нет» от человека, которого невозможно уговорить слезами.
Вечером Сергей вернулся с работы и сразу прошёл на кухню. Лицо у него было смущённое, как у школьника, принёсшего домой не очень хорошую оценку.
— Продал, — сказал он.
— Что продал?
— Диски. Тому мужику с работы. За сорок две тысячи.
— Почему не за сорок пять?
— Торговался. Сказал, что бывшие в употреблении, пробег три тысячи километров. Что я ему мог ответить?
— Что они почти новые.
— Я сказал. Он говорит, почти новые это почти старые. Я не нашёл, что возразить.
— Ну ничего, — вздохнула Ольга. — Трёх тысяч не хватит, но будем считать, что остальное ты отработаешь ужинами.
— Каким ещё ужинам?
— Теми, что обещал.
— Так я сегодня уже приготовил!
— Правда?
Сергей торжественно открыл холодильник и достал оттуда кастрюлю. В кастрюле была картошка с мясом. Картошка выглядела прилично, мясо тоже, только немного пригорело снизу, но Ольга это великодушно не заметила.
— Ты сам?
— Сам. Ну, почти. Звонил маме спросить, сколько воды наливать.
— Маме?
— Только по кулинарному вопросу! Я ни слова про Виолетту не сказал.
— Серёжа, — вздохнула Ольга и села за стол. — Картошка очень вкусная.
Он просиял. Они ужинали молча, и молчание было добрым, непохожим на воскресное. Сергей ел так, будто готовил не картошку, а государственный заказ. Потом помыл тарелки, чего за ним не водилось, и вытер стол.
— Оль, — сказал он, повернувшись у раковины. — Ты на меня правда не сердишься?
— Сержусь.
— А когда перестанешь?
— Когда конверт будет полным.
— А если не будет?
— Тогда будем разговаривать дальше.
В четверг позвонила Зинаида Львовна. Ольга как раз находилась на работе, сидела над годовым отчётом, и номер на экране был незнакомый. Она сняла трубку, ожидая клиента.
— Слушаю.
— Добрый день. Это Зинаида Львовна. Вы Ольга? Жена Сергея?
— Да.
— Я по поводу квартиры. Ваш муж внёс предоплату, а второй платёж так и не поступил. Мне бы хотелось понять, как мы дальше будем действовать.
Голос у хозяйки был приятный, вежливый и очень деловой, как у человека, привыкшего держать себя в руках.
— Зинаида Львовна, я должна вам сообщить, что мой муж договаривался от себя лично, без моего согласия. Платить дальше мы не будем.
— Простите?
— Не будем. Мы с мужем не планировали эту аренду. Возвращайте предоплату, пожалуйста.
— Но у нас был договор.
— Договор был с Сергеем и с Виолеттой. А я в нём не участвую.
— Но Сергей сказал, что вы будете оплачивать вечерами.
— Вечера у меня заняты, — спокойно ответила Ольга. — Работой, плитой и отпуском.
Наступила пауза. Потом Зинаида Львовна заговорила совсем другим тоном, суше и твёрже.
— Хорошо. Возврат предоплаты возможен, но с удержанием пяти тысяч за снятие квартиры с продажи.
— Каких пяти тысяч?
— Таковы условия.
— В договоре это записано?
— В устной форме.
— Тогда это не условия, а пожелание.
— Вы, видимо, бухгалтер, — сухо заметила хозяйка.
— Да. Именно поэтому пять тысяч я вам отдавать не собираюсь. Давайте так. Возвращаете сорок пять, и мы расходимся мирно. Или возвращаете сорок и подписываем бумагу, что претензий нет. Выбирайте.
Зинаида Львовна помолчала, потом сказала чуть мягче:
— А вы, я смотрю, умеете разговаривать.
— Приходится.
— Хорошо. Сорок тысяч. Приезжайте в субботу, подпишем.
— Приедет Сергей. Он ведь подписывал.
— Договорились.
Ольга положила трубку и позволила себе улыбнуться. Пять тысяч всё-таки уйдут, но это было меньше, чем она ожидала. А главное, нить обрывалась. Виолетта оставалась без квартиры, Сергей без дисков, и никто в этой истории не мог сказать, что победил. Но и проигравшей Ольга себя не чувствовала.
