Ольга поставила на плиту чайник и, не оборачиваясь, сказала:
— Виктор Петрович, нам нужно поговорить.
Я сидел за столом на кухне, той самой кухне, где когда-то мы с Верой красили стены в жёлтый цвет, потому что она говорила: жёлтый прибавляет солнца в доме. Андрей стоял у окна, спиной ко мне, будто рассматривал что-то важное на пустой улице. Валентина Сергеевна расположилась в кресле, в моём кресле, положив ноги на низкий пуфик, и смотрела на меня так, как смотрят на предмет мебели, который мешает пройти.
— Слушаю вас, Ольга, — сказал я.
— Мама приехала подлечиться, у неё радикулит обострился, врачи прописали покой, тишину, свежий воздух. Ей нужна отдельная комната.
Я обвёл глазами кухню, потом заглянул мысленно в две комнаты нашей квартиры, моей бывшей квартиры, которую я отдал сыну пятнадцать лет назад, когда он женился и Дима только родился. Одна комната была детской, теперь уже не детской, там жил подросток со своими наушниками и молчанием. Вторая была спальней Андрея и Ольги.
— И где предполагается разместить меня? — спросил я спокойно, хотя внутри что-то уже сжалось, предчувствуя.
Валентина Сергеевна фыркнула, поправила плед на коленях.
— Виктор Петрович, вы мужчина крепкий, закалённый, вам возраст не помеха. А мне без свежего воздуха и покоя совсем плохо будет. Спину прихватило так, что ходить больно.
— В сарае, — тихо сказал Андрей, не поворачиваясь.
Я не сразу понял, что он сказал. Переспросил:
— Что, прости?
— В сарае, папа. Во дворе. Там сухо, я обогреватель поставлю, одеяло дам. Это временно, дней на десять, пока мама Оли не поправится.
Я посмотрел на сына. Сорок два года ему, взрослый мужчина, а стоит, ссутулившись, как мальчишка, которого поймали за списыванием. Голос мягкий, безвольный, каким он говорил ещё в школе, когда просил прощения у учителей за то, чего не делал, лишь бы не спорить, лишь бы не ссориться.
— В сарае, — повторил я. — Ты предлагаешь мне, отцу, спать в дворовом сарае, среди хлама, ради того, чтобы тёще было удобно.
— Не среди хлама, — вмешалась Ольга, и голос у неё стал резче. — Там чисто, я сама убирала на прошлой неделе. И потом, папа Витя, это ведь ненадолго. Мама скоро уедет, ей просто нужно восстановиться после обострения.
Она называла меня папой Витей уже пятнадцать лет, но никогда, ни разу за эти пятнадцать лет, в её голосе не было столько равнодушия, сколько сейчас. Как будто она предлагала переставить не человека, а старый шкаф, который мешает проходу.
Дима, мой пятнадцатилетний внук, сидел на табурете в углу кухни, уткнувшись в телефон, но я видел, что он не смотрит в экран. Он слушал, просто делал вид, что его тут нет. Подростки умеют так исчезать, оставаясь на месте.
— А что скажет Валентина Сергеевна, если я предложу ей самой пожить недельку в сарае, а мне отдать её комнату? — спросил я, и в голосе моём была не злость, а что-то другое, усталое любопытство, желание понять, до какой степени дошло это семейное безумие.
Валентина Сергеевна поджала губы.
— Виктор Петрович, я, между прочим, старше вас на два года, и у меня радикулит, а не просто прихоть. Врач сказал: сквозняки исключить полностью.
— У меня артроз обоих колен и давление скачет каждую неделю, — сказал я. — Но я не предлагаю выселить вас в сарай.
— Папа, ну хватит, — Андрей наконец повернулся, и лицо у него было несчастное, просящее. — Ну потерпи немного, ради семейного мира. Мы же одна семья.
Семья. Это слово он произнёс так, будто оно должно было всё объяснить и всё простить.
