Ирина стояла у плиты и слушала, как за спиной шуршит газета.
— Ты опять забыла положить чек в тетрадь, — сказал Виктор, не поднимая глаз.
— Какой чек?
— За хлеб. Восемнадцать рублей. Мелочь, а порядок должен быть во всём.
Она обернулась. Он сидел за столом в старом свитере, том самом, который она штопала на локтях уже третий раз, и водил пальцем по колонке цифр в потрёпанной тетради в клеточку. Тетрадь эта лежала на кухне уже три года, с того самого дня, когда они решили, что будут откладывать почти всё, что зарабатывают, чтобы поскорее закрыть ипотеку.
— Восемнадцать рублей, Витя, — сказала она тихо. — Ты серьёзно.
— Порядок есть порядок. Мы же договаривались.
Она снова повернулась к плите, где на сковороде шипели серые макароны, купленные вчера по акции в третьем магазине, потому что там они были на два рубля дешевле, чем в соседнем доме. Пар поднимался и оседал каплями на форточке, и от этого стекло казалось плачущим.
— Мам звонила сегодня, — сказал он вдруг, меняя тон, будто вспомнил что-то важное. — Спрашивала про путёвку.
— Про какую путёвку?
— Ну, обычную. В санаторий. Ей же надо суставы лечить.
Ирина не ответила сразу. Она помешала макароны, сняла сковороду с огня и только потом спросила, не оборачиваясь.
— И что ты ей сказал?
— А что я мог сказать? Сказал, что мы сейчас экономим, копим на квартиру, что тяжело.
— Хорошо, что сказал правду.
— Ир, ну не начинай.
Она промолчала. В этом молчании было не согласие, а что-то другое, тонкое и колючее, чего она сама пока не могла себе объяснить. Просто где-то на самом краю сознания зацепилось слово «путёвка», и мысль эта осталась там, как заноза, о которой вспоминаешь не сразу, а только когда палец случайно задевает нужное место.
Три года назад, в августе, они сидели за этим же столом с калькулятором и договором ипотеки, разложенным между чашками с остывшим чаем. Тогда Виктору было пятьдесят два, Ирине сорок девять. Она работала бухгалтером в небольшой строительной фирме, привыкла считать чужие деньги до копейки и всегда удивлялась, почему люди так небрежно относятся к собственным.
— Если мы будем откладывать восемьдесят процентов от обоих доходов, — сказала она тогда, водя ручкой по бумаге, — то закроем ипотеку года за три, может, чуть больше.
— А если девяносто?
— Тогда придётся совсем затянуть пояса.
— Затянем, — сказал он с той решимостью, которая ей в нём когда-то нравилась больше всего. — Зато будем жить в своей квартире, без долгов, без банка на шее.
Она тогда улыбнулась и подумала, что вот оно, семейное счастье, простое и понятное, как дважды два. Общая цель, общий труд, общая радость в конце пути. Она и представить не могла, что слово «общий» будет значить для них так по разному.
С того дня она перестала покупать себе новую одежду. Старое пальто перешивала у соседки за банку варенья, туфли носила, пока подошва не начинала отклеиваться, а потом сама, сидя на табуретке в коридоре, мазала край клеем и прижимала книгой на ночь, чтобы схватилось получше. В парикмахерскую она не ходила уже два года, стриглась сама, перед зеркалом в ванной, аккуратно, но без особого мастерства, отчего чёлка иногда выходила чуть кривой.
Еда стала отдельной наукой. Она изучила расписание акций во всех окрестных магазинах, знала, в какой день привозят просроченный на грани, но ещё съедобный творог со скидкой семьдесят процентов, где дешевле крупы, а где мясо. Макароны она покупала серые, самые дешёвые, из муки второго сорта, потому что разница в цене с обычными белыми в пересчёте на месяц выходила заметной суммой, а на вкус, уверяла себя Ирина, почти незаметной.
