— Андрей, ты можешь объяснить, что происходит со счётом? — Я стояла в коридоре, не сняв пальто, и смотрела на мужа. Он стоял в дверях кухни, прислонившись к косяку, с кружкой в руке, и у него было лицо человека, который давно ждал этого разговора и давно от него уставал.
— Марина, ну давай не сейчас. — Он поднёс кружку к губам, не глядя на меня.
— А когда? — Я положила сумку на тумбочку. Медленно. Потому что руки немного дрожали, и я не хотела, чтобы он это видел. — Завтра? Послезавтра? Или когда останется совсем ноль?
— Там не ноль.
— Там девятьсот восемьдесят тысяч, Андрей. — Я всё-таки сняла пальто и повесила на крючок. Зачем-то тщательно расправила рукав. — Месяц назад было два миллиона четыреста. Значит, пропало полтора миллиона. Почти полтора.
Он поставил кружку на полку у зеркала. Это движение я знала наизусть. Так он делал всегда, когда не знал, что ответить, но уже знал, что отвечать придётся.
— Марина…
— Не надо вот этого, — сказала я тихо. — Не надо «Марина» таким тоном. Просто скажи мне.
В тот момент в коридоре было очень тихо. За окном шумела улица, где-то наверху гремели соседи, и всё это было очень далеко. Я смотрела на мужа и понимала, что ответ уже знаю. Не знаю деталей, не знаю суммы, не знаю, как именно это оформлено в его голове. Но основное я уже понимала.
Андрей провёл рукой по волосам. Выдохнул.
— Мама попросила помочь.
Вот и всё. Три слова. Я их ждала, а всё равно они упали как-то странно. Не больно сразу. Просто тяжело.
Мы прожили вместе девять лет. Я вышла за него замуж в двадцать шесть, он был мне ровесником, оба работали, оба тянули этот быт руками и деньгами. Ипотеку взяли четыре года назад. Я вносила ровно половину, каждый месяц, без разговоров. Счёт был общий. Я думала, я знала, что там происходит.
— Сколько раз? — спросила я.
— Что?
— Сколько раз ты переводил?
Он помолчал.
— Несколько.
— Конкретнее, Андрей.
— Я не помню точно. Раз восемь, наверное. Может, девять.
Я прошла мимо него на кухню. Села на стул. Поставила локти на стол. Я не плакала. У меня просто не было на это сил в тот момент.
На кухне пахло чем-то варёным. Андрей варил картошку, как обычно по воскресеньям. Всё было как обычно. Занавески с маленькими синими квадратами, которые я выбрала три года назад. Магниты на холодильнике из наших поездок. Выщербленная кружка с надписью «Самый лучший», которую подарил кто-то из его коллег. Всё своё, знакомое, и всё одновременно будто чужое.
— На что? — спросила я.
Андрей сел напротив. Он не стал притворяться, что не понял.
— Мама говорила, что трудно. Что Витя не работает, что кредиты…
— Витя, — повторила я. — Витьке тридцать один год, Андрей.
— Я знаю, сколько ему лет.
— И он не работает уже сколько? Два года? Три?
— Это сложная ситуация.
— Нет, — сказала я. — Вот это не сложная ситуация. Взрослый здоровый мужчина не работает и живёт за счёт матери. Это очень простая ситуация. Называется она конкретным словом.
Андрей сжал пальцы. Он не любил, когда я говорила о Вите в таком тоне. Я это знала. И раньше я останавливалась, смягчала, переключала тему. Потому что не хотела конфликта. Потому что у меня были другие приоритеты. Потому что мне казалось, что доверие в браке важнее, чем выяснение отношений по поводу родственников мужа.
Оказалось, это тоже было иллюзией.
— Марина, это моя семья.
— А я кто?
Он не ответил сразу. Пауза была секунды три. Может, пять. Но я их почувствовала каждую.
— Ты моя жена, — сказал он наконец.
— Тогда объясни мне, пожалуйста, почему ты принимаешь решения о наших совместных деньгах без меня. — Я говорила ровно. Это давалось мне с трудом. — Почему ты переводишь полтора миллиона с ипотечного счёта своей матери, не сказав мне ни слова? Это наши деньги, Андрей. Не твои. Не мамины. Наши.
