Надежда Петровна сидела на кухне и слышала каждое слово.
Стены в хрущёвке тонкие, звук идёт как по трубе, и прятаться от чужих разговоров здесь негде. Она и не пряталась. Просто держала чашку обеими руками и смотрела в окно, где за стеклом качалась старая липа.
— Я не понимаю, зачем тянуть, — говорила Марина в комнате. Голос у неё был такой, каким говорят с недослышащими или с детьми. Чуть громче обычного, чуть терпеливее. — Андрей, ну ты же сам видишь, как это нерационально. Три комнаты на одного человека.
— Мариш, она всю жизнь здесь живёт.
— Ну и что? Я тоже всю жизнь хотела нормальное жильё. Это аргумент?
Надежда Петровна поставила чашку на стол. Чай давно остыл.
— Она пожилой человек, — сказал Андрей. Сказал тихо, почти виновато.
— Пожилой человек, которому одной комнаты с лихвой хватит. Или пусть едет на дачу, там воздух свежий, грядки. Полезно для здоровья.
Надежда Петровна закрыла глаза.
Дача. Шесть соток в Малиновке, три часа на автобусе, без горячей воды и с печкой, которую она последний раз топила ещё при муже. Муж умер семь лет назад, и с тех пор на дачу она не ездила. Не могла. Там был его запах, его инструменты в сарае, его любимая кружка с отколотой ручкой.
— Мама нормально живёт, — сказал Андрей. Но в голосе уже не было прежней уверенности. Он мял слова, как мнут в руках бумагу, не зная, куда деть.
— Нормально? Андрей, мы живём здесь четыре месяца. Четыре! У нас нет своего угла. У нас нет нормальной жизни. Я не могу вечно делить ванную с чужим человеком.
Надежда Петровна почувствовала, как что-то сдвинулось у неё внутри. Не больно. Просто сдвинулось.
Чужой человек. Она, хозяйка этой квартиры, которую они с Колей получили в восемьдесят шестом и в которой вырастила сына, стала в собственном доме чужим человеком.
Она встала, вылила холодный чай в раковину и начала мыть посуду. Из комнаты ещё доносилось что-то, но она уже не слушала. Включила воду погромче.
Когда Андрей появился на пороге кухни, она терла тарелку с таким усердием, словно там было что-то приклеенное намертво.
— Мам, ты чего?
— Посуду мою, — сказала она. — Не видишь?
— Слышала нас?
Она обернулась. Сыну было тридцать семь лет, и в этот момент он выглядел лет на двенадцать. Стоял в проёме, большой, неловкий, с виноватым лицом человека, которого поймали на чём-то нехорошем.
— Слышала, — сказала она просто.
— Мам, Марина просто…
— Андрей, — перебила она. — Иди. Я посуду домою.
Он постоял ещё немного и ушёл. Она снова повернулась к раковине.
За окном покачивалась липа.
Всё началось в феврале, когда Андрей позвонил и сказал, что они с Мариной поженились. Расписались тихо, без гостей, в обычный вторник. Надежда Петровна узнала постфактум, через три дня после того, как это случилось. Андрей сказал: «Мам, мы не хотели шума, это же просто формальность». Надежда Петровна сказала: «Поздравляю, сынок». И ничего больше не сказала, хотя хотелось сказать много.
Она видела Марину дважды до свадьбы. Первый раз, когда Андрей привёл её на чай в октябре, второй раз на его дне рождения в декабре. Марина была яркая, говорливая, умела расположить к себе, смеялась красиво. Надежда Петровна тогда подумала: симпатичная девушка. Немного громкая, но ничего. Молодые все такие.
То, что они переедут к ней, она не ожидала.
— Мам, временно, — сказал Андрей в марте. — Мы копим на ипотеку. Нам нужно полгода, максимум год. Ты же не прогонишь нас на улицу?
Не прогонит. Конечно, не прогонит. Это её сын. Единственный. Она подняла его одна, без помощи, работала бухгалтером в районной поликлинике двадцать восемь лет, считала каждую копейку, чтобы у него было всё что надо. Кто, если не она?
Они приехали в субботу. Марина вошла в квартиру, окинула её взглядом, который Надежда Петровна потом долго пыталась правильно описать для себя. Не брезгливостью. Не восхищением. Чем-то средним, оценочным. Так смотрят на вещь, которую берут не потому что нравится, а потому что пригодится.