Виктор ел эти макароны молча, без единого слова благодарности, будто так и должно быть. Иногда, впрочем, хвалил.
— Хорошо ты их готовишь, — говорил он, накручивая на вилку. — С луком особенно вкусно.
Она принимала эту похвалу как маленькую награду за день, полный отказов и подсчётов. И это было честно, думала она, потому что цель того стоила. Через два, может, три года они станут свободными людьми, без ежемесячного долга банку, без процентов, съедающих часть их жизни.
На общем счету деньги росли медленно, но верно. Каждый месяц она проверяла баланс, записывала цифру в ту самую тетрадь, сравнивала с прошлым месяцем и чувствовала, как внутри что-то распрямляется, будто спина после долгого сидения за столом. Это чувство было почти физическим, тёплым, похожим на то, что бывает, когда наконец закрываешь трудный отчёт перед сдачей.
Виктор работал начальником участка на заводе, зарабатывал неплохо, стабильно, и переводил зарплату на общий счёт день в день, как и договаривались. Она видела эти переводы в приложении банка, аккуратные, ровные, и всякий раз испытывала к нему что-то вроде благодарности. Значит, слово держит. Значит, не обманывает.
Мать его, Валентина Петровна, жила отдельно, в однокомнатной квартире на другом конце города, доставшейся ей ещё от покойного мужа. Была она женщиной энергичной, несмотря на возраст, любила красивые вещи, хорошую косметику, шёлковые платки и разговоры о том, как трудно ей одной на пенсию. Ирина относилась к свекрови ровно, без особой теплоты, но и без открытой неприязни. Просто они были слишком разными людьми, и обе это понимали.
— Твоя мама опять звонила, — сказала как то Ирина, вернувшись с работы и застав Виктора с телефоном у уха.
— Ну звонила. Что такого.
— Ничего. Просто заметила, что часто в последнее время.
— Она пожилой человек, Ир. Ей поговорить не с кем, кроме меня.
Ирина тогда просто кивнула и пошла переодеваться. Ей казалось странным, что свекровь, прежде звонившая раз в неделю по расписанию, вдруг стала звонить чуть ли не через день, но она не стала копаться в этом, списав всё на возраст и одиночество пожилой женщины.
Дни шли своим чередом. Утром она вставала первой, готовила простой завтрак, овсянку на воде с ложкой варенья, потому что молоко экономили для чая, потом ехала на работу на автобусе, хотя раньше, до соглашения об экономии, иногда позволяла себе такси в дождливые дни. Теперь дождь она пережидала под козырьком остановки, кутаясь в старое пальто и думая о том, что осталось совсем немного, что скоро всё это закончится и она снова сможет позволить себе мелкие радости без угрызений совести.
На работе коллеги иногда звали её в кафе после смены, отметить чей-нибудь день рождения или просто поболтать за чашкой кофе.
— Ир, пойдём с нами, — говорила Светлана из соседнего отдела. — Посидим, отдохнём.
— Не могу, домашние дела, — отвечала Ирина и виновато улыбалась.
На самом деле дело было не в делах, а в тех трёхстах рублях, которые кафе неминуемо вынуло бы из бюджета. Она давно перестала объяснять это подругам, потому что объяснения звучали то ли слишком гордо, то ли слишком жалко, и оба варианта её не устраивали.
Дома, вечерами, она садилась за тетрадь и переписывала расходы дня, сверяя их с чеками. Это стало почти ритуалом, успокаивающим, как молитва для верующего человека. Столбик цифр, аккуратный почерк, подведённый итог. В конце месяца она сравнивала итоговую сумму с той, что откладывалась на общий счёт, и всегда с удовлетворением отмечала, что живут они даже скромнее, чем планировали изначально.
Виктор к этим подсчётам относился спокойно, иногда даже с одобрением.
— Молодец ты у меня, — говорил он, заглядывая через плечо в тетрадь. — Дисциплина у тебя железная.