Вечером, придя домой, она застала Сергея на кухне с поварёшкой. На плите стояла кастрюля, из которой тянуло чем-то подозрительно похожим на борщ.
— Это что?
— Борщ. По мамину рецепту. Она по телефону диктовала.
— Серёжа, ты мне зубы не заговаривай. Ты опять с мамой разговаривал?
— Про борщ!
— И только?
— Ну… она ещё про Виолетту. Но я сказал, что обсуждать не буду.
— И что мама?
— Расстроилась. Сказала, что мы чёрствые.
— А ты?
— Сказал, что борщ кипит, и мне нужно идти.
Ольга рассмеялась. Хотелось сказать ему что-нибудь тёплое, но слов не нашлось, и она просто погладила его по плечу.
— Спасибо, что не сдался.
— Я старался.
— Заметно.
Он ушёл накрывать на стол, а Ольга достала из сумки блокнот и вычеркнула из списка один пункт. Осталось ещё три.
В субботу Сергей съездил к Зинаиде Львовне и вернулся с суммой, которая выглядела вполне прилично, хотя и меньше ожидаемой. Он выложил деньги на стол и аккуратно разгладил купюры, как делал в детстве, когда считал сдачу.
— Сорок тысяч. И ещё три от дисков за вычетом. Итого сорок две и сорок. Получается…
— Погоди, — сказала Ольга. — Я сама.
Она посчитала на листке. Сумма выходила такая: сорок тысяч от Зинаиды Львовны, сорок две от продажи дисков. Из этого в конверт нужно вернуть сорок пять. Остаётся ещё тридцать семь, которые Сергей по честному слову отнёс бы в семейные накопления. Ольга посмотрела на мужа задумчиво.
— То есть у тебя получился небольшой запас.
— Выходит, что так.
— Но пять тысяч мы всё-таки потеряли.
— Да. На переговорах.
— Хорошо. Конверт восстанавливаем до семидесяти. Из этих денег. А оставшиеся тридцать семь пойдут на плиту.
— На плиту? Так ты же говорила, что она стоит пятьдесят две.
— Стоит. Значит, к семидесяти добавится наш общий отпускной фонд, который я трогать не хотела. Но плита сейчас важнее.
— То есть мы купим плиту?
— Купим. В понедельник поедем смотреть.
— Правда?
— Правда.
Сергей широко улыбнулся и вдруг обнял её, неловко, по-медвежьи, прижав к груди. От него пахло луком и немного машинным маслом.
— Ты у меня умница.
— Я знаю, — сказала Ольга. — Только не вздумай этим хвалиться. Мама сразу решит, что я хитрая.
— Не решит. Она теперь решила, что ты твёрдая. Это лучше.
— Откуда ты знаешь?
— Она мне вчера вечером позвонила и сказала, что ты «непробиваемая». Я так понял, это комплимент.
Ольга засмеялась так громко, что в соседней квартире что-то упало.
А Виолетта в это время сидела на мамином диване и смотрела в окно. На улице шёл мелкий осенний дождь, прохожие прятались под зонтами, у подъезда стояла машина с мигающими фарами. На диване у неё лежал открытый ноутбук, и на экране было объявление о вакансии. Помощник мастера в парикмахерской «Локон», оплата сдельная, обучение на месте, график свободный.
Римма Павловна вошла в комнату с чашкой чая и поставила её на подлокотник.
— Ты ничего не ешь.
— Не хочется.
— Это от нервов. Выпей чаю.
— Мам, посмотри.
— Что?
Виолетта повернула ноутбук. Римма Павловна наклонилась, прищурилась, поправила очки.
— Помощница? Ты с ума сошла? Ты же мастер.
— Я бывший мастер. А тут нужны руки. Я уже позвонила, меня берут на пробу в понедельник.
— Ты хочешь, чтобы на тебя смотрели как на ученицу? После того, как сама головы красила?
— Я хочу получить работу, мам. Любую. Чтобы хоть что-то зарабатывать.
— Это Ольга тебя настроила!
— Нет. Это никто не настроил. Я вчера звонила Зинаиде Львовне, и она сказала, что квартира уже сдана. Новым жильцам. Какой-то семье с ребёнком.
Римма Павловна села на стул, но не торопилась ничего говорить. Она смотрела на дочь с таким выражением, какое бывает у людей, наблюдающих, как привычная мебель вдруг самостоятельно переставилась.
