— Ты уже риелтора привела? — спросила она, глядя на незнакомого мужчину с папкой, который стоял у окна и что-то фотографировал на телефон.
— Ну а что тянуть, Ань? — Елена всплеснула руками, звякнув браслетами. — Квартиру продавать надо, деньги нужны, время идёт!
— Я тебя не спрашивала про время. Я спросила, кто его сюда позвал.
— Я позвала! Имею право, между прочим, я тоже наследница!
Риелтор, молодой мужчина в мятой рубашке, неловко кашлянул и отошёл к окну, делая вид, что рассматривает вид на двор.
— Уйдите, пожалуйста, — сказала ему Анна ровным голосом. — Мы ещё не готовы никого сюда пускать.
— Да сиди ты! — крикнула Елена риелтору, но тот уже пятился к двери, бормоча что-то про перезвонить позже.
Дверь закрылась. В прихожей заскрипел старый паркет под его шагами, тот самый паркет, который скрипел здесь всегда, сколько Анна себя помнила.
— Вот зачем ты так? — Елена развернулась к сестре, глаза у неё были мокрые, но злые. — Он уже готов был оценку сделать, а ты его выгнала!
— Мы даже вещи не разобрали, Лена. Бабушки два месяца как не стало, а ты уже с риелтором ходишь.
— А что тянуть? Кому легче станет, если мы тут месяц просидим над старым хламом?
Анна промолчала. Она сняла куртку, повесила её на спинку стула у кухонного стола, того самого, за которым бабушка когда то раскладывала пасьянс по вечерам.
Квартира была большая, сталинская, с высокими потолками и лепниной в углах, потемневшей от времени. В прихожей пахло старой бумагой и чем то ещё, чем пахнут квартиры, где долго жил один и тот же человек.
— Я тебе так скажу, — Елена села на диван, накрытый выцветшим пледом, и вытащила из сумки телефон. — Риелтор сказал, что за такую квартиру, без ремонта, с такой начинкой, красная цена восемь миллионов. Максимум.
— А рыночная сколько?
— Ну какая рыночная, Ань, ты не понимаешь! Тут ремонт нужен, тут всё старое, окна деревянные, трубы советские…
— Рыночная сколько, я спросила.
Елена поджала губы.
— Двенадцать, может, тринадцать. Но кто её будет ремонтировать за такие деньги покупать…
— Вот и продадим за двенадцать.
— Да кто её купит за двенадцать в таком состоянии! Ты вообще жизни не знаешь, ты всё в своих отчётах сидишь!
Анна прошла на кухню, включила чайник. Руки у неё немного дрожали, но голос оставался спокойным, она давно научилась держать голос отдельно от рук.
— Значит, найдём того, кто даст двенадцать. Не хочет один, найдётся другой.
— Ты специально тормозишь! — голос Елены взлетел на октаву. — Тебе что, спешить некуда? А мне деньги нужны сейчас, понимаешь, сейчас!
— Понимаю.
— Ничего ты не понимаешь!
Чайник зашумел, закипая. Анна стояла к сестре спиной и смотрела в окно, на серую стену соседнего дома, где кто то повесил бельё сушиться, несмотря на осень.
— И вот ещё что, — сказала Елена уже тише, но с той особенной интонацией, которая у неё всегда предшествовала главному. — Я тут подумала. Раз я за бабушкой ухаживала все эти годы, было бы справедливо, если раздел будет не пополам.
Анна медленно повернулась.
— А какой раздел ты предлагаешь?
— Ну… семьдесят на тридцать. В мою пользу.
Чайник щёлкнул, выключаясь. В наступившей тишине было слышно, как за стеной у соседей работает телевизор.
— Семьдесят процентов, — повторила Анна. — Ты серьёзно?
— А что тут такого? Я к ней каждую неделю ездила, я с ней сидела, я лекарства ей покупала!
— Каждую неделю, — Анна усмехнулась одними уголками губ. — Это интересно, я не знала.
— Вот именно, ты много чего не знала, тебя тут вечно не было!
Анна взяла с полки две чашки, поставила их на стол. Движения у неё были аккуратные, привычные, будто она делала это тысячу раз в этой самой кухне.
— Присядь, — сказала она. — Разберёмся спокойно.
— Мне некогда рассиживаться, у меня Игорь дома, у него дела, ему нужно…
— Присядь, Лена.
