Степан Игнатьич Колобов жил на краю деревни Заовражье, там, где дорога уже не знала, быть ей асфальтом или травой, и потому была ни тем, ни другим.
Дом у него стоял справный, пятистенок, рубленный ещё отцом в сорок шестом году. Крыша была крыта железом, которое Степан красил каждую третью весну, ругаясь на всю округу. Ругался он вообще мастерски, с выдумкой, но без злобы: так мужик ворчит на погоду, на власть и на трактор, который по случаю воскресенья не заводится.
Жену он схоронил в феврале. Степан без неё вдруг оказался в доме, как в чужом. Всё было на месте: самовар, половики, вышитая салфетка на телевизоре. А жизни в этом не было, как не бывает её в красивой пустой банке.
Сын Андрей приехал на девятый день, на сороковой и потом на полгода. Он жил в городе, в шестидесяти километрах, работал чем-то непонятным с компьютерами и ездил на машине, на которой по их дороге было страшно ездить. Приезжал он всегда виноватый, с пакетами. В пакетах лежали колбаса в нарезке, сыр в плёнке и таблетки, которые Степан немедленно прятал в буфет за банку с пуговицами.
В последний августовский день Андрей приехал не с пакетами. На заднем сиденье у него шуршала коробка из-под ботинок, а в коробке кто-то сопел.
– Пап, ты только не кричи, – сказал сын с порога.
– Чего там у тебя?
– Собака. Щенок. Мне на работе отдали, у коллеги сучка ощенилась. Полугодовалая почти, не совсем щенок уже. Тихая, умная. Пап, ну тебе ж одному тут…
– Мне одному тут – хорошо! – отрезал Степан. – Я, может, всю жизнь мечтал, чтоб одному.
Это было враньё, и оба это знали.
Коробка стояла на полу в сенях. Из неё высунулась морда. Рыжая, с белым пятном на лбу, будто кто-то капнул сметаной. Уши лежали вразнобой: одно торчало, другое висело. Глаза были тёмные и смотрели на Степана без страха, но и без подобострастия, с вежливым вниманием.
– Эт чё ещё за порода? – спросил Степан.
– Ну… дворняжка. Смесь.
– Смесь чего с чем?
– Не знаю, пап. Мамка вроде лайка, а папа… Папа, говорят, мимо проходил.
Степан хмыкнул. Хмыканье вышло недостаточно сердитым, и он поспешил поправиться:
– От такой собаки пользы, как от козла молока.
– Пап…
– Я правду говорю! Ты погляди на неё! Она ж лопоухая! Она сторожить будет? Она, поди, вора до самой кровати проводит и одеяльце поправит. А охотиться? Я двадцать лет в охотсоюзе числился, я собак видел! Эта в лес пойдёт – зайца на дорожку выведет, чтоб ему легче бежать было!
Андрей молчал и переминался. Щенок вылез из коробки целиком, неловко переставил лапы через бортик, подошёл к Степановым валенкам и принюхался. Потом сел. Просто сел на половик рядом с ним, как будто всегда тут сидел.
– Ладно, – сказал Степан. – Оставляй. Но чтоб я её не кормил. Я не нанимался. Сам привёз, сам и корми.
– Я корм привёз, – обрадовался Андрей. – Там мешок в багажнике, на месяц хватит. Сухой, хороший, с говядиной.
– С говядиной, – с отвращением повторил Степан. – Собаке – корм с говядиной. Я в её годы корку с солью ел и ничего, вырос.
Он говорил это, а сам на щенка не смотрел. Смотрел в окно, на огород, где ещё доцветали мамины космеи, которые Степан поливал, хотя ничего не понимал в цветах.
Уезжал Андрей поспешно, пока отец не передумал. Уже у машины, неловко приобняв Степана, сказал:
– Её Лаской зовут. Но ты можешь по-другому, как хочешь.
– Ласка! – фыркнул Степан. – Скажешь тоже. Ласка – это зверь такой, хорёк. А это – недоразумение.
Машина укатила, подпрыгивая на колдобинах. Степан постоял, посмотрел вслед, потом вернулся в дом и закрыл дверь. Закрыл так, чтобы щенок, если что, остался в сенях.