Я встал из-за стола. Колени хрустнули, я почувствовал, как отозвалось в пояснице, но не подал виду.
— Хорошо, — сказал я. — Дай мне одеяло.
Ольга облегчённо выдохнула, будто я снял с неё какую-то тяжесть. Валентина Сергеевна кивнула удовлетворённо, как человек, которому наконец вернули должное. Только Андрей не смотрел мне в глаза, разглядывал носки своих тапочек.
Дима поднял голову от телефона, посмотрел на меня, и в этом взгляде было что-то такое, чего не было ни у кого из взрослых на этой кухне. Не жалость, не сочувствие даже, а какое-то детское узнавание несправедливости, ещё не притупленное годами компромиссов.
Я вышел из кухни, зашёл в свою бывшую спальню, ту, где теперь спали Андрей с Ольгой, взял с антресолей старое ватное одеяло, оставшееся ещё с тех времён, когда мы с Верой жили здесь вдвоём. Одеяло пахло нафталином и прошлым.
На кухне уже гремела посуда, Валентина Сергеевна распоряжалась насчёт ужина, спрашивала, есть ли у них диетическая каша, годная для её желудка. Ольга суетилась у плиты. Андрей всё так же стоял у окна.
Я прошёл мимо них с одеялом под мышкой, и никто не остановил меня, никто не сказал: подожди, папа, это неправильно, мы что-то придумаем. Только Дима вышел за мной в коридор.
— Дед, — сказал он тихо, — может, я тебе плед ещё дам, тот, что в моей комнате, тёплый, флисовый.
— Спасибо, Дим, не надо. У меня своё есть.
— Дед, это как-то…
Он не договорил, подбирая слово, которое взрослые давно перестали произносить вслух в этом доме.
— Иди, Дима, — сказал я. — Иди, делай уроки.
Он постоял ещё секунду, потом развернулся и ушёл к себе, тихо прикрыв дверь. Я вышел из квартиры, спустился по лестнице, вышел во двор.
Двор был обычный, дворовый, с несколькими старыми тополями, лавочкой у подъезда, где вечно сидели пенсионеры, обсуждая соседей, и рядом с мусорными баками стоял ряд металлических сараев, построенных ещё в советские времена, когда людям выделяли эти закутки для хранения солений, велосипедов, старых лыж и прочего хлама, который жалко выбросить, но и незачем держать в квартире.
Наш сарай, тот, что достался нам ещё при Вере, стоял третьим от угла, с облупившейся зелёной краской, с проржавевшей навесной петлёй. Я отпер замок ключом, который всегда носил в кармане, просто по привычке, ещё с тех пор, как хранил здесь запасные шины для машины, которой давно уже не было.
Внутри пахло резиной, пылью, немного бензином. У стены стояли старые покрышки, ещё от той машины. В углу висела паутина, тяжёлая, многолетняя, с застывшими в ней мошками. На полке лежали банки, пустые, из-под солений, которые Вера когда-то закатывала на зиму. Бетонный пол был холодный, я чувствовал холод даже через подошвы ботинок.
Я поставил здесь раскладушку, которую нашёл среди хлама, она когда-то служила для дачных гостей. Расстелил на ней ватное одеяло. Достал из сумки маленький обогреватель, который прихватил из дома, старый, ещё советский, с открытой спиралью, которая тускло краснела, когда включаешь его в розетку.
Розетка в сарае была, старая, но работающая, ещё с тех пор, когда здесь хранили аккумулятор для машины и его нужно было заряжать.
Я сел на раскладушку, включил обогреватель и стал смотреть, как медленно накаляется спираль.
За тонкой металлической стеной сарая была тишина. Двор в это время суток, около восьми вечера, уже засыпал, редкие прохожие торопились домой, где-то далеко лаяла собака. Я слышал через щели в железной стене, как шумит ветер в кронах тополей.
Я думал о Вере.