— Я собирался сказать.
— Когда? Когда там ничего не осталось бы?
Он встал. Подошёл к плите, помешал картошку. Спиной ко мне.
— Мама сказала, что отдаст.
— Мама не работает.
— У неё пенсия.
Я посмотрела на его спину. На знакомую клетчатую рубашку, которую он любил носить дома. Я знала эту рубашку так хорошо, что могла бы нарисовать её по памяти.
— Сколько у неё пенсия?
Молчание.
— Андрей.
— Восемнадцать тысяч.
Я ничего не сказала. Просто сидела и смотрела на занавески с синими квадратами. Снаружи кто-то сигналил. Очень длинно и раздражённо.
Полтора миллиона. При восемнадцати тысячах пенсии. Без учёта того, что на эти деньги ещё жить.
Математика была простая. Страшно простая.
Я встала, взяла свою сумку из коридора и пошла в спальню. Мне нужно было побыть одной. Не потому что я хотела плакать. Просто мне нужно было подумать в тишине, пока голова ещё работала.
Наталья Петровна появилась на следующий день. Я не ожидала её так быстро, и это само по себе было красноречиво. Значит, Андрей ей позвонил. Значит, она знала, что я узнала.
Я открыла дверь, и она стояла на пороге в своём сером пальто, с сумкой через плечо, и смотрела на меня с выражением лица, которое я бы назвала «страдальческой готовностью». Она умела делать такое лицо. За девять лет я выучила его наизусть.
— Маринушка, — сказала она.
— Наталья Петровна, — ответила я. — Проходите.
Я впустила её, закрыла дверь. Провела на кухню. Поставила чайник, потому что не знала, куда себя деть, и потому что в этом городе принято поить гостей чаем, даже если гость пришёл за тем, чтобы объяснить тебе, почему твои деньги теперь его деньги.
Наталья Петровна села. Огляделась. Она всегда так делала, когда приходила, будто проверяла, всё ли на своих местах, всё ли соответствует каким-то её внутренним стандартам.
— Андрей позвонил, — сказала она. — Я поняла, что ты расстроена.
— Расстроена, — повторила я. — Интересное слово.
— Марина, я хочу тебе всё объяснить.
— Я вас слушаю.
Чайник загудел. Я достала две кружки, пакетики чая. Руки делали привычное, пока голова ждала.
— Ты же знаешь, как нам тяжело. — Наталья Петровна сложила руки на столе. Она всегда говорила «нам», имея в виду себя и Витю. Будто они были единым организмом. — Витенька никак не может найти себя. Он такой ранимый, ему тяжело в этой системе…
— Наталья Петровна, — сказала я, ставя перед ней кружку. — Я не буду говорить о Вите. Я хочу говорить о деньгах. О полутора миллионах с нашего счёта.
Она вздохнула. Тяжело, с чувством.
— Это временно, Маринушка. Андрей знает, что я верну. Мы договорились.
— Андрей не имел права договариваться без меня. — Я села напротив. — Этот счёт принадлежит нам обоим. Это деньги на погашение ипотеки. Я их зарабатывала.
— Но ведь семья важнее, правда? — Она посмотрела на меня с мягким упрёком. — Когда у близких беда, разве можно считать копейки?
— Это не копейки.
— Ну, Маринушка, деньги же можно заработать. А вот если что-то случится с человеком…
— Что случилось с Витей? — спросила я прямо.
Она замолчала. Потом начала что-то объяснять про давление, про нервы, про то, что врачи говорят одно, а на самом деле всё сложнее. Я слушала. Я давно научилась слушать Наталью Петровну, не вникая в содержание, а отслеживая структуру. Потому что в её рассказах всегда была одна и та же структура. Беда обозначается расплывчато. Необходимость срочной помощи подчёркивается. Конкретные факты отсутствуют. Любое уточнение воспринимается как бессердечие.
— На что конкретно пошли деньги? — спросила я, когда она сделала паузу.
— Ну как же… На жизнь, на врачей…
— Полтора миллиона на жизнь и врачей за несколько месяцев?
— Маринушка, ты не понимаешь, как сейчас всё дорого…
— Понимаю, — сказала я. — Я сама хожу в магазин.
Она поджала губы. Это тоже знакомое движение.