— Ничего, жить можно, — сказала Марина.
Андрей поставил сумки и обнял мать. Она прижалась к нему, почувствовала знакомый запах, тот самый, который помнила с детства, и немного отпустило.
Первую неделю Марина ходила по квартире осторожно, вежливо говорила «спасибо» и «пожалуйста». Надежда Петровна накрывала на стол, они ужинали втроём. Было немного скованно, но терпимо. Люди притираются. Это нормально.
На второй неделе Марина попросила убрать с полки в прихожей фотографии.
— Надежда Петровна, ну зачем столько? Это же просто пыль собирает. Давайте хоть часть уберём, будет светлее.
Фотографии стояли там двадцать лет. Коля на рыбалке. Андрей маленький, в первом классе, с букетом. Она сама, молодая, где-то на море. Свадебная фотография, та самая, единственная.
— Эти фотографии я уберу, когда захочу, — сказала тогда Надежда Петровна. Сказала спокойно, без раздражения.
Марина пожала плечами: «Ну и пыльтесь».
На третьей неделе Марина объявила, что по субботам ей нужна тишина.
— Я поздно ложусь в пятницу, мне важно выспаться. Телевизор до двенадцати, пожалуйста, не включайте.
Надежда Петровна привыкла вставать в шесть. Всю жизнь вставала в шесть. В субботу она варила кофе, смотрела утренние новости и потом, если хотела, шла гулять. Теперь она сидела на кухне и слушала тишину, а из комнаты, которую они заняли с Андреем, доносился Маринин храп.
Она бы не поверила, если бы кто-то сказал ей в марте, что у молодой красивой женщины такой звучный храп.
Андрей появлялся на кухне часов в десять, заспанный, немного виноватый.
— Мам, как ты?
— Хорошо, сынок. Кофе будешь?
Она наливала ему кофе, он садился напротив и они разговаривали немного, как раньше. Эти десять минут по субботам были самыми спокойными за всю неделю.
Потом приходила Марина.
Приходила в халате, нечёсаная, садилась и говорила: «Андрей, ты не мог сделать мне тост?»
Андрей вставал и делал тост.
Надежда Петровна смотрела на это и думала о разном.
В апреле случилась история с вазой.
Ваза стояла в большой комнате на подоконнике. Синяя, чешская, они с Колей привезли её из Праги в девяносто третьем, когда ездили туда единственный раз в жизни. Коля был живой, весёлый, покупал всякую ерунду на рынках. Ваза была не ерунда. Она была красивая и стояла на подоконнике тридцать лет.
Однажды вечером, вернувшись с прогулки, Надежда Петровна её не увидела.
— Андрей, где ваза?
Сын посмотрел в сторону.
— Мам, мы немного переставили вещи…
— Где ваза?
— Марина решила, что она не вписывается…
— Андрей. Где. Ваза.
Он виновато повёл плечом в сторону кладовки. Надежда Петровна пошла в кладовку. Ваза стояла там на полу, рядом со старыми ведрами. Она взяла её, отнесла обратно на подоконник и поставила точно на прежнее место.
Марина вышла из комнаты и посмотрела.
— Ну вот, опять, — сказала она тоном человека, который уже устал бороться с чужой глупостью. — Она же вся выцветшая. Надежда Петровна, ну правда, давайте я куплю что-то современное, а эту выбросим?
— Вазу никто не выбросит, — сказала Надежда Петровна.
— Да там и стоимости никакой нет, это советский ширпотреб…
— Марина, — произнесла Надежда Петровна, и что-то в её голосе остановило невестку. — Это моя ваза. В моей квартире. Она стоит там, где я хочу.
Марина поджала губы и ушла в комнату.
Вечером Андрей пришёл к матери на кухню, когда Марина была в ванной.
— Мам, ну не надо так резко.
— Как «резко»?
— Ну, она просто хотела помочь. Сделать красиво.
Надежда Петровна посмотрела на сына долго. Он выдержал взгляд с трудом.
— Андрей, я не прошу её делать у меня красиво. Я прошу оставить мои вещи в покое.
— Ты же понимаешь, она привыкла к своему стилю…
— Это не её дом, — сказала Надежда Петровна. — Это мой дом.