Щенок остался в сенях. Он лёг у порога и положил морду на лапы.
Так начались две недели.
День первый
Утром Степан проснулся оттого, что в доме кто-то дышал. Это было так давно забытое ощущение, что сердце сперва ёкнуло: Нина? Потом он вспомнил, и ёкнуло по-другому, с горечью.
Он вышел в сени. Щенок спал на половике, свернувшись кольцом и накрыв нос хвостом. Миска с водой, которую Степан сунул вечером, стояла нетронутая. Мешок с кормом стоял в углу, как чужой чемодан.
– Спишь, – сказал Степан. – Сторож называется. Я тут мимо тебя и туда, и обратно, а ты хоть бы ухом.
Щенок открыл один глаз, потом другой, потянулся, зевнул во всю розовую пасть и вежливо вильнул хвостом, мол, доброе утро, хозяин.
– Какое я тебе хозяин, – буркнул Степан, насыпал в миску корма, горсть, не больше, и ушёл завтракать.
Завтракал он, по обыкновению, картошкой с луком, куском хлеба и крепким чаем. В щель между дверью и косяком смотрели тёмные глаза. Степан сделал вид, что не замечает.
Днём он пошёл к соседу Мишке Пятакову за гвоздями. Щенок пошёл следом, держась на почтительном расстоянии.
– Это чего у тебя? – удивился Мишка, мужик весёлый, круглый, с лицом как блин на масленицу.
– Сын навязал.
– Ага. Ну и как?
– От такой собаки пользы, как от козла молока, – с удовольствием произнёс Степан фразу, которую вчера заготовил, и теперь рад был её применить. – Лопоухая, ленивая, жрёт, поди, как лошадь.
– А породистая? – полюбопытствовал Мишка.
– Из подворотни порода.
Мишка засмеялся и хлопнул себя по животу. Щенок присел у калитки и стал ждать. Ему, видимо, объяснили: к соседям с разговорами ходят, а во двор без приглашения не лезут. Откуда он это знал, было загадкой.
День второй
Ласка не лаяла. Совсем. Даже когда мимо двора протарахтел почтальон Витя на мопеде, даже когда соседская кошка Дуся прошла по забору с таким видом, словно забор принадлежал ей по закону, даже когда у калитки остановилась незнакомая баба с корзиной, по виду тёткина знакомая с соседней улицы. Ласка встала, посмотрела и снова легла.
– Во! – торжествовал Степан, показывая бабе на собаку. – Видала? Сторож! А я двадцать лет с ружьём спал!
– Тихая, – одобрила баба. – Хорошая собачка. Дети зато не будут бояться.
– Дети! – возмутился Степан. – Мне дети не нужны, мне сторож нужен! Что толку, что тихая? Вот ты зашла, а она хоть бы тявкнула!
– Так я ж не вор, – резонно сказала баба.
Степан открыл рот, закрыл его и промолчал. Это было неожиданное соображение. Собака, получается, знала разницу.
Вечером он сидел на крыльце с папиросой. Он вообще давно бросил, ещё когда Нина болела, но сегодня достал из шкафа пачку, лежавшую со времён юбилея, и закурил. Ласка подошла и села рядом, на ступеньку ниже. Не просилась, не ластилась, не тыкалась носом, просто сидела рядом и смотрела туда же, куда он, в сторону оврага, где стелился над осокой вечерний туман.
– Вот что я тебе скажу, – произнёс Степан, не поворачивая головы. – Не думай, что я к тебе привязался. Не привязался. У меня и без тебя забот хватает.
Ласка вздохнула, совсем по-человечески, и положила подбородок на его сапог.
День третий
Он вздумал проверить, на что она годится.
С утра взял ведро и пошёл в огород выкапывать картошку. Ласка пошла следом. Степан подвёл её к грядке, где вчера видел кротовину, и сказал строго:
– Ищи!
Ласка посмотрела на него с глубоким недоумением.
– Крот! Ищи крота!
Ласка присела и вежливо подождала, не добавит ли он ещё что-нибудь осмысленное.
– Тьфу, – сказал Степан. – Я так и знал.
Он копал картошку, она ходила по рядам, нюхала ботву, один раз выкопала лапами здоровенную картофелину, подняла её в зубах и торжественно принесла к его ногам.