— То есть ты сама?
— Сама. Только мне обидно.
— Чего обидно?
— Что все они сидят в своей трёхкомнатной квартире и считают каждую копейку, а я как будто побирушка.
— Ты не побирушка.
— Тогда кто?
Римма Павловна не ответила. Она встала, подошла к окну и некоторое время разглядывала дождь. Потом, не оборачиваясь, сказала глухо:
— Знаешь, а я ведь в тридцать лет сама работала в трёх местах. И никому не жаловалась.
— Ты никогда мне не говорила.
— Не хотела, чтобы ты тоже так жила.
— А я не хочу, чтобы мне всё доставалось даром, — тихо проговорила Виолетта. — Только и сама учиться этому не умею.
В комнате стало очень тихо. Валерьянка в рюмке на подоконнике стояла нетронутая, и мать с дочерью впервые за много лет смотрели не друг на друга, а в одну сторону, на размытое дождём стекло.
— Ладно, — сказала Римма Павловна наконец. — Иди в понедельник. А я схожу к тебе, посмотрю, как там чистота.
— Мам, не надо.
— Надо. Пальцем проверю.
Виолетта впервые за неделю засмеялась. И смех у неё был такой простой, что Римма Павловна, сама того не желая, улыбнулась в стекло.
Но улыбка продержалась недолго. Через два дня, в понедельник вечером, когда Ольга с Сергеем вернулись из магазина бытовой техники с договором на плиту «Грация», в дверь позвонили. На пороге стояла Римма Павловна в праздничном платье и с коробкой печенья.
— Я мимо шла, — объявила она. — Решила зайти.
— Проходите, — сказала Ольга, не моргнув глазом. — Только мы с работы.
— Ничего. Я на минутку.
Она вошла в прихожую, огляделась и привычным движением провела пальцем по зеркалу. Палец осмотрела, как врач осматривает анализ. Потом перешла в комнату.
— А Серёжа где?
— На кухне, ужин готовит.
— Ужин? Сам?
— Сам.
— Ольга, ты же понимаешь, что это неправильно. Мужчина должен…
— Римма Павловна, мужчина может всё, если ему не мешать.
Свекровь поджала губы. Она прошла по квартире, заглядывая в углы, поправляя подушки, и наконец добралась до кладовки. Дверь была приоткрыта. Внутри стояли ведро, швабра с мягкой насадкой, коробка с чистящими средствами, а у стены красовалась складная стремянка, высокая, серебристая, надёжная.
Римма Павловна замерла. Взгляд её переходил со швабры на стремянку и обратно, и лицо с каждой секундой становилось всё более озабоченным.
— Это что?
— Это кладовка, — ответила Ольга.
— Я вижу, что кладовка. Зачем столько?
— Субботняя уборка. Вы же знаете, я по субботам убираю.
— И Виолетту ты тоже собиралась звать?
— Если бы она согласилась.
— Ах, вот оно что, — прошептала Римма Павловна. Она вдруг заспешила, поправила сумку на плече, достала носовой платок. — Я только на минутку зашла, мне пора. У меня там кран течёт и, кажется, давление.
— Римма Павловна, вы же только пришли.
— Я потом. В другой раз.
— Печенье оставьте.
— Печенье вам. Угощайтесь.
Она вылетела за дверь с проворностью, которой Ольга от неё не ожидала. Лифт уже гудел, и свекровь успела нажать на кнопку прежде, чем невестка закрыла замок. Из кухни выглянул Сергей с поварёшкой.
— Мама ушла?
— Ушла.
— А что случилось?
— Она увидела стремянку.
— И?
— И решила, что в нашей квартире слишком много работы.
Сергей хмыкнул, потом хохотнул, и они оба смеялись так, что на кухне чуть не выкипел суп.
В середине ноября Сергей приехал на старой машине, с серыми, чуть поцарапанными дисками, и очень гордо припарковался у подъезда. Сосед Михаил Иванович, вышедший выгуливать собаку, остановился и склонил голову набок.
— Серёга, а где твои красивые колёса?
— Продал.
— Зачем?
— Для семейного бюджета.
— Ну надо же, — уважительно произнёс сосед. — Бывает.