— Стараюсь.
— Ещё годик, может, полтора, и всё, закроем ипотеку. Заживём.
Она кивала и представляла себе это будущее, размытое, но приятное. Отпуск на море, новое пальто, поход в парикмахерскую не по необходимости, а просто так, для удовольствия. Эти картинки грели её в те моменты, когда усталость от постоянной экономии становилась особенно ощутимой.
Однажды в феврале, в субботу, когда за окном мело и город казался присыпанным сахарной пудрой, Виктор собрался к матери.
— Дров ей надо привезти, — сказал он, натягивая куртку. — Она просила.
— Каких дров, у неё же квартира, отопление централизованное.
— Ну не дров. Продуктов. Не придирайся к словам.
Ирина проводила его взглядом, а сама осталась дома разбирать старые вещи, откладывая то, что можно было бы продать через интернет за небольшие деньги. Каждая такая продажа тоже шла в общий бюджет, и Ирина гордилась тем, что находит источники дохода даже там, где, казалось бы, взять неоткуда.
Вечером того же дня Виктор вернулся поздно, уставший, но довольный собой.
— Мама говорит спасибо, — сказал он, снимая ботинки в коридоре.
— За что спасибо?
— Ну за помощь. Помог ей с делами.
Ирина не стала уточнять, с какими именно делами. Она давно научилась не задавать лишних вопросов о матери мужа, потому что каждый такой вопрос неизменно оборачивался долгим и неприятным разговором о том, что она, Ирина, слишком строго судит пожилого человека.
Прошло ещё несколько месяцев в том же ритме. Весна сменила зиму, потом настало лето, жаркое и душное, и в квартире, где не было кондиционера, дни казались особенно длинными. Ирина по-прежнему готовила серые макароны, по-прежнему носила старые туфли, подклеенные её собственными руками, по-прежнему записывала расходы в тетрадь по вечерам.
В начале июня она заметила, что общий счёт растёт медленнее, чем должен бы, судя по её расчётам. Разница была небольшой, буквально несколько тысяч в месяц, и Ирина сначала списала это на непредвиденные траты, коммунальные платежи выросли, да и цены на продукты в тот год скакали особенно резко.
— Витя, ты не замечал, что счёт как то не так быстро растёт в последнее время? — спросила она однажды за ужином.
— Да ну, показалось тебе. Всё как обычно.
— Может, я неправильно посчитала.
— Конечно неправильно. Ты же не банк, чтобы каждую копейку отслеживать.
Она тогда согласилась, хотя внутри что-то тихо и настойчиво возражало. Бухгалтерский опыт подсказывал ей, что цифры редко ошибаются сами по себе, ошибаются люди, которые их считают, но чаще всего это происходит не случайно.
Она решила проверить банковское приложение внимательнее в следующий раз, когда будет время. Время нашлось только в конце июля, в один из тех редких вечеров, когда Виктор задержался на работе, а она осталась дома одна, разбирая старые квитанции.
Приложение банка открылось привычным жестом, синий экран, знакомый звук уведомления. Она зашла в раздел истории операций по общему счёту, намереваясь просто свериться с итоговой суммой за месяц. И там, среди привычных списаний за коммунальные услуги, продукты и редкие покупки, она увидела нечто, чего прежде не замечала.
Регулярные переводы, дважды в месяц, всегда пятого и двадцатого числа, на счёт с именем Валентина Петровна. Суммы были немаленькими, каждый раз по восемь, а иногда и по десять тысяч рублей.
Ирина сидела на кухне, держа телефон в руках, и смотрела на экран так долго, что подсветка успела погаснуть дважды. Она заново включала телефон, снова открывала историю операций, будто надеясь, что в третий раз цифры окажутся другими.