Мы поженились в семьдесят девятом, мне был двадцать один год, ей девятнадцать. Я тогда только начинал работать слесарем-инструментальщиком на заводе, зарплата была небольшая, но стабильная. Вера работала на том же заводе, в бухгалтерии, там мы и познакомились, на профсоюзном собрании, куда я пришёл случайно, заменяя заболевшего товарища.
Мы получили эту квартиру, двухкомнатную, в центре города, в восемьдесят третьем году, когда Андрей уже родился и завод строил дом для своих работников. Радовались мы тогда так, что соседи, наверное, слышали через стены. Вера плакала от счастья, стоя посреди пустых комнат, и говорила: «Теперь у нас всё будет, Витя, теперь заживём».
И мы жили. Не богато, не роскошно, но с достатком, который позволял не считать копейки перед покупкой хлеба. Я работал на заводе тридцать два года, до самой пенсии, потом ещё подрабатывал в частной мастерской, пока руки слушались.
Андрей рос спокойным ребёнком, тихим, не доставлял особых хлопот, но и не проявлял особой воли. В школе учился средне, ни отличник, ни двоечник. После школы поступил в техникум, на специальность, связанную со строительством, потом устроился в фирму, которая занималась установкой пластиковых окон. Эта фирма, кажется, называлась тогда по-другому, а теперь стала называться «Окна СтройСервис».
Мы с Верой во всём себе отказывали, чтобы дать Андрею то, чего не было у нас самих. Копили на его свадьбу с Ольгой, копили на коляску для Димы, когда он родился, помогали материально почти каждый месяц, хотя своих пенсий едва хватало на нас самих.
Когда Андрей женился, мы решили, вернее, Вера решила, а я согласился, что молодой семье нужна отдельная квартира, а мы, старики, можем и в студии прожить остаток жизни. Мы продали половину нашего скромного имущества, добавили сбережения, купили небольшую студию на окраине, а нашу двухкомнатную в центре переписали на Андрея.
Вера ушла из жизни три года назад, зимой, от сердца, тихо, во сне. Я проснулся утром и понял, что она уже не дышит. С тех пор я живу один в этой студии, хожу в поликлинику, готовлю себе нехитрую еду, смотрю телевизор по вечерам, вспоминаю.
Андрей приходил ко мне первое время часто, потом реже, потом ещё реже. Ольга звонила по праздникам. Дима иногда писал в мессенджере короткие сообщения: «дед, как дела», но живого разговора у нас с ним почти не получалось, слишком разные поколения, слишком разный язык.
Я сидел в сарае, смотрел на красную спираль обогревателя и думал о том, как быстро жизнь превращает отца в обузу.
За стеной сарая послышались шаги, потом голоса. Я прислушался. Это были соседи, супружеская пара из соседнего подъезда, шли мимо, разговаривая о чём-то своём, обычном, домашнем.
— Витя, а Витя, — окликнула меня одна из соседок, заметив свет в щелях сарая, — ты чего это в сарае сидишь на ночь глядя?
Я вышел, поздоровался.
— Да так, Клавдия Ивановна, ревизию делаю, — соврал я, не желая объяснять всю эту историю с тёщей и радикулитом.
— Ну-ну, — сказала она, не поверив, но не стала расспрашивать дальше, и они с мужем пошли своей дорогой.
Я вернулся в сарай, закрыл дверь изнутри на щеколду, снова сел на раскладушку. Обогреватель грел слабо, тепло расходилось всего на метр вокруг, дальше стояла промозглая сырость.
Я укрылся ватным одеялом, лёг, но заснуть не мог. Бетонный холод пола проникал даже через раскладушку, через одеяло, через одежду, добирался до самых костей.
Я думал о том разговоре на кухне, о лице Андрея, отвернувшемся к окну, о голосе Ольги, произносящей слово «временно» так легко, будто речь шла о перестановке мебели, а не о человеке, которого выгоняют из его собственного, пусть уже и не принадлежащего ему юридически, дома.