– Это ты зачем? – спросил Степан.
Она положила картофелину и посмотрела так, будто ждала похвалы.
– Мне, может, ещё и спасибо сказать? Это ж моя картошка. Я её и так выкопал бы.
Но картофелину в ведро положил. И почесал её за ухом. Один раз, мимоходом, как будто нечаянно.
Днём к нему зашёл Мишка Пятаков, уселись на лавке под яблоней.
– Ну чё, Игнатьич, как твоё недоразумение?
– А никак. Лежит. Хлеб ест.
– Хлеб?
– Корм этот ейный она почему-то не любит. Ну я ей хлебца с водой. Чтоб не пропадала.
– Так ты ж говорил, не будешь кормить.
– Я не кормлю. Я так, чтоб не сдохла. Сын приедет, спросит. Скажет, ты мне собаку уморил.
Мишка посмотрел на него с глубоким пониманием и не сказал ничего. Умный был мужик, хоть и круглый.
День четвёртый и пятый
Зарядили дожди. Те самые, северные, затяжные, когда небо опускается на крышу и сидит на ней, как наседка. Степан ходил по дому, шаркал тапками, топил печь, хотя было ещё не холодно, а просто сыро и тоскливо. Телевизор бормотал что-то про политику, потом про погоду, потом снова про политику. Степан его выключил.
Ласка лежала у печки. Время от времени она поднимала голову, смотрела, как он ходит, и снова опускала. Он поймал себя на том, что разговаривает с ней.
– Вот ты скажи, – говорил он, помешивая кочергой угли, – ты что, правда ничего не умеешь? Совсем? Ни сторожить, ни охотиться, ни хоть мышей ловить?
Ласка слушала внимательно. Хвост её слегка постукивал по половику.
– Нина мышей не любила, – вдруг сказал Степан и сам удивился, что сказал. – Кошку хотела. А я не разрешал. Говорил, от кошки шерсть, блохи, пользы никакой. Всю жизнь говорил. А она, дура, всё равно подкармливала Дусю, соседскую, тайком, через забор…
Он замолчал. Угли потрескивали. За окном шумел дождь.
– Выходит, прав я был, что кошку не завёл, – сказал он и закашлялся. – Только ведь Дусе-то от этого не легче.
Ласка встала, подошла и положила передние лапы и морду ему на колени. Молча, как полагается тому, у кого нет слов, но есть понимание.
Степан сидел и не двигался. Потом осторожно, будто боясь спугнуть, опустил ладонь ей на голову. Шерсть была тёплая и жёсткая, пахла дождём и немного дымом.
– Ну, ладно, – сказал он хрипло. – Ладно, ладно. Хватит.
Но руки не убрал.
На пятый день он достал из чулана старый коврик. Тот самый, что Нина когда-то сама вязала из лоскутов, а потом сняла с пола, потому что вытерся. Постелил у печки.
– Ляг тут, чтоб на сквозняке не лежала. Ещё простудишься, а мне потом лечи. У меня на лекарства денег нет.
Ласка легла. Коврик был ей в самый раз.
День шестой
В воскресенье приехала Валентина, Андреева жена, невестка. Привезла пирог и новости. Села за стол, налила себе чаю и сказала, поглядывая на собаку, которая лежала под столом и делала вид, что её тут нет:
– Андрей говорил, вы недовольны.
– Ещё бы, – с готовностью откликнулся Степан. – Привезли тварь бесполезную. От вашей собаки пользы, как от козла молока!
– Степан Игнатьич…
– Не перебивай. Я сказал, пользы никакой, и не отступлюсь. Лежит, спит, ест. Пирог вот твой ей понюхать дай, так она и пирог слопает.
– Так она, смотрю, и не просит, – заметила Валентина.
Степан посмотрел под стол. Ласка лежала в позе вежливого безразличия, но ноздри её чуть заметно шевелились: пирог пах невыносимо хорошо.
– Она воспитанная, – сказал Степан, и в голосе его прозвучала такая неожиданная гордость, что Валентина едва не поперхнулась чаем.
– Воспитанная?
– Ну… Я хотел сказать… Что значит воспитанная, это когда на хозяйских харчах не шалит. А польза от неё всё равно никакая.