Восемь тысяч. Десять тысяч. Дважды в месяц. Она быстро прикинула в уме, привычка бухгалтера сработала мгновенно, и получившаяся сумма за год заставила её отложить телефон на стол и просто сидеть, глядя в окно, где во дворе играли соседские дети.
Она встала, налила себе воды, выпила залпом, будто это могло что-то изменить, и снова села за стол. Мысли путались, но одна была особенно настойчивой. Она вспомнила серые макароны, клей для подошвы, отказ от кафе, от парикмахерской, от такси в дождь. Она вспомнила, как гордилась своей дисциплиной, как радовалась каждой сэкономленной сотне рублей, будто это была не жертва, а маленькая победа.
И всё это время из общих денег, которые она берегла с таким усердием, регулярно уходили суммы на счёт свекрови. На чьи-то поездки в санатории, на дорогую косметику, на те самые шёлковые платки, которые Валентина Петровна так любила показывать при встречах.
Ирина открыла историю операций подробнее, начала листать назад, месяц за месяцем. Переводы шли давно, судя по всему, почти с самого начала их соглашения об экономии, может, чуть позже, но не намного. Она листала и чувствовала, как внутри неё что то оседает, медленно, будто пыль после долгой стройки, покрывая всё ровным серым слоем.
Она не заплакала. Ей самой это показалось странным, ведь ситуация была именно такой, в которой женщины обычно плачут. Но слёз не было, было другое чувство, холодное и очень ясное, будто кто то включил в комнате яркий свет после долгих сумерек.
Она достала свою тетрадь, ту самую, в клетку, с аккуратными столбиками расходов за три года, и положила её рядом с телефоном. Сравнила цифры. Разница совпадала почти точно с суммой переводов на счёт свекрови, месяц в месяц, копейка в копейку.
Когда Виктор вернулся домой в тот вечер, она сидела на кухне в той же позе, с телефоном и тетрадью перед собой.
— Что случилось? — спросил он, снимая куртку. — Ты вся белая.
— Сядь, пожалуйста.
Он сел, не понимая ещё, но уже почувствовав неладное по её тону.
— Расскажи мне про переводы твоей маме, — сказала она ровным голосом. — Пятого и двадцатого числа. Восемь, десять тысяч. Уже почти три года.
Он молчал секунд десять, показавшихся ей очень длинными. Потом вздохнул, как человек, которого наконец то поймали за тем, что он давно ждал быть пойманным, и сказал спокойно.
— Ну да. Я ей помогаю.
— Из наших денег. Из тех, что мы откладываем на ипотеку.
— А из каких ещё? Других денег у нас нет, ты же сама всё контролируешь.
Она смотрела на его лицо, спокойное, почти безмятежное, и не узнавала в этом человеке того, с кем три года назад сидела за этим же столом, планируя общее будущее.
— Ты хоть понимаешь, что я всё это время экономила на всём? На еде, на одежде, на себе вообще? Думала, что мы вместе идём к одной цели.
— Мы и идём. Ипотека почти закрыта, разве нет?
— Не в этом дело, Витя. Дело в том, что ты меня обманывал. Три года.
Он снова вздохнул, будто она была неразумным ребёнком, которому нужно объяснить очевидные вещи.
— Ир, ну послушай меня. Мама одна. Ей восемьдесят скоро. Кто ей поможет, если не я? Ты хочешь, чтобы я бросил родную мать без поддержки?
— Я хочу, чтобы ты был честным. Хочу, чтобы ты сказал мне прямо, что часть наших денег идёт не на ипотеку, а на другие цели. Тогда бы я и решала сама, готова ли я на это.
— И что бы ты решила? Отказала бы матери в помощи? Ты же сама скупая, ты бы никогда не дала ей ни копейки.
Слово «скупая» повисло между ними, будто удар, нанесённый исподтишка. Ирина почувствовала, как внутри что то напряглось, туго, до предела, и всё же голос её остался ровным.
— Скупая, значит.