Я вспомнил, как несколько лет назад, когда у Андрея были финансовые трудности на работе, задержки зарплаты, я отдал ему все свои сбережения, отложенные на чёрный день, без единого слова упрёка, без напоминаний потом. Вспомнил, как ездил с ним по выходным на дачу, помогать строить теплицу, хотя колени уже тогда болели немилосердно. Вспомнил, как сидел с маленьким Димой, когда Ольга выходила на работу раньше положенного декретного срока, потому что семье не хватало денег.
Всё это было, было честно, было без остатка. А теперь мне выделили место в сарае среди старых покрышек, потому что тёще нужен покой.
За стеной снова послышались голоса, но теперь другие, знакомые, доносящиеся откуда-то сверху, из открытой форточки кухни, выходящей во двор прямо над сараями.
Я прислушался внимательнее и понял, что это голоса из нашей квартиры.
Голос Валентины Сергеевны, резкий, недовольный:
— Андрей, я тебе третий раз говорю, у меня спину продувает, закрой окно на кухне полностью, а не приоткрывай.
— Мама, там духота будет, — это голос Ольги, уставший.
— Духота лучше, чем радикулит, Оленька. Я, между прочим, к вам не отдыхать приехала, а лечиться, а у вас тут сквозняки, беспорядок, у зятя вон опять инструменты по всей прихожей разбросаны.
— Валентина Сергеевна, я это на работу завтра беру, — голос Андрея, оправдывающийся.
— На работу он берёт, — фыркнула тёща. — А зарабатываешь ты, зятёк, копейки, я смотрю. Окна эти твои пластиковые не приносят достатка в дом, вон, двушку-то отцовскую хоть получил, а своими силами так ничего и не нажил.
Я лежал в темноте сарая, слушал этот разговор, доносящийся через форточку, и чувствовал, как внутри что-то холодеет, холоднее даже, чем бетонный пол подо мной.
— Мама, ну хватит, пожалуйста, — это снова Ольга, но уже без прежней уверенности.
— А что хватит, я правду говорю. Я вообще не понимаю, как вы живёте, у вас в квартире не убрано толком, ребёнок весь день в телефоне сидит, а ты, Андрюша, вместо того чтобы карьеру делать, всё по мелочи бегаешь, окна вставляешь, как простой работяга.
Я представил себе Андрея, стоящего посреди кухни, опустившего плечи, не находящего слов для ответа. Так было всегда, сколько я его помню, при любом давлении он замолкал, съёживался, ждал, пока буря пройдёт стороной.
— Между прочим, — продолжала Валентина Сергеевна, — надо было не отцу его квартиру уступать, а самим что-то своё строить. Кто ж так делает, стариков вперёд молодых пускать. Вот теперь и живёте на всём готовом, а самостоятельности никакой.
Эти слова полоснули меня чем-то неожиданно острым. Она говорила так, будто это Андрей сделал одолжение мне, взяв квартиру, а не я отдал сыну последнее, что имел, ради его семейного благополучия.
Разговор на кухне продолжался, голоса становились громче, я слышал, как звякнула посуда, кто-то, кажется, Ольга, гремела тарелками слишком резко.
— Мама, давай не сегодня этот разговор, — сказала Ольга. — Я устала, весь день в регистратуре, очередь была нескончаемая, люди грубят, начальство штрафами грозит за любую ошибку в записи.
— А я, думаешь, отдыхаю, что ли, — вспыхнула Валентина Сергеевна. — У меня спина отваливается, а вы меня спать положили в проходной комнате, где Дима постоянно шастает туда-сюда.
— Дим, ну хватит уже туда-сюда ходить, — крикнула Ольга куда-то в сторону, видимо, сыну.
— Мам, мне в ванную надо, — донёсся голос Димы, глухо, из глубины квартиры.
Я лежал и слушал этот скандал, разворачивающийся в тепле моей бывшей квартиры, пока сам мёрз в железном сарае среди резиновых покрышек и пыльных банок.