— Значит, тебе жалко помочь семье мужа.
— Мне не жалко помочь. Мне жалко, что меня не спросили.
— Андрей — мой сын. Он имеет право…
— Он имеет право, — согласилась я. — Своими деньгами. А не нашими общими, которые предназначены для нашего общего жилья.
Тишина. Чай в кружках остывал.
Наталья Петровна вдруг изменила тактику. Я почувствовала это по тому, как она расправила плечи и сложила руки иначе.
— Марина, я хочу поговорить с тобой серьёзно. — Она смотрела на меня, и в глазах у неё было что-то, что я раньше принимала за искренность. — Мне тяжело одной. Возраст, здоровье. Витя рядом, но он сам нуждается в поддержке. Я думала… мы думали с Андрюшей… может быть, нам переехать к вам?
Я не сразу поняла, что она сказала. Или поняла, но не сразу согласилась с тем, что поняла правильно.
— Переехать, — повторила я.
— Ну да. Здесь места достаточно. Витенька мог бы…
— Подождите. — Я подняла руку. — Вы говорите о том, чтобы вы и Витя переехали к нам жить?
— Временно, конечно. Пока Витенька не встанет на ноги.
Я посмотрела в окно. За окном был двор, и в этом дворе стояла скамейка, на которой осенью сидели бабушки. Сейчас скамейка была пустая. Голые ветки тополей на фоне серого неба.
Временно. Это слово в исполнении Натальи Петровны означало «навсегда».
— Наталья Петровна, — сказала я тихо. — Этого не будет.
— Почему же?
— Потому что нет.
— Марина, ты бессердечная женщина. — Голос у неё стал другим. Твёрдым, без прежней мягкости. — Я вырастила Андрея, я всю жизнь для семьи, а ты…
— Я не бессердечная, — перебила я. — Я просто не готова жить с людьми, которые тратят мои деньги без спроса.
Она встала. Пальто не снимала, сумка так и осталась на плече. Смотрела на меня сверху вниз.
— Я скажу Андрею, что ты отказываешь семье в помощи.
— Скажите, — согласилась я. — Только скажите ему заодно, что я жду возврата денег.
Она ушла. Хлопнула дверь. Я осталась сидеть с двумя кружками остывшего чая и с ощущением, которое трудно описать одним словом. Не злость. Не обида. Что-то более холодное. Ясность, наверное.
Андрей пришёл вечером. Я слышала, как он снимает обувь в коридоре, как долго там стоит. Потом вошёл на кухню. Я читала книгу, хотя уже несколько минут смотрела в одну строчку.
— Мама позвонила, — сказал он.
— Я не сомневалась.
— Марина, она очень расстроена.
Я закрыла книгу. Медленно, аккуратно положила её на стол.
— Андрей, — сказала я. — Мне нужно, чтобы ты меня услышал. Не маму, не то, что она тебе сказала. Меня.
Он сел. Смотрел на стол.
— Я слушаю.
— Хорошо. — Я сложила руки перед собой. — Я не знаю, как именно принималось решение о переводах. Я не знаю, просила ли мама сразу такую сумму или это накапливалось постепенно. Мне сейчас не так важно это выяснять. Мне важно другое.
Он поднял глаза.
— Мне важно, что ты принимал эти решения без меня. — Я говорила ровно, потому что мне очень важно было, чтобы он слышал слова, а не эмоции. — Девять лет вместе. Четыре года ипотеки. И ты не сказал мне ни разу. Не спросил. Не предупредил. Ты просто брал и переводил.
— Я не думал, что это так серьёзно.
— Полтора миллиона несерьёзно?
— Я думал, что мама скоро вернёт. Что это временно.
— Витеньке тридцать один год, Андрей. — Я снова использовала это слово, и он снова не ответил. — Сколько это будет продолжаться?
— Это моя семья.
— Ты уже говорил это вчера. — Я почувствовала, как в груди что-то натягивается. — И я снова спрошу тебя то же самое. Я кто?
Он не ответил. Смотрел на стол.
— Андрей, — сказала я. — Мне нужно, чтобы ты понял. Я не дам согласия на то, чтобы мама и Витя переехали к нам. Это не обсуждается. И я хочу, чтобы деньги были возвращены. Всё, что можно вернуть. Если это невозможно, я хочу понять, почему, и хочу услышать это от тебя, а не догадываться сама.