— А кто же ты, если не скупая? Я тебе про мать говорю, а ты про какие то серые макароны вспоминаешь. Она тебе кто, чужой человек?
— Она мне свекровь, Витя. И я относилась к ней с уважением, никогда слова плохого не сказала. Но речь сейчас не о ней. Речь о том, что ты меня обманывал. Систематически. Каждый месяц.
— Я не обманывал, я просто не считал нужным обсуждать с тобой каждую мелочь.
— Десять тысяч дважды в месяц это не мелочь.
Он замолчал, поняв, видимо, что аргумент про мелочь звучит слабо даже для него самого. Потом попробовал зайти с другой стороны.
— Ты всё равно жила нормально. Крыша над головой есть, еда есть. Чего тебе не хватало?
— Мне не хватало, чтобы меня не считали дурой, — сказала она тихо, но твёрдо. — Мне не хватало, чтобы решения о наших общих деньгах принимались вместе, а не за моей спиной.
— Ну хорошо, — сказал он с раздражением, которое уже не пытался скрывать. — Что ты хочешь от меня теперь? Извинений? Пожалуйста, извини, если тебе так важно. Но матери я помогать не перестану, так и знай.
Она посмотрела на него долгим взглядом, будто видела впервые, хотя прожили они вместе больше пятнадцати лет.
— Я и не прошу тебя перестать помогать матери, — сказала она. — Я прошу другого.
— Чего же?
— Чтобы это были твои деньги. А не наши общие. С завтрашнего дня у нас раздельный бюджет.
Он рассмеялся, коротко и нервно, будто она сказала нечто абсурдное.
— Раздельный бюджет? Ир, мы же семья.
— Семья, где один человек три года экономил на всём, а другой тайно тратил общие деньги на другую женщину, пусть даже это его мать. Это не то, что я называю семьёй.
— Ты драматизируешь.
— Может быть. Но решение я уже приняла.
Она встала, подошла к шкафу в коридоре, достала оттуда старую сумку, которую использовала для документов, и начала складывать туда свои бумаги, тетрадь с расходами, паспорт.
— Что ты делаешь? — спросил он, глядя на неё уже без прежней уверенности.
— Завтра иду в банк, разделим счёт. Заберу свою половину.
— Ты серьёзно из за этого уйдёшь из дома?
— Никуда я не ухожу. Квартира наша общая, и я имею на неё такое же право, как и ты. Но деньги теперь будут раздельными. И еда тоже.
Он молчал, глядя на неё то ли с удивлением, то ли с растерянностью, будто до этого момента искренне не верил, что подобный разговор вообще возможен между ними.
— Как это, еда раздельно? Мы же на одной кухне готовим.
— На одной кухне, но каждый на свои деньги. Я больше не собираюсь экономить на серых макаронах, чтобы твоя мама ездила в санаторий.
Она произнесла это без злости, скорее с усталостью человека, который наконец сказал то, что давно должен был сказать, но откладывал из вежливости или из привычки терпеть.
На следующее утро она встала как обычно, приготовила себе кофе, настоящий, не растворимый, который прежде покупала только по большим праздникам, и с удовольствием отметила, как непривычно вкусно он пахнет. Виктор ещё спал, а она уже собиралась на работу, с той же тетрадью в сумке, но теперь эта тетрадь предназначалась только для её собственных расходов.
В банке она провела около часа, объясняя операционистке ситуацию простыми словами, семья, общий счёт, необходимость разделить средства. Молодая девушка за стойкой смотрела на неё с профессиональным сочувствием, помогала заполнить нужные документы, и когда операция была завершена, Ирина почувствовала странное облегчение, будто с плеч сняли тяжёлый рюкзак, который она носила годами, даже не замечая его веса.
Половина накоплений перешла на её личный счёт. Сумма была немаленькой, результат трёх лет экономии, и, глядя на цифры в приложении, Ирина впервые за долгое время подумала не о том, сколько ещё нужно отложить, а о том, что она может себе позволить прямо сейчас.