Обогреватель гудел тихо, спираль его светилась тускло-красным, но тепла хватало едва-едва, чтобы не закоченеть окончательно. Я укутался плотнее в ватное одеяло, поджал ноги, стараясь сохранить остатки тепла.
Голоса за форточкой продолжали звучать, то стихая, то снова набирая силу.
— Андрей, а ты чего молчишь, как в рот воды набрал, — это опять Валентина Сергеевна. — Может, скажешь матери что-нибудь в защиту жены, раз она устала так сильно?
— Мама, я устала, но он не виноват, — вступилась Ольга неожиданно за мужа.
— А кто виноват тогда? — не унималась тёща. — Кто квартиру эту, между прочим, содержит на свои копейки? Ты одна тянешь семью, я же вижу.
— Валентина Сергеевна, я тоже работаю, — тихо сказал Андрей, впервые за весь разговор попытавшись возразить.
— Работаешь, работаешь, — передразнила тёща. — Окна ставишь чужим людям, а свою семью обеспечить толком не можешь. Вон, отца сплавили в сарай, потому что квартира тесная, а тесная она потому, что зарабатывать надо больше, а не жаться по копейке.
Это было уже слишком. Она сама предложила выселить меня в сарай, сама настаивала на этом ещё вчера, а теперь использовала это же решение как повод упрекнуть Андрея в бедности.
— Мама, это ты просила отдельную комнату, — не выдержала Ольга. — Я тут вообще ни при чём была, ты сама сказала, пусть Виктор Петрович пока в сарае перекантуется.
— Я сказала, потому что мне плохо, — взвилась Валентина Сергеевна. — А вы, взрослые люди, должны были найти другое решение, а не старика на улицу выгонять.
Разговор стремительно превращался в перекрёстный огонь взаимных обвинений, и я, лёжа в холодном сарае, слушал, как обо мне спорят, будто я неодушевлённый предмет, из-за которого разгорелся семейный конфликт.
— Никто его на улицу не выгонял, — тихо, но твёрдо сказал Андрей. — Он в сарае, там тепло, обогреватель есть.
— Тепло ему там, как же, — фыркнула Валентина Сергеевна. — Ты сам-то пробовал в сарае ночевать, зятёк? Может, тебе туда переселиться, раз тебе всё равно, где твой отец мёрзнет?
Наступила пауза. Я представил, как Андрей замер, не зная, что ответить, как он всегда замирал, когда разговор становился слишком острым для его мягкого характера.
— Мама, хватит, — снова вступилась Ольга, но уже с раздражением в голосе, обращённым не к матери, а как будто ко всей этой ситуации сразу. — Дим, иди к себе, пожалуйста, нечего тебе это слушать.
— Я в ванной, — снова донёсся голос подростка, теперь уже с ноткой обиды.
— Иди быстрее тогда, — рявкнула Ольга.
Я слышал, как хлопнула дверь, видимо, Дима наконец скрылся в своей комнате, подальше от этого нарастающего скандала.
— Оленька, ты на мать-то не кричи, — обиженно протянула Валентина Сергеевна. — Я к вам с добром приехала, полечиться немного, а вы меня тут как чужую встречаете.
— Мама, я не на тебя кричу, я устала просто, — сказала Ольга, и в голосе её прозвучали слёзы, готовые вот-вот пролиться.
Андрей молчал. Я представлял себе эту картину так ясно, будто находился в самой квартире, а не в промёрзшем сарае в тридцати метрах от неё. Андрей стоит посреди кухни, опустив голову, между двумя женщинами, которые кричат друг на друга и одновременно на него, а он не знает, куда деться, куда спрятаться от этого напряжения, скопившегося в маленькой кухне.
— Знаешь что, Андрей, — вдруг сказала Валентина Сергеевна другим тоном, более резким, — ты вообще какой-то бесхребетный. Ни матери своей жены слова поперёк не скажешь, ни жену защитить не можешь толком, ни отца родного пожалеть не в состоянии. Ты вообще мужчина или кто?