Андрей кивнул. Но на следующий день ваза снова оказалась в кладовке.
Надежда Петровна снова принесла её на подоконник.
Так они и жили, как в молчаливом перетягивании каната, где одна сторона делала вид, что никакого каната нет.
Марина не работала. Это Надежда Петровна поняла не сразу. Сначала думала, что та просто в отпуске или ищет новое место. Потом спросила у Андрея.
— Она сейчас в поиске, — сказал он уклончиво.
— Давно ищет?
— Ну… с прошлого лета.
Значит, почти год. Надежда Петровна подумала и не стала больше спрашивать. Её дело не лезть в чужую жизнь. Хотя чужая жизнь очень активно лезла в её.
Марина проводила дни по-разному. Спала до полудня. Потом листала что-то в телефоне. Иногда звонила подружкам и разговаривала часами, смеялась громко. В хорошие дни выходила куда-то с Андреем, возвращались поздно, и Надежда Петровна слышала, как они на кухне разогревают еду в половине первого ночи.
Готовила Марина редко. Точнее, почти никогда. Это Надежда Петровна накрывала на стол три раза в день. Это она покупала продукты, мыла посуду, убирала. Не потому что кто-то просил. Просто иначе не получалось. Посмотреть на немытые тарелки и уйти она не умела.
Марина принимала это как должное.
— Надежда Петровна, вы суп сегодня сварите? А то мы с Андреем хотели куда-то сходить вечером, и чтобы было что поесть, когда вернёмся.
— Сварю.
— И картошки нет, кстати. Купите?
Она покупала картошку, варила суп. Они приходили вечером из ресторана, где, судя по всему, поели плотно, разогревали суп по чуть-чуть и шли спать.
Надежда Петровна мыла кастрюлю.
Пенсия у неё была двадцать одна тысяча. Андрей работал в строительной компании, получал прилично, по его словам, но конкретных цифр мать не знала. Знала другое: каждые выходные они с Мариной куда-то ходили, Марина регулярно приносила пакеты с новыми вещами, которые шуршали в прихожей, а когда Надежда Петровна однажды случайно увидела ценник на сумке, которую Марина достала из пакета, то просто постояла немного и пошла на кухню.
Двадцать восемь тысяч за сумку.
Она сварила компот и подумала о том, что её пальто уже три зимы служит, и хорошо служит, незачем новое.
Однажды в мае она пришла с рынка и обнаружила, что с полки в коридоре пропали ещё несколько вещей. Маленькая глиняная фигурка зайца, которую Андрей слепил в пятом классе на уроке труда. Стояла там всегда. Просто стояла. Надежда Петровна спросила.
— Это какой-то детский поделка, — сказала Марина, не отрываясь от телефона. — Я убрала. Он же взрослый человек, зачем эти детские вещи.
— Где он?
— В мусорном ведре, наверное. Я выбросила.
Надежда Петровна вышла в коридор, открыла мусорное ведро. Заяц лежал сверху, немного боком.
Она взяла его. Вытерла тряпкой. Унесла к себе в спальню, в самое безопасное место в этой квартире, за дверь, которую Марина почему-то не открывала.
Надежда Петровна поставила зайца на тумбочку рядом с лампой и долго на него смотрела.
Потом начала тихо плакать. Без звука, просто слёзы текли, она их не вытирала.
Это был первый раз, когда она плакала за все эти месяцы.
Андрей в тот день пришёл домой поздно. Зашёл к матери, увидел зайца на тумбочке, увидел её лицо.
— Мам…
— Всё хорошо, сынок. Иди спать.
— Мам, я поговорю с ней.
— Иди спать, — повторила она. — Поздно уже.
Он вышел. Она слышала, как они за стеной говорят. Маринин голос ровный, объясняющий. Андреев, сначала немного напряжённый, потом постепенно размягчающийся. Потом тишина.
Ничего не изменилось.
Лето пришло жаркое. В квартире становилось душно, Надежда Петровна открывала окна ночью, утром закрывала, потому что Марина говорила, что сквозняк. Она потела по ночам, плохо спала. Невестка купила маленький вентилятор и поставила в свою комнату. Надежда Петровна не купила ничего.
В июле Марина объявила, что хочет перекрасить стены в большой комнате.
— Они какие-то жёлтые, старомодные. Сейчас всё в светлых тонах делают.