Вечером того же дня она вернулась домой с пакетами из супермаркета. В пакетах лежала курица, свежие овощи, настоящий сыр, не самый дешёвый, а тот, который нравился ей по вкусу, и маленькая шоколадка, которую она не покупала уже, наверное, года два.
Виктор был дома, сидел на кухне с недовольным видом.
— Ты серьёзно решила довести это до конца? — спросил он, когда она начала выкладывать продукты на стол.
— Абсолютно серьёзно.
— И что мне теперь, самому готовить?
— Ты взрослый человек, Витя. Думаю, справишься.
Она поставила на плиту сковороду, налила немного масла, и через несколько минут кухня наполнилась запахом жареной курицы с чесноком, запахом, которого здесь не было уже очень давно.
Виктор смотрел на это молча, потом встал и открыл холодильник, будто надеясь найти там что то своё. Но в холодильнике стояла только та еда, которую принесла Ирина, аккуратно разложенная по полкам с одной стороны, тогда как другая половина полок оставалась пустой, ожидая, видимо, его собственных покупок.
Он захлопнул дверцу холодильника с лёгким раздражением и вышел из кухни. Ирина продолжала готовить, спокойно, без спешки, наслаждаясь тем, как приятно пахнет свежая зелень, которую она мелко нарезала для салата.
Перед тем как уйти со сборами последних вещей в спальню, где теперь спала в одиночестве на своей половине кровати, она вернулась на кухню с пакетом, который держала до этого в шкафу отдельно. В пакете лежали серые макароны, те самые, что она покупала все эти три года на распродажах в третьем магазине.
Она положила пакет на середину стола, ровно, аккуратно, будто это был какой то особый подарок, и ничего не сказала. Просто вышла из кухни, оставив его наедине с этим молчаливым посланием.
Ночь она провела спокойно, что удивило её саму. Она ждала бессонницы, тяжёлых мыслей, может быть, даже слёз, но вместо этого уснула довольно быстро, а утром проснулась с ощущением какой то новой лёгкости, будто долго несла что то тяжёлое и наконец поставила это на землю.
Следующие дни прошли в непривычной, но приятной рутине. Ирина готовила себе то, что хотела, покупала продукты, которые нравились ей по вкусу, а не только по цене. Она даже позволила себе сходить в парикмахерскую, впервые за два года, и, глядя на своё отражение в зеркале салона, с удивлением обнаружила, что чувствует себя моложе, хотя изменилась лишь стрижка.
— Как вам? — спросила мастер, поворачивая кресло к зеркалу.
— Отлично, — сказала Ирина искренне. — Даже не думала, что так сильно соскучилась по этому.
Виктор в те дни держался отстранённо, готовил себе что то простое, часто покупал полуфабрикаты, которые раньше в их доме были под негласным запретом как слишком дорогое удовольствие. Иногда Ирина слышала, как он разговаривает по телефону с матерью, тише обычного, будто не хотел, чтобы она слышала подробности.
На пятый день после разговора он попытался заговорить с ней снова, за завтраком, когда она пила свой утренний кофе, а он ел кашу быстрого приготовления из пакетика.
— Ир, может, хватит уже дуться, — сказал он, стараясь придать голосу лёгкость. — Я подумал, ты права, наверное, нужно было тебе рассказать раньше про переводы маме.
— Наверное, — согласилась она, не отрываясь от чашки.
— Может, вернёмся к общему счёту? Так же удобнее было, для ипотеки же полезнее.
— Мне сейчас удобнее так, как есть.
— Ну сколько ты будешь это тянуть? Неделю уже.
— Столько, сколько потребуется, — сказала она спокойно и добавила, чуть помолчав. — Знаешь, а мне, оказывается, нравится готовить только на себя. Экономить не приходится, покупаю что хочу.