— А если я не смогу этого сделать?
Я посмотрела на него. На знакомое лицо с усталыми глазами. Я любила это лицо. Это всё ещё было правдой.
— Тогда нам нужно говорить о другом, — сказала я тихо. — О том, есть ли у нас с тобой вообще брак. Или есть ты, я, и твоя мама, которая стоит между нами и распоряжается тем, что нам вместе принадлежит.
— Это ультиматум?
— Нет. Это вопрос. На который тебе нужно ответить самому себе.
Мы сидели долго. Картошка на плите остыла ещё раз. За окном стемнело окончательно. Где-то далеко шумел город, жил своей жизнью, не зная ни про наш стол, ни про наши полтора миллиона, ни про Витеньку с его нервами.
Потом Андрей встал, вышел из кухни, и я услышала, как он в спальне долго разговаривает по телефону. Голос был тихий, и я не слышала слов. Но по интонации понимала. Это был разговор с матерью. И судя по тому, как долго он длился, мать говорила больше него.
Через три дня Наталья Петровна приехала снова. На этот раз с Витей.
Я открыла дверь и увидела их обоих. Витя был высокий, чуть сутулый, в новой куртке с чужим логотипом, которую я никогда раньше на нём не видела. Он смотрел куда-то в сторону и улыбался неловко, будто его сюда привели помимо воли.
— Маринушка, — начала Наталья Петровна. — Мы приехали поговорить по-хорошему.
— Проходите, — сказала я.
Мы снова оказались на кухне. Витя сел у окна. Взял телефон и начал что-то листать, пока мать устраивалась на стуле и раскладывала перед собой какую-то сумочку. Андрей стоял у стены. Он пришёл с работы час назад и выглядел так, будто не спал несколько ночей. Наверное, не спал.
— Значит, вот как обстоит дело, — начала Наталья Петровна. — Витеньке нужна помощь. Не с деньгами даже. С жильём. У меня квартира маленькая, нам тесно, мне тяжело одной справляться…
— Наталья Петровна, — перебила я. — Я уже сказала вам в прошлый раз. Переезда не будет.
— Но почему? — Она всплеснула руками. — Здесь три комнаты! Одна лишняя!
— Она не лишняя. Это наш кабинет.
— Кабинет важнее родной семьи?
— Это не ваш кабинет, чтобы решать, важен он или нет.
Витя хмыкнул. Не поднял глаз от телефона, просто хмыкнул. Это маленькое движение меня задело больше, чем все слова Натальи Петровны вместе взятые.
— Витя, — сказала я. — У тебя есть что сказать?
Он наконец посмотрел на меня. У него были светлые глаза, как у Андрея, но взгляд был другой. Скользкий какой-то.
— Я тут вообще ни при чём, — сказал он. — Мама хотела поговорить.
— Понятно. — Я повернулась к Наталье Петровне. — Скажите мне одну вещь. На что именно пошли деньги? Конкретно. Не «на жизнь и врачей». Конкретно.
Она молчала.
— Я хочу это знать. Если мои деньги были потрачены на что-то необходимое, я хочу понять это. Но если меня кормят словами о беде, а на самом деле…
— Марина, — сказал Андрей от стены.
— Нет, подожди. — Я не отводила взгляда от свекрови. — Наталья Петровна, скажите мне. Пожалуйста.
Она потрогала сумочку. Потом посмотрела на Витю. Витя снова смотрел в телефон.
— Витеньке нужны были деньги на развитие, — сказала она наконец. — Он занимался инвестициями. Перспективное дело…
Я почувствовала, как что-то во мне встаёт на место. Как последний пазл, который наконец находит своё место, и картинка становится ясной.
— Инвестиции, — повторила я.
— Это называется крипта, — вдруг сказал Витя. — Криптовалюта. Нормальная вещь, между прочим. Просто рынок просел.
— Витя, — тихо сказал Андрей.
— Что — Витя? Мам, ну чего ты мнёшься? Рынок просел, бывает. Скоро отыграется.
Я посмотрела на мужа. Андрей стоял у стены с таким лицом, будто земля у него уходила из-под ног.
— Ты знал? — спросила я.