— Это моя квартира, — сказала Надежда Петровна. — Я не буду ничего перекрашивать.
— Ну мы же здесь живём. Имеем право сделать комфортно.
— Временно живёте, — сказала Надежда Петровна. — Временно.
Марина посмотрела на неё с выражением человека, который начинает терять терпение.
— Надежда Петровна, давайте не будем делать из этого проблему.
— Я и не делаю. Стены останутся как есть.
Марина тогда поджала губы и ушла. Надежда Петровна подумала, что это маленькая победа, и устыдилась этой мысли. Какая победа, когда речь идёт о собственном доме? Тут нечем гордиться. Это просто должно быть нормой.
Андрей к разговору о стенах не возвращался.
К августу Надежда Петровна поняла, что они не копят на ипотеку. Никакой ипотеки в планах не было. Марина тратила деньги на рестораны и сумки, Андрей зарабатывал и молчал, и о «своём угле» разговор не заходил вовсе. Они жили у неё так, как если бы это было навсегда. Спокойно, без видимых усилий что-то изменить.
Однажды в августе Надежда Петровна разговорилась с соседкой Верой Ивановной на лавочке у подъезда.
— Как молодые?
— Живут, — сказала Надежда Петровна. — Пока живут.
Вера Ивановна посмотрела на неё внимательно, как смотрят люди, которые умеют слушать не слова, а паузы.
— Ты похудела, Надя.
— Жарко просто.
— Ага, — сказала Вера Ивановна без убеждения. Помолчала. — Ко мне зять приехал как-то. На три дня, говорит. Прожил два месяца. Потом я сказала: Гена, пора тебе домой. И всё. Уехал.
Надежда Петровна промолчала.
— Иногда просто надо сказать вслух, — сказала Вера Ивановна.
Надежда Петровна пошла домой и поставила чайник.
Сентябрь был дождливым. Они сидели втроём за ужином чаще, потому что на улицу не тянуло. Это были особенно тяжёлые вечера. Марина говорила много и ни о чём существенном, жаловалась на погоду, на людей, на цены. Андрей поддакивал. Надежда Петровна ела и молчала.
Однажды вечером Марина сказала за столом, как будто продолжая прерванный разговор:
— Кстати, я записалась на курсы дизайна интерьера.
— Хорошо, — сказал Андрей.
— Три раза в неделю, по вечерам. Стоит прилично, но это инвестиция в будущее.
Надежда Петровна подняла глаза.
— В чьё будущее?
Марина посмотрела на неё с лёгким удивлением, как будто не ожидала, что кто-то задаст этот вопрос.
— В наше. Я получу профессию, смогу зарабатывать.
— Хорошая мысль, — сказала Надежда Петровна. — Давно пора.
Пауза была небольшая, но заметная.
— Надежда Петровна, вы что-то имеете в виду?
— Ничего, — сказала она. — Просто говорю, что хорошая мысль. Нужное дело.
Марина посмотрела на неё ещё немного и снова заговорила с Андреем. Надежда Петровна молча доела и пошла мыть тарелки.
К курсам Марина охладела через месяц. Сходила раза три и бросила. Деньги, впрочем, уже были потрачены.
В октябре Андрей пришёл домой раньше обычного. Надежда Петровна была на кухне, Марина в комнате. Сын разулся, прошёл к матери, сел.
— Мам, мне надо поговорить.
Что-то в его голосе было другое. Не виноватое, как обычно. Серьёзное. Как у взрослого.
— Слушаю.
Он помолчал, потёр ладони.
— Нам нужно решить вопрос с жильём. В смысле с документами.
— Что за документы?
Андрей смотрел на стол.
— Ну, мам… Марина говорит, что было бы правильно переоформить квартиру. Официально. Чтобы она была на меня записана.
Надежда Петровна не ответила. Просто смотрела на него.
— Мам, ты пойми, это не значит, что ты здесь не будешь жить. Ты будешь. Но юридически… — он запнулся. — Ну, так надёжнее. Для семьи.
— Для какой семьи, Андрей?
— Для нашей. Для меня и Марины.
— А я в этой семье кто?
Он поднял взгляд. Во взгляде было то, что она видела уже месяцами: он хотел сказать одно, а говорил другое. Или молчал вовсе.
— Мам, ты всегда здесь будешь. Я же сказал.