Эти слова, наверное, ударили Андрея больнее всего, я почувствовал это даже через стену сарая, через расстояние, через холодный ночной воздух. Голос его, когда он наконец заговорил, дрожал.
— Валентина Сергеевна, я прошу вас, не надо так.
— А как надо? — вклинилась она снова. — Молчать, пока вы все у меня на голове сидите? Я к вам приехала отдохнуть после операции, а вы меня тут нервируете постоянно.
— У тебя не операция была, мама, а обострение радикулита, — сказала Ольга.
— Какая разница, — отрезала Валентина Сергеевна. — Боль такая же, что после операции.
Разговор снова забуксовал в перепалке, теперь уже между Ольгой и её матерью, о степени тяжести радикулита, о том, насколько ей тяжело, и о том, что дочь должна проявлять больше сочувствия.
Я лежал в темноте сарая, слушая всё это, и думал о том, как странно устроена человеческая память. Ведь ещё год назад, когда я приезжал к ним на день рождения Димы, Валентина Сергеевна вполне доброжелательно общалась со мной, расспрашивала о здоровье, даже как-то раз привезла банку домашнего варенья из своего города. А теперь она распоряжается в моей бывшей квартире так, будто здесь всегда была хозяйкой, а меня превратила в неудобное препятствие на пути к собственному комфорту.
За стеной послышался звон разбитой посуды, потом крик Ольги.
— Вот, ещё и это теперь, — она явно уронила или разбила что-то в раздражении.
— Оленька, аккуратнее, — испуганно сказала Валентина Сергеевна.
— Аккуратнее, — истерически рассмеялась Ольга. — Я весь день на ногах, вечером прихожу домой, а тут скандал разворачивается из-за какой-то ерунды.
— Это не ерунда, Оля, это моё здоровье, — обиженно протянула тёща.
— Твоё здоровье, моё здоровье, здоровье папы Вити, у всех проблемы, — вдруг взорвалась Ольга, и в её голосе прозвучала настоящая усталость, накопившаяся не за один день. — А я одна должна всё это разруливать, готовить на всех, убирать, ещё и на работе целый день с людьми возиться.
— Ты преувеличиваешь, Оля, — робко вставил Андрей.
— Преувеличиваю? — теперь её крик был направлен уже на мужа. — А ты вообще молчишь, стоишь как истукан, пока мы с мамой тут разбираемся. Ты хоть раз, хоть один раз в жизни можешь взять на себя ответственность, а не отмалчиваться?
— Я не отмалчиваюсь, — попытался возразить Андрей, но голос его звучал неубедительно даже для меня, слушающего через стену.
— Отмалчиваешься, ещё как отмалчиваешься, — продолжала наступать Ольга. — Отца родного в сарай отправил и хоть бы слово сказал против, лишь бы не спорить ни с кем. Тряпка ты, а не мужчина, вот что мама права говорит.
Я почувствовал, как что-то сжалось в груди. Она обвиняла его в том, в чём была сама виновата не меньше, ведь именно она вместе с Валентиной Сергеевной придумала эту идею с сараем, а теперь использовала это же решение как оружие против мужа.
— Ольга, ты сама говорила, что папу нужно переселить, — тихо, но с надрывом сказал Андрей, наконец найдя в себе силы возразить.
— А ты должен был не согласиться! — закричала она. — Ты отец, ты сын, ты должен был встать и сказать: нет, мой отец останется в квартире, а не отправлять его спать в сарай среди хлама, как ненужную вещь!
Наступила звенящая пауза, потом снова голос Валентины Сергеевны, теперь уже с оттенком триумфа.
— Вот видишь, Оленька, я же говорила тебе, что твой муж бесхарактерный. Была бы моя воля, я бы вообще…
Она не договорила, потому что Андрей, судя по звукам, резко встал, отодвинув стул, и что-то упало на пол, кажется, кружка.