— Марина…
— Андрей. Ты знал, что деньги идут на крипту Вити?
Пауза. Долгая пауза, которая сама по себе была ответом.
— Не сразу, — сказал он. — Я не сразу понял.
— Но потом понял.
Он ничего не ответил. И это тоже был ответ.
Я встала. Ровно, спокойно. Взяла свою кружку с недопитым чаем и поставила в раковину.
— Наталья Петровна, — сказала я, не оборачиваясь. — Я скажу вам ещё раз, в последний. Деньги должны быть возвращены. Полностью или частями, это не меняет принципа. Переезда не будет. Это окончательно.
— И что будет, если мы не согласны? — спросила она.
Я обернулась. Посмотрела на неё.
— Тогда мы с Андреем будем разговаривать с адвокатом.
В кухне стало очень тихо. Даже Витя убрал телефон.
— Ты серьёзно? — спросил Андрей.
— Совершенно.
Наталья Петровна поджала губы. Потом встала, кивнула Вите, и они пошли к выходу. У двери она обернулась.
— Я не думала, что ты такая, Марина.
— Я тоже о себе многое не знала, — сказала я. — Оказывается, узнаёшь в нужный момент.
Дверь закрылась. Я осталась стоять в коридоре, слушая, как утихают шаги на лестнице.
Ночью я не спала. Лежала и смотрела в потолок, пока Андрей молчал рядом, тоже не спящий, тоже глядя куда-то в темноту. Мы не разговаривали. Иногда самое важное происходит именно в молчании.
Я думала о том, каким был наш первый год. Как мы переезжали в эту квартиру и спорили о том, где поставить диван. Как Андрей однажды ночью собрал мне полку из трёх частей, которые никак не хотели совмещаться, и мы оба смеялись до слёз в два часа ночи. Как первый раз поругались серьёзно и помирились через три дня, и это примирение казалось тогда важнее всего на свете.
Я думала, знала ли я тогда, что так будет. Что однажды я буду лежать рядом с этим человеком и не знать, кто он мне больше. Муж, который любит меня, но предал. Или просто человек, которого я когда-то выбрала и который выбрал другое.
В доверие к близкому человеку вкладываешься медленно. Годами. Каждый день понемногу. А вот разрушается оно очень быстро. Не тогда, когда узнаёшь факт. А когда смотришь человеку в глаза и видишь, что он знал и не сказал. И это даже не предательство в том смысле, в котором про него пишут в книжках. Это что-то меньше и больше одновременно. Это когда человек выбрал что-то другое вместо честности с тобой, и этот выбор был не один раз, а восемь или девять.
Под утро Андрей повернулся ко мне.
— Марина, — сказал он в темноту.
— Да.
— Я не знаю, что сказать тебе.
— Тогда не говори ничего. Пока не придумаешь.
Он замолчал. Потом:
— Я понимаю, что я сделал.
Я не ответила. Это не было жестокостью. Просто иногда понимание надо дать дозреть в тишине.
Утром, уже при свете, он сидел на кухне с телефоном. Я сварила кофе. Поставила перед ним кружку. Он поднял голову.
— Я звонил маме, — сказал он.
Я взяла свою кружку и молча ждала.
— Сказал, что деньги нужно возвращать.
— И что она?
— Что у неё нет денег.
— Это я понимаю.
— Что она продаст что-то…
— Что именно?
Он помолчал.
— Я не знаю. Она сказала, что придумает.
— Андрей, — сказала я. — Мне нужно понять, продолжается ли это. Витя и его крипта.
— Нет. — Он сказал это твёрдо. — Я сказал ей, что больше не буду переводить ничего. Ни рубля.
— Хорошо.
— Она повесила трубку.
— Бывает.
— Марина, она моя мать.
— Я знаю, что она твоя мать. — Я поставила кружку. — Андрей, я не прошу тебя отказаться от матери. Я прошу тебя перестать принимать решения за нас двоих. Это разные вещи.
— Я понимаю разницу.
— Тогда покажи мне это. Не словами. Действиями.
Он кивнул. Смотрел на кофе.
— А переезд…
— Нет, — сказала я просто.
— Я понял.
— Хорошо.