Он ничего не ответил на это, только поджал губы и вышел из кухни, оставив свою тарелку с недоеденной кашей на столе.
Через неделю, ровно через семь дней после того разговора, о котором Ирина теперь думала как о какой то границе, разделившей её жизнь на до и после, Виктор пришёл домой с работы раньше обычного, с букетом гвоздик, купленных, судя по всему, у метро, недорогих, но всё же букетом.
— Ир, я тут подумал, — начал он, ставя цветы в вазу, которую сам же и нашёл в шкафу. — Может, забудем эту историю. Всё же обошлось, ипотека почти закрыта, живём, в общем то, неплохо.
Ирина посмотрела на цветы, потом на него, и в её взгляде не было ни злости, ни особого удивления, скорее что то похожее на спокойное наблюдение.
— Обошлось для кого, Витя?
— Ну для нас обоих.
— Для тебя, может быть. Ты по прежнему помогаешь маме, и никто тебе не мешает.
— Так и ты вроде живёшь нормально.
— Я живу нормально, потому что сама теперь распоряжаюсь своими деньгами. А не потому что ты изменился.
Он замолчал, не найдя, видимо, сразу что ответить, а она тем временем достала из холодильника кастрюлю с мясным рагу, которое приготовила накануне вечером специально с запасом. Аромат тушёной говядины с морковью и луком разнёсся по кухне, густой, насыщенный, совсем не похожий на скромные ужины прошлых лет.
Она поставила себе тарелку с этим рагу, налила немного бульона, добавила ложку сметаны сверху, сама себе улыбнувшись этой маленькой роскоши.
Потом, не говоря ни слова, она достала из шкафа тот самый пакет с серыми макаронами, тот, что оставила на столе неделю назад и который так и пролежал в холодильнике нетронутым. Она отсыпала небольшую порцию в кастрюльку, отварила, откинула на дуршлаг, разложила по тарелке, и рядом с макаронами поставила бутылку кетчупа, самого простого, дешёвого, из тех, что раньше они покупали, потому что он стоил на пять рублей дешевле других.
— Это тебе, — сказала она, ставя тарелку перед Виктором на стол, ровно и без всякого раздражения в голосе, будто это было самое обычное дело.
Он посмотрел на тарелку, потом на неё, потом снова на тарелку.
— Ты издеваешься?
— Нет, — сказала она спокойно, садясь напротив со своим рагу. — Просто это те же макароны, что я покупала все эти годы, экономя на всём. Мне они, честно говоря, надоели. А ты, я смотрю, привык, вон как хвалил их всегда с луком.
Он молчал, глядя то на свою тарелку с серыми макаронами и бутылкой кетчупа, то на её тарелку с мясным рагу, от которого поднимался пар, наполняя кухню тёплым, домашним запахом.
— Ты специально это делаешь.
— Может быть, — сказала она, отрезая кусочек мяса. — А может, просто готовлю то, что хочу есть. И то, что могу себе позволить на свою зарплату. Ты ведь тоже можешь себе позволить что угодно на свою.
Он взял вилку, покрутил её в руках, но есть не стал, только смотрел на серую массу макарон, поблёскивающую в свете кухонной лампы.
— И долго это будет продолжаться? — спросил он наконец, и в голосе его было уже меньше уверенности, чем в начале разговора.
— Не знаю, — ответила она честно. — Может, всегда. А может, что то изменится. Но не потому, что я снова начну экономить на себе ради чужих санаториев.
Он посмотрел на неё долгим взглядом, будто пытался найти в её лице ту прежнюю женщину, готовую терпеть и приспосабливаться ради общего блага. Но в этом взгляде она уже не искала прощения, не искала прежней покорности, только смотрела на него спокойно, поверх своей тарелки с ароматным рагу.
— Ешь, пока не остыло, — сказала она, кивая на его макароны, и добавила без особой интонации, просто как факт. — Кетчуп рядом, не стесняйся.