— А если решу уехать на дачу?
— Ну, дача есть, можно и там пожить, воздух…
— Андрей. — Она произнесла его имя так, как произносила в детстве, когда он врал. Он это почувствовал, она видела. — Это Марина придумала?
Молчание было ответом.
— Понятно, — сказала она. — Иди, сынок. Нам обоим подумать надо.
— Мам…
— Иди.
Он ушёл. Надежда Петровна осталась на кухне.
За окном шёл дождь. Липа стояла мокрая, ветки тяжёлые. Она смотрела на неё долго.
Квартиру они с Колей получили, когда Андрею было девять лет. Переехали из комнаты в коммуналке, где жили пятером: она, Коля, Андрей, Колина мама и её сестра. Получить отдельное жильё было тогда как выиграть что-то огромное. Коля ходил по пустым комнатам и смеялся, как мальчишка. Она плакала от радости, тихо, чтобы не видели.
Они делали ремонт своими руками. Клеили обои. Красили окна. Коля настелил паркет в большой комнате, она его сама покрывала лаком, на коленях, с кисточкой. Потом ещё раз, потому что первый слой лёг не так. Андрей тогда приносил им чай и чувствовал себя важным.
Потом Коля заболел. Это было долго и тяжело, и она была рядом, и квартира была вокруг, как оболочка, как скорлупа. После его ухода она долго не могла входить в большую комнату. Потом вошла. Переставила мебель немного, чтобы было по-другому, но не слишком. Жила дальше.
И вот.
Она встала и пошла в спальню.
Взяла зайца с тумбочки. Подержала в руках.
«Андрюша лепил, восьмой класс», было написано у зайца на донышке. Не пятый, как она думала. Восьмой. Это был почти взрослый человек, который принёс матери глиняного зайца и был доволен, и она тогда поставила его на самое видное место.
Тридцать лет.
Она положила зайца обратно и легла поверх одеяла, не раздеваясь.
Разговор должен был случиться. Она это знала. Но сначала ей нужно было побыть здесь, в тишине, одной.
Утром она встала в шесть, как всегда. Сварила кофе. Посмотрела на липу. Липа стояла спокойно, дождь кончился ночью.
Марина вышла в начале одиннадцатого.
— Доброе утро, — сказала она, зевая, и открыла холодильник. — Надежда Петровна, молоко закончилось опять.
— Я знаю, — сказала Надежда Петровна. — Куплю позже.
Марина закрыла холодильник.
— Ну вы же всё равно на рынок идёте по субботам.
— Может быть.
Марина помолчала. Посмотрела на свекровь.
— Кстати, Андрей сказал, что поговорил с вами вчера.
— Сказал.
— И?
Надежда Петровна подняла взгляд. Вот оно. Вот настоящий разговор. Без Андрея, напрямую, так, как Марина, видимо, давно и хотела.
— Что «и»?
Марина прислонилась к столу, скрестила руки.
— Надежда Петровна, ну давайте честно. Мы здесь уже семь месяцев. Нам нужно понимать перспективу. Это разумно, правда?
— Разумно.
— Значит, вы готовы обсудить?
— Обсуждать — не значит соглашаться, — сказала Надежда Петровна. — Что именно вы хотите?
Марина говорила легко, как о деле решённом. Переоформить квартиру на Андрея. Она всё равно здесь будет жить, никто её не гонит. Но юридически лучше, чтобы было понятно, кому что принадлежит. А можно и вот как: Надежда Петровна переезжает на дачу, а они здесь обустраиваются нормально, по-семейному. На дачу им совместно снять комнату в хорошем месте, чтобы с удобствами, с соседями. Пожилым людям полезно жить в сообществе, не одним.
Она говорила это всё уверенно, спокойно, как говорят заранее составленный план. Видимо, репетировала. И Андрей знал об этом плане, раз вчера завёл разговор именно так, именно теми словами.
Надежда Петровна слушала и что-то в ней медленно менялось. Не злость. Злость горячая, быстрая. Это было другое, холодное и ровное, как вода, которая начинает замерзать. Медленно, неотвратимо.
— Закончили? — спросила она, когда Марина умолкла.
— Я просто излагаю логику.
— Понятно, — сказала Надежда Петровна. — Теперь я.
Она встала из-за стола. Встала медленно, поправила фартук, посмотрела на Марину спокойно.