Валентина допила чай и очень серьёзно сказала:
– Ну так давайте, мы её заберём. Андрей же не настаивал, он просто хотел, чтоб вам было не одиноко. Если мешает, мы заберём.
Степан замер с куском пирога у рта.
– Куда это «заберём»?
– В город. В квартиру. Она, конечно, привыкла уже, но…
– В квартиру! – вскричал Степан. – Собаку! В квартиру на седьмом этаже! Чтоб она там у вас на балконе выла! Ты в своём уме, девка?
– Так вы же говорили…
– Я чего говорил? Я говорил, польза какая! А про то, чтоб увозить, ничего не говорил. Привезли – пусть живёт. Не гонять же животное туда-сюда, как мешок с картошкой. Она ж живая.
Валентина опустила глаза в чашку, и губы у неё чуть дрогнули. Умная была женщина, жалела свёкра и понимала, что в этой жизни есть вещи, которые лучше не называть вслух.
Когда она уехала, Степан долго сидел на лавке. Потом сказал в пространство:
– Видала? Забрать хотят. А я не отдам.
Ласка вышла на крыльцо и села рядом.
– Не потому, что привязался, – уточнил Степан. – А потому, что нечего животное мучить.
Это было, пожалуй, первое по-настоящему честное, хоть и окольное признание за все шесть дней.
День седьмой
Он нашёл в кармане куртки сухарь и вдруг понял, что носит его там с позавчера. Не для себя. Для неё.
Это открытие так его возмутило, что он вынул сухарь, посмотрел на него и сунул в рот сам. Сухарь оказался каменный. Он чуть не сломал зуб.
– Вот видишь, до чего ты меня довела! – сказал он Ласке, и Ласка, к её чести, не стала отпираться.
Днём он пошёл на реку проверить вершу. Ласка поплелась за ним. Дошли до обрыва, где раскинулся старый осокорь, тот самый, под которым когда-то сидела Нина, глядя на закат. Степан сел на корень. Ласка устроилась рядом.
Река текла тихо, светлая, с желтеющими по берегам ивами. Где-то далеко за лугом тарахтел трактор.
– Знаешь, – сказал Степан, – я ведь на неё кричал. На Нину. Редко, но кричал. Говорил: чего ты вечно тут сидишь, дел, что ли, нет? А она отвечала: «Степа, посмотри, как красиво». А я: «Ну красиво, и что? Это ж не картошка, в погреб не положишь».
Он помолчал.
– А теперь вот сижу. И красиво, понимаешь. Только не с кем полюбоваться.
Ласка повернула голову и посмотрела на него долгим, спокойным, всепонимающим взглядом, в котором не было ни жалости, ни укора, одно присутствие. Просто «я здесь».
Степан отвернулся и сделал вид, что у него что-то с глазом. Мошка, наверное.
День восьмой
Утром обнаружилось, что у Ласки плохо с лапой.
Она хромала. Не жалобно, не с визгом, а упорно, стараясь не показать. Степан заметил это, когда она спустилась с крыльца, и остановил её окриком:
– Стой!
Она остановилась. Он присел перед ней, кряхтя, взял лапу в ладонь. На подушечке сидела заноза, здоровая, чёрная, из тех, что бывают от старого забора. Он вытащил её пальцами, крепкими и неловкими, и Ласка не пискнула, только вздрогнула всем телом.
– Ну чего ты молчала? – спросил Степан, и голос у него вдруг стал не такой, как всегда. – Больно ведь. Дурочка. Надо было сказать.
Он промыл лапу тёплой водой с марганцовкой, как мыл в детстве коленки Андрею. Потом смазал йодом. Потом, подумав, перебинтовал. Ласка терпела, глядела на него преданно и тоскливо, как на спасителя.
– Не бегай сегодня, – распорядился он. – Лежи у печки.
Она послушно легла. А он, чертыхаясь, пошёл копать картошку один и всё оборачивался на дом, не вылезет ли.
Мишка Пятаков зашёл в обед.
– Чего это ты бинты на собаке разводишь? – удивился он. – От неё же пользы никакой, говорил.
– Это не польза, – сказал Степан с достоинством. – Это гуманизм.
– Ага, – кивнул Мишка. – Понял. Ну дело хорошее.