Он пошёл дальше, оставив Сергея стоять у машины с растерянной улыбкой. А Ольга смотрела на него из окна кухни и почему-то не чувствовала торжества. Было скорее нежное чувство, как к человеку, который долго шёл не в ту сторону и наконец развернулся. Развернулся не до конца, она это понимала. Привычка не говорить «нет» матери засела в нём глубоко. Но он старался.
В тот же вечер раздался звонок от бабушки Клавы.
— Олюшка, слушай, я определилась.
— С чем?
— С путёвкой. Мы с Нинелью едем. Через неделю, на две недели. Санаторий у самого моря, с питанием. Я уже и купальник присмотрела.
— Купальник?
— А что, не по возрасту? Хороший, синий, в горошек.
— Баб Клав, вы чудо.
— Ты мне только в субботу помоги чемодан собрать. И окна, если сможешь. А Виолетта, говорят, на работу устроилась?
— Помощницей, да.
— Вот и умница. Я ей тоже кое-что посулила. Если съездит ко мне в субботу, поможет по хозяйству, подарю ей свои старые золотые серёжки.
— Правда?
— Не такие уж они дорогие. Но ей понравятся.
— Баб Клав, вы хитрая.
— Конечно. А как иначе внучка к бабушке приедет?
В субботу Виолетта приехала. Явилась не одна, а с мамой, потому что без Риммы Павловны ни одно большое дело в семье не начиналось. Ольга уже была на месте, и вместе они вчетвером перемыли все окна, вытерли пыль с верхних полок, вкрутили новые лампочки в коридоре. Виолетта сначала держалась скованно, брезгливо брала тряпку двумя пальцами, но к середине дня освоилась и даже начала напевать.
— А тут ничего, — призналась она, глядя на чистое стекло. — Даже приятно, когда блестит.
— Это называется результат, — улыбнулась Ольга.
— Только не думай, что я теперь всё прощаю.
— Не думаю.
— И квартиру в центре я всё равно хочу.
— Хоти. Только заработай.
— Ну заработаю.
— Когда?
— Через год.
— Хороший срок.
Римма Павловна сидела на кухне у бабушки Клавы и пила чай, сердито поглядывая в сторону окон. Ей не нравилось, что дочь трудится, как простая работница, и ей не нравилось, что Ольга выглядит довольной. Но возразить было нечего. Всё, что она могла, она уже попробовала.
— Мама, — сказала бабушка Клава, и это слово прозвучало между ними странно, потому что обычно Римма была «мамой» для всех, кроме одной. — Ты на меня не дуешься?
— Я не дуюсь.
— А вид у тебя такой, как у вареника.
— Какой ещё вареник?
— Обиженный и круглый.
Римма Павловна хотела ответить резко, но почему-то не смогла. Она махнула рукой и отвернулась к окну, где Виолетта стояла на подоконнике и неловко тёрла верхнюю раму.
— Осторожно, — крикнула она. — Упадёшь!
— Не упаду!
— Она упадёт, — пробормотала Римма Павловна.
— Не упадёт, — спокойно сказала бабушка Клава. — Там Ольга придерживает.
Они обе посмотрели на окно. Ольга действительно стояла рядом и поддерживала Виолетту за пояс, говоря что-то ободряющее. Золовка кивала, и обе были похожи на двух строителей, ремонтирующих общий дом.
— Странно, — сказала Римма Павловна.
— Что странного?
— Я думала, они друг друга терпеть не могут.
— Так оно и есть, — ответила бабушка Клава. — Но руки чужие, а работа общая. Это бывает.
Через неделю на вокзале играла музыка, и по перрону торжественно шла бабушка Клава с чемоданом на колёсиках и в шляпе с широкими полями. Рядом семенила подруга Нинель, толстенькая, румяная, в цветастой кофте. Обе были похожи на молодых курсисток, отправляющихся на первые каникулы.
Провожали их Ольга и Сергей. Римма Павловна пришла отдельно, с таким видом, будто случайно оказалась на вокзале по делам, и держалась в стороне, поправляя сумку.
— Мама, ты чего там стоишь? — окликнул Сергей. — Подойди, попрощайся.
— Я не прощаюсь, я наблюдаю.
— Подойди.
Она подошла. Бабушка Клава обернулась и посмотрела на дочь долгим, оценивающим взглядом, в котором было и лукавство, и тепло.