— Эта квартира моя. Куплена не мной и не вами, не моим сыном, а государством, которое дало её нам с мужем за честную работу. Мой муж здесь жил и здесь скончался. Я здесь живу тридцать восемь лет. Я никуда отсюда не уеду.
Марина открыла рот.
— Я не закончила, — сказала Надежда Петровна ровно. — Никакого переоформления не будет. Никакой дачи. Никакой чужой комнаты. Я не дала вам права распоряжаться моими вещами, моим жильём и моей жизнью. Вы пришли сюда временно. Семь месяцев для меня достаточный срок, чтобы понять: нам вместе здесь не место.
— Что вы имеете в виду?
— У вас два часа, — сказала Надежда Петровна. — Соберите то, что приехало с вами. Остальное оставьте как есть.
Марина смотрела на неё с таким видом, как будто она говорила что-то совершенно невозможное. Потом начала говорить. Сначала тихо, потом всё громче. Что это хамство, что так порядочные люди не поступают, что она расскажет всем, какая у Андрея мать, что они жили здесь культурно и скромно, что она вообще не заслуживает такого сына, который содержит мать и рад стараться, и вот так отплатить.
— Андрей! — крикнула она.
Андрей вышел из комнаты в майке и спортивных штанах, видимо, только встал.
— Ты слышишь, что говорит твоя мать?
Он посмотрел на мать.
— Мам, что происходит?
— Я попросила Марину собраться, — сказала Надежда Петровна. — Два часа. Я думаю, хватит.
— Мам… — Он смотрел растерянно, переводил взгляд с неё на Марину. — Я не понимаю.
— Ты слышал вчера Марину, — сказала Надежда Петровна. — И сегодня ты её тоже слышишь. Она хочет, чтобы я переписала квартиру и уехала на дачу. Я отказываюсь. Это мой дом.
— Андрей, — встряла Марина, — ну скажи ей! Это же неразумно. Мы с тобой семья, у нас должно быть жильё. Ты же сам говорил!
— Ты тоже можешь идти с ней, — сказала Надежда Петровна. — Или остаться. Это твой выбор, сынок. Я не держу.
Андрей стоял посередине кухни.
Тридцать семь лет. Большой, неловкий. Смотрел на мать, потом на жену.
Марина говорила. Слова сыпались часто, быстро: про то, что мать его не любит, про то, что он всю жизнь будет жить под её юбкой, про то, что нормальный мужчина давно бы уже решил жилищный вопрос сам, а не жил у мамы, про то, что она заслуживает лучшего.
Надежда Петровна слушала и смотрела на сына. Видела, как меняется его лицо. Медленно. Как оседает что-то, что держалось долго.
Марина говорила ещё. Голос стал резким, слова, которые она говорила, были уже не про квартиру. Они были про другое. Про то, что он тряпка. Про то, что мать задушила его давно, просто он не замечал. Про то, что с таким мужчиной она не собирается строить жизнь, если он не может принять одно простое решение.
Андрей смотрел на жену.
Он смотрел на неё долго. На это лицо, которое сейчас было совсем другим, не таким, каким он привык видеть его за ресторанным столиком или в выходной день.
— Мариш, — сказал он тихо. — Стоп.
— Что «стоп»?! Андрей, ты вообще…
— Стоп, — повторил он. Голос не поднялся. Наоборот, стал тише и ровнее. — Я слышу тебя. Уже давно слышу.
Марина осеклась.
— Я возьму машину, — сказал Андрей. — Помогу собраться.
Марина смотрела на него. Потом на свекровь. Потом снова на него.
— Ты серьёзно.
— Серьёзно.
Она ушла в комнату. Оттуда начали доноситься звуки сборов: открываемые шкафы, шуршание пакетов, что-то падающее.
Андрей остался стоять на кухне. Смотрел на мать.
— Мам, — сказал он наконец, — прости.
Она посмотрела на него. Долго.
— Иди помоги собраться, — сказала она.
Он кивнул и пошёл в комнату.
Надежда Петровна взяла чайник, наполнила его водой. Поставила на плиту. Стояла и смотрела, как закипает.
Уходила Марина громко. Тащила чемоданы, что-то говорила по телефону. В дверях остановилась.
— Вы ещё пожалеете, — сказала она свекрови. — Он же один у вас.