День девятый, десятый, одиннадцатый
Эти три дня слились у Степана в один, ровный и спокойный, как вода в безветрие. Он вставал с рассветом, топил печь, варил кашу. Каша получалась с каждым днём всё жиже, потому что он, ругаясь про себя, отливал половину в миску и разбавлял корм.
– Сухой надоел, – объяснял он вслух. – Невозможно же одно и то же. Я сам такое не стал бы.
Ласка ела не торопясь, с достоинством, а потом подходила, тыкалась носом ему в ладонь: «Спасибо». Он отдёргивал руку.
– Нечего!
Но пальцы ещё долго помнили влажное прикосновение её носа.
Он начал замечать, что с её появлением в доме стало иначе пахнуть. Не псиной, нет, Ласка была чистоплотной, словно кошка, и сама вылизывалась по утрам. Пахло живым. Тёплой шерстью, хлебом, чем-то ещё, чему он не знал названия и что Нина, наверное, назвала бы словом «уют».
На одиннадцатый вечер он поймал себя на том, что ждёт сумерек. Не потому, что устал: он привык вставать и ложиться, как солнце велит. А потому, что в сумерки Ласка приходила и ложилась ему на ноги, тяжёлая, тёплая, и от этого в доме становилось тесно и хорошо.
– Ложись, ложись, – бормотал он. – Грей. Всё равно польза от тебя только в том, что ноги не мёрзнут. Грелка ты, а не собака.
Она вздыхала и засыпала. А он лежал и слушал её дыхание, ровное, спокойное, и думал о том, что Нина всё-таки была права насчёт кошки.
День двенадцатый
В этот день приехал сын, неожиданно, без звонка, на своей смешной низкой машине, которая вползла во двор, как жук в лужу.
Андрей вылез, осмотрелся и увидел отца, сидящего на крыльце, а рядом собаку, которая положила голову ему на колено. Степан одной рукой чесал её за ухом. Другой держал чашку с чаем.
– Привет, пап.
– Явился, – сказал Степан, не прекращая чесать. – Чего приехал? Проверять?
– Соскучился.
– Ага, соскучился. Валентина донесла, поди?
– Какая Валентина?
– Не прикидывайся. Пришла в воскресенье, пирог привезла, вынюхивала.
Андрей сел на ступеньку и засмеялся.
– Ну и как собака? – спросил он осторожно.
– Да никак. Говорил же. Пользы от неё…
– Как от козла молока, – закончил Андрей.
– Именно.
– А чего она лапу забинтованную держит?
Степан замолчал. Потом сказал неохотно:
– Заноза была. Я вытащил. Чтоб не загноилась. А то сам понимаешь, ветеринар тут за сорок километров, а у меня денег лишних нет…
– Пап.
– Ну что «пап»?
– Ничего. Я рад.
– Чему ты рад? – вскинулся Степан. – Тому, что я с лапами вожусь? Вот радость!
Андрей промолчал. Он смотрел на отца и видел, как тот изменился за этот месяц: плечи расправились, из глаз ушла тёмная, застывшая тяжесть, голос стал живее. Даже ворчал он по-другому, скорее по привычке.
– Ну ладно, – сказал Степан. – Пойдём в дом. Картошку почищу.
День тринадцатый
Андрей остался ночевать. Лёг на старой кровати в маленькой комнате, где спал мальчишкой, и долго не мог уснуть: слушал, как в доме скрипят половицы, как отец ходит на кухне, что-то там гремит, шуршит, потом тихонько, по-стариковски, разговаривает. С кем? С собой? С печкой?
Он встал и тихо подошёл к двери.
На кухне горела одна лампочка над столом, жёлтая, слабая. Степан сидел на табуретке перед открытой дверцей холодильника и резал мясо. Настоящее, хорошее, говяжье, то самое, что Андрей привёз ещё вчера, в пакете, и что отец всё ворчал, мол, купил ни к чему, мне нельзя жирное, врач запретил.
Он резал аккуратно, мелкими кусочками, чтоб удобно было жевать. Нарезал, положил в миску, ещё подумал, достал из кастрюли тёплую кашу, перемешал.
Ласка сидела рядом, чинно, не лезла, не скулила и только глядела большими тёмными глазами, как на божество.