Мы пили кофе молча. За окном был серый день, такой же серый, как все предыдущие. Но что-то в этом молчании было уже немного другим. Не лёгким. Не примирённым. Но честным. И это было кое-что.
Неделю спустя Наталья Петровна позвонила мне сама. Не Андрею, мне. Это было неожиданно. Я смотрела на экран, где светилось её имя, и думала, брать или нет. Взяла.
— Марина, — сказала она. — Мне нужно тебе кое-что сказать.
— Говорите.
Пауза. Долгая, неловкая.
— Витя продал машину. Свою «Сферу» продал. — Голос у неё был другой, без прежней твёрдости. Просто голос немолодой усталой женщины. — Там вышло триста тысяч. Я переведу на ваш счёт.
Я молчала.
— Марина, ты слышишь?
— Слышу. Спасибо.
— Остальное… — Она запнулась. — Я не знаю, как отдать сразу. Но я постараюсь.
— Хорошо, Наталья Петровна.
— Марина. — Снова пауза. — Ты правда думала об адвокате?
— Да.
Тишина. Потом что-то похожее на вздох.
— Я не думала, что ты на это способна.
— Я тоже не думала, — сказала я. — Жизнь учит.
Она повесила трубку.
Я сидела с телефоном в руке и думала о машине. Витя продал машину. Это была его «Сфера», новая, куплена год назад. Я видела её однажды, когда приезжала к свекрови. Белая, блестящая, явно недешёвая. Интересно, на чьи деньги она была куплена. Я не стала думать об этом дальше.
Триста тысяч из полутора миллионов. Это был не возврат. Это было начало. Может быть, начало чего-то, что когда-нибудь станет возвратом. А может быть, просто жест, который закрывал самую очевидную брешь.
Я позвонила Андрею.
— Мама переведёт триста тысяч, — сказала я. — Витя продал машину.
Долгая пауза.
— Хорошо, — сказал он наконец. Голос был ровный, но я слышала за ним что-то. Облегчение? Или усталость? Трудно было сказать.
— Это не всё, — сказала я.
— Я знаю.
— Просто чтобы мы с тобой понимали одинаково.
— Мы понимаем одинаково, Марина.
Я посмотрела в окно. День к вечеру немного прояснился. Редкое для той осени солнце задело краешком крышу соседнего дома.
— Хорошо, — сказала я. — Тогда до вечера.
— До вечера.
Прошло несколько недель. Потом ещё несколько. Я не вела счёт специально, но чувствовала, как время ложится слоями. Каждый день немного другой, немного тяжелее или немного легче предыдущего. Жить рядом с человеком, которому ты больше не веришь так, как верила раньше, это особое умение. Надо учиться заново смотреть на него. Не с прежней слепотой и не с постоянным подозрением. Просто, наверное, с открытыми глазами.
Андрей изменился. Не резко, не в один день. Постепенно. Он перестал брать телефон и уходить с ним в другую комнату. Стал говорить о деньгах прямо, без обходных манёвров. Один раз сам поднял тему маминого звонка и пересказал разговор слово в слово, хотя я не спрашивала.
Наталья Петровна звонила Андрею иногда. По маминым делам, по бытовым вопросам. Я знала об этих звонках. Не потому что следила. Просто Андрей сам говорил. Это было странно и непривычно, как будто он учился новому языку, в котором слова имеют только одно значение.
Витя не звонил никому. По крайней мере, Андрей о нём не говорил. Я не спрашивала.
Однажды вечером я нашла в почте письмо от банка. Пополнение счёта. Наталья Петровна перевела ещё сто пятьдесят тысяч. Я просто приняла это к сведению, никак особенно не отреагировала внутри. Может быть, потому что финансовая сторона перестала быть самой главной. Или потому что я устала ждать, когда именно почувствую что-то конкретное.
С деньгами в браке всё всегда не про деньги. Я знала это умом, но только сейчас по-настоящему это прочувствовала. Деньги были про доверие. Про то, считает ли тебя человек равным. Про то, есть ли у вас вообще общее пространство, или ты живёшь в его пространстве на правах гостя, который должен быть благодарен и не задавать лишних вопросов.
Я думала об этом долго. Особенно поздно ночью, когда Андрей спал, а я лежала и слушала тишину квартиры.