— Ну что, Римма. Квартиру мою пока не делим.
— Я и не делила.
— Не делила, а думала.
— Думала? Я? Ты что, мама!
— Думала-думала. Ладно. Не обижайся. Приеду загорелая, танцующая, ещё и подруг новых привезу.
— Мам, ну какие танцы? Тебе восемьдесят один.
— А что? Говорят, возраст не помеха. У нас в «Серебряном вальсе» есть один вдовец, тоже на море собирается. Ничего не обещаю.
— Мама!
— Шучу, шучу. Просто хочу пожить.
Нинель подтолкнула подругу локтем, и обе засмеялись. Прозвучал свисток. Бабушка Клава поцеловала Ольгу в щёку, шепнула ей в ухо: «Держись, дочка», потом повернулась к Сергею и строго сказала:
— А ты, внучок, не сдавайся. Жена у тебя золотая. Береги.
— Берегу, баб Клав.
— Вот и береги.
Поезд тронулся. Две шляпы мелькнули в окне, потом исчезли в дымке, и на перроне осталось четверо людей, которые вдруг почувствовали себя немного растерянно.
Римма Павловна достала платок и аккуратно вытерла сухие глаза.
— Ну вот, — сказала она. — Уехала. А я так и не успела сказать, что с ней всё в порядке.
— Скажете, когда вернётся, — предложила Ольга.
— А вернётся ли?
— Вернётся. У неё квартира, балкон, блины.
— Это правда, — вздохнула Римма Павловна и неожиданно добавила: — Знаешь, Оленька, а ты молодец.
Ольга удивлённо подняла брови.
— Я?
— Ну да. Сын у меня мягкий, я знаю. Он бы и дальше плыл по течению. А ты его остановила. Я сначала обиделась, но потом подумала. Может, и правда нужно было.
— Римма Павловна…
— Только не думай, что я так просто сдалась.
Ольга засмеялась.
— Не думаю.
— И Виолетту ты не обижай.
— Я её не обижаю. Она у меня в субботу окна помыла.
— Окна помыла, а чая выпить не осталось сил. Бедная девочка, пришла домой и сразу спать.
— Работа такая, — улыбнулась Ольга.
Они пошли к выходу втроём. Сергей шёл впереди, засунув руки в карманы, и что-то тихо насвистывал. На парковке стояла его старая машина с серыми дисками, и свекровь вдруг остановилась.
— Серёжа, а ты почему всё ещё на этих?
— На каких?
— На старых колёсах. Я думала, ты уже новые купил.
— Нет, мам. Деньги нужны были.
— На что?
— На плиту.
— На плиту? — Римма Павловна вздохнула. — Ну надо же. А я думала, на что-нибудь серьёзное.
— Плита это серьёзно, — сказала Ольга.
— Для кого как.
В декабре, под самый Новый год, плиту «Грация» привезли и установили. Она была белая, блестящая, с четырьмя исправными конфорками, духовкой на стеклянной дверце и таймером, который пищал так мелодично, что Сергей сначала принял его за телефон. Ольга стояла посреди кухни и смотрела на неё, как смотрят на давнюю мечту, ставшую обычной вещью.
— Ну что, — спросил Сергей. — Довольна?
— Довольна.
— Давай испечём пирог.
— Давай. Только на этот раз я тесто ставлю.
— А я что?
— А ты капусту режешь.
— Я режу.
— Только не как в прошлый раз.
— Договорились.
Они возились у плиты, смеялись, перебивали друг друга, и кухня наполнялась запахом, который бывает только в тех домах, где людей связывает не долг, а привычка быть вместе. Ольга то и дело поглядывала на мужа и думала, что он всё-таки хороший. Не герой, не стальной стержень, а просто хороший, и этого достаточно, если рядом найдётся кто-то, кто умеет сказать «нет» вовремя.
Но история ещё не закончилась. Не могла закончиться, потому что оставались невыясненные вопросы. Захочет ли Виолетта действительно копить на собственную квартиру или опять придумает, как перенести расходы на брата? Простит ли Римма Павловна невестке отказ, или будет вспоминать при каждом удобном случае? Сумеет ли Сергей в следующий раз устоять перед маминым голосом, дрожащим от слёз? Ольга не знала. Она только понимала, что границы не устанавливаются раз и навсегда, их приходится подтверждать каждый день, как подтверждают расписание уроков.