– На, – сказал Степан, ставя миску на пол. – Ешь. Не для тебя стараюсь, а чтоб мясо не пропало. Андрей накупил, зараза, на неделю, а я такого не ем.
Ласка наклонилась и стала есть, тихо, аккуратно, с чувством. Степан сидел и смотрел. Потом осторожно, как на святое, положил ладонь ей на спину.
– Ешь, ешь, родная, – сказал он тихо. – Ешь, моя хорошая.
Андрей, стоявший в дверях, отступил назад. Прислонился лбом к холодной стене в коридоре и закрыл глаза. Он не плакал, нет, он был мужчина, но в горле стоял такой ком, какого он не помнил со школы.
День четырнадцатый
За завтраком Андрей сказал как бы между прочим:
– А что там у тебя в холодильнике, пап? Я вчера мяса много привёз, а сегодня гляжу, нет почти.
Степан поднял на него невозмутимые глаза.
– Собаки съели.
– Какие собаки?
– Ну… Мишкины. Забегали. Весь день шастали. Я в сенях дверь оставил, они и залезли.
– Мишкины собаки забегали в холодильник?
– А что? Дело нехитрое. Ты вообще городской, не понимаешь. Тут собаки умные, холодильники открывать умеют.
– Пап.
– Ну чего «пап»?
– Я видел.
Степан замер. Ложка повисла над тарелкой.
– Чего видел?
– Ночью. Как ты ей мясо резал.
Наступила долгая, тяжёлая пауза. Степан смотрел в чашку. Потом поднял голову и сказал:
– Ну… Резал. И что?
– Ничего. Я просто…
– Она больная, – быстро заговорил Степан. – Лапу занозила. Ей витамины нужны. А корм этот твой, сухой, это ж ерунда, химия сплошная. Я читал. Собаке мясо нужно. Настоящее. А то ещё хворь какую подцепит.
– Конечно, – сказал Андрей серьёзно. – Я понимаю.
– Не думай, что я её полюбил, – предупредил Степан, наставив на него ложку, как оружие. – Это не любовь. Это… ответственность. Привезли животное, надо кормить. Не могу же я допустить, чтоб она с голоду пропала. Что соседи скажут?
– Конечно, – повторил Андрей. – Соседи.
– Вот и я говорю.
Они допили чай. Ласка лежала под столом, положив морду на отцову ногу. Хвост её неторопливо, от души, постукивал по половику.
– А ты, Андрей, приезжай чаще. Нечего там в своих компьютерах сидеть, жизнь проходит. Собака, между прочим, по тебе скучает.
– Конечно, пап. Приеду.
Он завёл машину. Уже трогаясь, увидел в зеркале заднего вида: отец стоял посреди двора, высокий, прямой, гладил рыжую собаку, которая прижалась к его ноге. И губы у отца шевелились: он что-то говорил ей, тихо, ласково.
Наступил май. Зацвела черёмуха, по оврагу побежали ручьи, и над Заовражьем стоял тот сладкий, пьяный запах, от которого хочется жить вечно.
Степан сидел на крыльце. Ласка, повзрослевшая, окрепшая, лежала у его ног. К ним, как обычно, зашёл Мишка, уселся на ступеньку и достал папиросу.
– Ну, Игнатьич, – сказал он, прищурившись на солнце. – Как оно, ничего?
– Ничего.
– А собака твоя как?
Степан помолчал. Положил руку на рыжую голову, и пальцы его, крепкие, жёсткие, нежно перебирали тёплую шерсть.
– Да так, – сказал он наконец. – Лежит. Ест. Вроде как и толку от неё никакого.
– Как от козла молока? – подмигнул Мишка.
– Ну, – Степан посмотрел на него и вдруг улыбнулся: широко, светло, как не улыбался со дня Нининых похорон. – Знаешь, Миша… Козье молоко, оно, оказывается, и полезное, и целебное. Только не каждый попробовать догадается.
Мишка засмеялся, закашлялся, замахал рукой.
А Степан сидел, смотрел на цветущий овраг и думал о том, что завтра надо будет сходить в лавку и купить хорошего мяса. Не для себя. Для неё.
Просто так. Потому что надо кормить собаку раз завёл.