— Знаю, — сказала Надежда Петровна. — Один. Поэтому и жалею о многом.
Марина вышла. Дверь закрылась.
Андрей стоял в прихожей. Смотрел на мать.
— Я с вещами помогу, потом вернусь.
— Возвращайся, — сказала она. — Куда захочешь.
Он ушёл.
Она прошла в большую комнату. Синяя ваза стояла на подоконнике. Она провела по ней рукой. Холодная, гладкая.
Потом прошла в спальню.
Заяц сидел на тумбочке, чуть набок.
Она взяла его и переставила в большую комнату. На полку, где давно стояли фотографии.
Вечером вернулся Андрей. Позвонил в дверь, хотя у него были ключи.
Она открыла.
Он вошёл. Снял обувь. Прошёл на кухню, сел.
— Чай будешь? — спросила она.
— Буду.
Она поставила чайник. Достала чашки. Поставила на стол. Они сидели молча, пока закипала вода.
— Ты куда её отвёз?
— К её маме, — сказал Андрей. — Та не ожидала. Но ничего.
Надежда Петровна разлила чай.
— Она позвонит ещё?
— Наверное.
— Ты будешь брать трубку?
Он посмотрел на чашку.
— Не знаю. Надо подумать.
Она кивнула.
— Мам, — сказал он через паузу. — Я не видел. Долго не видел.
Она не ответила сразу. Взяла свою чашку. Подержала.
— Это случается, сынок, — сказала она наконец. — Это случается с людьми.
Они пили чай молча. За окном было темно. Липа была там, угадывалась за стеклом в темноте.
Следующие несколько месяцев были трудными. Не для неё. Для него.
Марина звонила. Приходила. Плакала. Потом злилась. Потом снова плакала. Андрей закрывался в комнате и разговаривал с ней, и Надежда Петровна слышала его голос, ровный и усталый, и не входила.
Он занялся разводом. Это оказалось сложнее, чем он думал. Пришлось ходить по инстанциям, потом было ожидание, потом снова. Марина сначала не хотела подписывать. Потом подписала.
Надежда Петровна готовила ужин, убирала, ходила за продуктами. По воскресеньям они смотрели телевизор вместе. Иногда разговаривали, иногда просто сидели рядом.
В феврале, ровно через год после того, как всё началось, Андрей пришёл на кухню с серьёзным лицом.
— Мам, я нашёл квартиру. Однушку, на Заречной. Небольшая, зато своя. Беру ипотеку.
Она посмотрела на него.
— Хорошо, — сказала она. — Дальше?
— Я переезжаю. В конце месяца.
— Хорошо, — повторила она.
Он смотрел на неё, ждал чего-то.
— Мам, ты не…
— Что?
— Не расстраивайся.
— Андрей, — сказала она, — тебе тридцать восемь лет. Пора жить своим домом.
Он помолчал.
— Позвоню каждый день.
— Незачем каждый. Когда хочешь.
— Буду приезжать в воскресенье?
— Буду рада.
Он уехал двадцать шестого февраля. Взял вещи, которые поместились в две машины. Сделал несколько ходок, потом зашёл попрощаться. Они обнялись в прихожей. Она похлопала его по спине, как хлопала в детстве.
— Ну иди, — сказала она. — Темнеет рано ещё.
— Мам, если что — звони.
— Знаю.
Он ушёл.
Она закрыла дверь. Постояла в прихожей.
Тишина в квартире была другой. Не той, что была летом и осенью, когда она прятала свою тишину от чужого шума. Другой. Своей.
Она прошла в большую комнату.
На полке стояли фотографии. Коля на рыбалке. Андрей в первом классе. Она сама, молодая, на море. Свадебная. И заяц рядом, немного набок, как всегда.
На подоконнике синяя ваза стояла так, как стояла всегда.
Надежда Петровна открыла форточку. Пришёл холодный воздух, пахнущий зимой.
Она постояла немного у окна.
В следующее воскресенье Андрей позвонил в половине одиннадцатого.
— Мам, приеду в час. Нормально?
— Нормально. Суп сварю.
— Ты не обязана.
— Я знаю, — сказала она. — Хочу.
Она положила трубку и пошла на кухню. Достала кастрюлю. Открыла холодильник. Начала думать, что класть первым.
За окном качалась липа.