— Хватит! — крикнул он, и это был первый раз за весь вечер, когда его голос прозвучал по-настоящему громко. — Хватит уже все на меня давить! Я устал от этого дома, от этих криков, от того, что каждый день кто-то чем-то недоволен!
— Ты нас ещё и обвиняешь? — взвилась Валентина Сергеевна.
— Я никого не обвиняю, я просто хочу тишины хоть иногда, — выкрикнул Андрей, и голос его дрожал уже открыто.
— Тишины ему захотелось, — фыркнула тёща. — А отцу твоему в сарае, думаешь, тихо? Может, и тебе туда пойти, раз хочешь тишины?
— И пойду! — крикнул Андрей, и в этом крике было столько отчаяния, что я, лёжа в темноте сарая, невольно приподнялся на локте, прислушиваясь ещё внимательнее.
— Иди, иди, — истерически сказала Ольга, — иди проветрись, надоел уже своим нытьём.
Хлопнула дверь, судя по звуку, это была входная дверь квартиры. Потом снова голоса Ольги и Валентины Сергеевны, но уже тише, я не мог разобрать слов, только общий тон, всё ещё напряжённый, но постепенно стихающий.
Я лежал в темноте сарая, прислушиваясь к ночным звукам двора, к шороху ветра в тополях, к далёкому лаю собаки. Обогреватель гудел монотонно, спираль его тускло краснела в темноте.
Я думал о том, что сейчас, наверное, Андрей стоит где-то на лестничной клетке нашего подъезда, в домашней одежде, потому что вряд ли он успел одеться, выбегая из квартиры в разгар скандала, и ключей у него с собой не было, свои он оставил в прихожей, на полке. Стоит один, между двумя этажами, не имея возможности вернуться в собственный дом.
Странное чувство охватило меня. Не злорадство, нет, я никогда не желал сыну зла, но что-то похожее на горькое узнавание. Вот, значит, как это бывает, когда тебя выгоняют из собственного дома те, кого ты считаешь родными.
Я закрыл глаза, попытался заснуть, но холод бетонного пола, проникающий даже через раскладушку, не давал провалиться в сон. Я лежал, укутанный в ватное одеяло, и вспоминал прошлое.
Вспоминал, как Вера учила маленького Андрея читать по слогам, терпеливо, вечер за вечером, хотя после смены на заводе валилась с ног от усталости. Вспоминал, как мы вдвоём с ней стояли в очереди за детской обувью, потому что в магазинах города не хватало размеров, и приходилось ехать в область, где очередь занимали с раннего утра.
Вспоминал, как я брал сверхурочные смены на заводе, лишь бы собрать денег на велосипед для сына к его дню рождения, и как счастлив был Андрей, когда наконец получил этот велосипед, красный, блестящий, с настоящим звонком.
Вспоминал, как мы с Верой откладывали копейку к копейке на кооперативную квартиру, отказывая себе в отпусках, в новой одежде, во всём, что можно было отложить на потом ради будущего сына.
И вот теперь этот сын, выросший, сам ставший отцом, стоит на холодной лестничной клетке, выгнанный женой и тёщей, а его собственный отец лежит в промёрзшем сарае, потому что для тёщи нужен покой.
Я не заметил, как задремал, несмотря на холод. Сон был неглубокий, тревожный, полный обрывочных образов из прошлого, смешанных с настоящим. Мне снилась Вера, молодая, такая, какой она была в день нашей свадьбы, она стояла в дверях нашей первой комнаты в общежитии и улыбалась мне.
Я проснулся от холода где-то в четыре утра, всё тело затекло, ноги казались чужими, обогреватель за ночь то ли перегорел, то ли просто выключился, потому что в сарае стало заметно холоднее. Я пощупал провод, попробовал включить снова, но спираль не загоралась.
Я сел на раскладушке, потирая замёрзшие руки, и стал ждать рассвета.