Мы не говорили о прощении. Это слово вообще ни разу не прозвучало вслух. Я не была уверена, что оно правильное для того, что происходит. Прощение, как мне кажется, это когда ты решаешь отпустить что-то. А я пока ещё не решила. Я просто жила рядом с этим, как живут рядом с чем-то, что изменило тебя, и ждала, когда станет понятнее.
Полгода спустя был март. Длинный, мокрый, с липким снегом по утрам и холодным дождём к вечеру.
На ипотечном счёте было уже один миллион двести тысяч. Это не полтора миллиона, которые ушли. Но это почти вдвое больше, чем было в самой нижней точке. Наталья Петровна переводила небольшими суммами, нерегулярно. Андрей не просил её каждый раз. Она делала сама.
Витя, насколько я знала, нашёл какую-то работу. Не постоянную, по словам Андрея, но всё же. Это был уже его выбор, и меня он не касался.
Мы с Андреем по-прежнему жили вместе. Это не было само собой разумеющимся, я это знала. Это было решением, которое я принимала не один раз, а много раз. Иногда каждый день заново.
В конце марта мы впервые за несколько месяцев поехали куда-то вместе. Не в отпуск, просто на выходные, в небольшой городок в трёх часах езды. Там был старый монастырь, который я давно хотела посмотреть, и маленькие деревянные дома вдоль реки. Ничего особенного. Просто поехали.
В субботу вечером мы сидели в небольшом кафе с деревянными стенами и запахом сосны и какого-то домашнего теста. Андрей пил чай, я смотрела в окно. За окном шёл мокрый снег, и в свете фонарей он выглядел почти красиво.
— Марина, — сказал он.
— Да.
— Я хочу, чтобы ты знала одну вещь.
Я повернулась к нему. У него было серьёзное лицо, без улыбки, без привычного мягкого выражения, которое он обычно носил в спокойные моменты.
— Я не жалею о маме. — Он сделал паузу. — Она моя мать, я её люблю. Но я жалею о том, что делал. Не потому что ты потребовала. Потому что это было неправильно. Не по отношению к тебе даже. Просто неправильно само по себе.
Я молчала, ждала.
— Я не знаю, что мне теперь с этим делать, — продолжил он. — Я не знаю, как это исправить так, чтобы ты снова… — Он запнулся. — Я просто хотел, чтобы ты знала.
— Хорошо, — сказала я.
— Это всё, что ты скажешь?
Я посмотрела на него. На лицо, которое знала лучше всех других лиц на свете. На эти светлые усталые глаза.
— Андрей, — сказала я. — Я не знаю, что я сейчас чувствую к тебе. — Это была правда, и мне было важно её сказать. — Я не чувствую того же, что раньше. Может быть, со временем почувствую. Может быть, нет. Я не знаю.
— Честно.
— Я стараюсь.
Он кивнул. Взял кружку.
— А что ты чувствуешь? Если не то же, что раньше. Что именно?
Я подумала. Снег за окном всё шёл, тихий и равнодушный.
— Я чувствую, что смотрю на тебя. — Я искала слова. — Не так, как раньше. Раньше я смотрела и видела то, во что верила. Теперь смотрю и вижу тебя. Настоящего. Со всем, что есть.
— Это лучше или хуже?
— Я не знаю ещё.
За соседним столиком смеялись двое. Им было лет по двадцать, они говорили быстро и перебивали друг друга. Молодые совсем. У них всё было ещё впереди. Всё то, что они пока принимают как само собой разумеющееся.
— Ты думала о разводе? — спросил Андрей. — По-настоящему думала?
— Да, — сказала я.
— И?
— И я пока здесь.
Он посмотрел на меня. Потом отвёл взгляд в окно.
— Это ответ? — спросил он тихо.
— Это то, что есть, — ответила я. — Пока это то, что есть.
Снег за окном всё не прекращался. Мокрый, мартовский, пахнущий весной и одновременно ещё зимой. Такой, который не знаешь точно, последний это или впереди ещё будет. Андрей держал кружку двумя руками, смотрел в окно. Я смотрела туда же.
Мы сидели так долго. Без слов. Просто рядом, каждый со своим.
И я не знала, что будет дальше. Это было, пожалуй, самым честным чувством за все эти месяцы. Не знала, и не притворялась, что знаю.