В тот вечер, когда пирог остывал на новой плите, а Сергей мыл посуду, раздался звонок в дверь. Ольга вытерла руки о фартук и пошла открывать.
На пороге стояла Римма Павловна, в нарядном платье, с красной помадой и с большой сумкой в руках. За её спиной маячила Виолетта, румяная от мороза, с новой причёской.
— Мы на минутку, — объявила свекровь.
— Проходите, — сказала Ольга. — Как раз пирог готов.
— Какой пирог? Мы не за пирогом.
— А за чем?
Римма Павловна вошла в прихожую, стряхнула снежинки с воротника и многозначительно посмотрела на невестку.
— Оленька, ты же умная женщина. Ты же понимаешь, что девочке на Новый год нужен подарок.
— Какой подарок?
— Ну, не знаю. Скромный. Тысяч на тридцать.
— Тридцать?
— Ну двадцать пять. Я же не требую.
Виолетта смотрела в сторону и делала вид, что её здесь нет. Но щёки её слегка порозовели, и по тому, как она мяла в руках перчатки, было видно, что просьба не совсем её.
Ольга улыбнулась. Улыбка получилась мягкая, спокойная, и в ней уже не осталось ни капли той тревоги, что была месяц назад.
— Римма Павловна, а давайте так. Виолетта сейчас работает, получает за смену. Пусть выберет себе подарок и купит сама. А я потом скажу, какой он красивый.
— Это неправильно!
— Это правильно.
— Но она же молодая!
— Именно поэтому.
— Оленька!
— Римма Павловна, — сказала Ольга и открыла дверь в комнату. — Проходите, садитесь. Пирог тёплый. Серёжа сейчас чай принесёт.
— Я не хочу чаю!
— Тогда просто посидите.
Римма Павловна замялась на пороге. Взгляд её скользнул по прихожей, по зеркалу, по вешалке и вдруг упал на приоткрытую дверь кладовки, где по-прежнему стояла серебристая стремянка, а рядом, как верный друг, швабра с мягкой насадкой.
Она побледнела.
— Мы, наверное, в другой раз, — пробормотала свекровь. — У меня дела. Виолетта, пойдём.
— Мам, мы же только пришли.
— Пойдём, говорю. У меня сердце.
— А пирог?
— Завернёте с собой.
Ольга молча подала им пакет с пирогом. Римма Павловна взяла его двумя пальцами, не глядя на невестку, и пошла к лифту, на ходу доставая из сумки заветный пузырёк.
— Оленька, — бросила она уже из коридора, не оборачиваясь. — Ты, конечно, права. Но ещё посмотрим, кто кого.
— Посмотрим, Римма Павловна, — ответила Ольга. — Заходите в субботу. У нас как раз генеральная уборка.
Лифт хлопнул дверцами. Виолетта на прощание бросила на невестку быстрый взгляд, в котором было всё сразу: и обида, и любопытство, и что-то похожее на невольное уважение. Потом дверь закрылась.
Сергей вышел из кухни с полотенцем на плече.
— Мама опять приходила?
— Приходила.
— Чего хотела?
— Двадцать пять тысяч на подарок.
— И что ты?
— Предложила прийти в субботу на уборку.
Сергей помолчал, потом тихо засмеялся и покачал головой.
— Оль, ты страшная женщина.
— Нет. Я бухгалтер.
— Это одно и то же.
— Нет, Серёжа. Это совсем разное.
Она закрыла дверь на два оборота и пошла на кухню, где на новой плите остывал последний кусок пирога. За окном падал снег, крупный, медленный, и под фонарём во дворе стояла старая машина с серыми дисками. Ольга налила себе чаю и впервые за много недель села без блокнота. Вечер был её собственным, и никому не пришло в голову отнять у неё даже минуту.
Телефон на столе звякнул. Пришло сообщение от бабушки Клавы, с фотографией. На снимке она стояла по колено в море, в синем купальнике в горошек, и размахивала шляпой, а подпись гласила: «Вальс на волнах. Римме не говори, пусть сама догадается».
Ольга улыбнулась, прижала телефон к груди и тихо сказала в пустоту кухни:
— Ничего. Не скажу.