За тонкими металлическими стенами сарая двор постепенно просыпался. Сначала послышалось карканье ворон, потом далёкий шум проезжающей машины, потом голоса ранних прохожих, спешащих куда-то по своим делам.
Я встал, размял затёкшие ноги, накинул на плечи куртку поверх свитера, в котором спал, и вышел из сарая на утренний холод. Небо было серым, затянутым тучами, обещало дождь. Воздух пах сыростью и осенней прелой листвой.
Я запер сарай на замок и пошёл через двор к своему подъезду, хотя это был уже не мой подъезд, не моя квартира, но я всё ещё думал о ней как о своей, по старой привычке.
Подходя к дому, я увидел на лестничной площадке между первым и вторым этажами, там, где было окно с видом во двор, сидящую на корточках фигуру.
Это был Андрей.
Он сидел, прислонившись спиной к перилам, в той самой тонкой домашней пижаме, в которой, видимо, выбежал вчера из квартиры в разгар скандала, босые ноги были обуты в домашние тапочки, надетые явно наспех, не по размеру, наверное, взял первые попавшиеся у двери. Он обхватил колени руками, голова была опущена, плечи мелко дрожали.
Я остановился на несколько ступенек ниже, глядя на него.
Он поднял голову, услышав мои шаги, и я увидел его лицо, опухшее, красное, то ли от холода, то ли от слёз, скорее всего от того и другого сразу. Губы у него посинели от холода, он весь дрожал, обхватив себя руками, пытаясь согреться.
— Папа, — прошептал он, и в этом единственном слове было столько всего, столько мольбы, столько стыда, столько детской беспомощности, что на мгновение что-то дрогнуло у меня внутри.
Он, всю ночь, судя по всему, проведший здесь, между этажами, смотрел на меня снизу вверх, сидя на холодной бетонной площадке, не имея возможности попасть ни в собственную квартиру, ни куда-либо ещё, потому что была глубокая ночь, а стучаться обратно в дверь, из которой его выгнали, видимо, не позволяла гордость, или страх, или просто оцепенение, охватившее его после скандала.
Заплаканное лицо сына было обращено ко мне, и в глазах его читался вопрос, который он не решался задать вслух. Вопрос о том, что теперь делать, куда идти, кто поможет, кто пожалеет.
Я стоял на ступеньку ниже, глядя на него, на своего единственного сына, которого мы с Верой поднимали ценой всех своих сил, всех своих лет, всей своей молодости, отданной без остатка ради того, чтобы у него было всё лучшее.
Я вспомнил вчерашний вечер, слово «временно», произнесённое так легко. Вспомнил холодный бетонный пол сарая, вспомнил, как за стеной звучали голоса, обсуждающие меня, как неудобный предмет, который нужно куда-то пристроить. Вспомнил, как никто, ни разу за весь этот скандал, не сказал: а как там отец, не холодно ли ему, не встать ли и не проверить.
Дима один спросил, не нужен ли мне тёплый плед. Пятнадцатилетний мальчик, который ещё не разучился видеть очевидное.
Я поднялся на одну ступеньку выше, поравнявшись с сыном, сидящим на площадке. Он смотрел на меня, и в глазах его была надежда, что я сейчас протяну руку, помогу подняться, скажу что-то, что снимет этот тяжёлый холод последних часов.
Я молча прошёл мимо него.
Достал из кармана куртки запасной ключ от квартиры, тот самый, который всегда носил с собой по старой привычке, ещё с тех времён, когда эта квартира была моей, отпер дверь, вошёл в тёплую прихожую, пропахшую вчерашним ужином и чьими-то духами, и закрыл дверь за собой изнутри, на защёлку.
Через дверь я слышал, как Андрей тихо позвал:
— Папа…
Я стоял в прихожей, снимая куртку, вешая её на крючок, где раньше висела моя одежда, когда эта квартира ещё принадлежала мне, и не открыл дверь.