Что то в голосе сестры заставило Елену послушаться. Она села, но продолжала теребить ремешок сумки, будто искала в этом жесте опору.
Они начали разбирать вещи в среду, ровно через два месяца после того, как Веры Павловны не стало. Так решила Анна, дать время, не спешить, не тревожить память лишний раз. Елена рвалась начать сразу, ещё до того как всё случилось, будто боялась, что квартира куда то денется.
Комнаты в квартире были заставлены вещами так, как бывает заставлена жизнь одного человека, если он прожил в одном месте больше пятидесяти лет. Шкафы с бельём, аккуратно сложенным и переложенным лавандовыми мешочками. Полки с книгами, многие из которых были подписаны чужим, довоенным ещё почерком. Комод с фотографиями в рамках, где молодая Вера Павловна в строгом костюме стояла у станка на фабрике.
— Тут же всё выбрасывать можно, — сказала Елена, роясь в ящике с постельным бельём. — Кому нужны эти простыни, они же советские ещё.
— Не выбрасывай пока ничего. Складывай отдельно.
— Да зачем отдельно, кто их заберёт то?
— Я заберу.
Елена фыркнула, но спорить не стала. Она вообще редко спорила по мелочам, берегла силы для главного.
В большой комнате, у окна, стояла швейная машинка. Старая, чёрная, с золотыми узорами на боку станины, встроенная в тумбу из тёмного дерева. Крышка была закрыта, и на ней лежала вязаная салфетка, потемневшая от времени.
Анна подошла к машинке первой. Провела рукой по крышке, стёрла пыль пальцем.
— Помнишь, как она нас учила шить? — спросила она, не оборачиваясь.
— Смутно, — Елена не отрывалась от своего ящика. — Я больше помню, как она ругалась, если что то криво выходило.
— Она не ругалась. Она объясняла заново.
— Ну, тебе, может, объясняла. Мне казалось, что ругалась.
Анна подняла крышку. Машинка блестела чёрным лаком, будто её протирали каждый день. На игольной пластине лежала иголка, воткнутая в маленькую подушечку для булавок, вышитую крестиком.
— Она на ней до последнего года шила, — сказала Анна. — Я приезжала, а у неё то занавески новые, то наволочки перешиты.
— Да ладно, зрение у неё уже слабое было в последнее время.
— Слабое, но руки помнили. Она говорила, что руки за неё видят.
Елена наконец подняла голову от ящика и посмотрела на машинку через комнату.
— Слушай, а машинка то, наверное, антикварная. Может, дорого стоит?
— Может быть.
— Надо узнать, сколько такие продают. Может, отдельно продать, до квартиры ещё.
Анна закрыла крышку, аккуратно расправив салфетку сверху.
— Она никуда не пойдёт, пока мы всё не разберём.
— Да я же не сейчас, я говорю, надо узнать…
— Лена.
— Что Лена, что сразу Лена, я же по делу говорю!
Анна ничего не ответила, просто отошла к окну и стала смотреть на улицу. Внизу, во дворе, старик выгуливал собаку, и Анна вдруг вспомнила, как бабушка точно так же выгуливала свою болонку много лет назад, ещё когда была здорова и крепка, ещё до того как всё изменилось.
Про операцию Анна не думала уже давно. Точнее, старалась не думать, потому что каждый раз, когда воспоминание всплывало, к нему цеплялась и вся та усталость, которую она тогда носила месяцами, не показывая никому.
Это было восемь лет назад. Врачи тогда сказали, что сердце у Веры Павловны износилось, что нужна операция, и что без неё бабушка не протянет и полугода.
Анна помнила тот разговор с хирургом в узком коридоре больницы, помнила, как он говорил быстро, привычно, глядя куда то мимо неё, и как она вслушивалась в каждое слово, будто от того, поймёт ли она его правильно, зависела вся дальнейшая жизнь.
Тогда она взяла отпуск за свой счёт. На работе, где она много лет вела бухгалтерию небольшой строительной фирмы, к этому отнеслись с пониманием, но денег никто не доплачивал.
Хирурга искала через знакомую, с которой когда то вместе работала. Та вывела на кардиохирурга в областной больнице, хорошего специалиста, но очередь была на месяцы вперёд.
Пришлось договариваться. Не через взятку, Анна этого не любила и не умела, но через разговоры, через объяснения, через настойчивость, которая у неё внутри была куда сильнее, чем это могло показаться со стороны.
Все эти детали давно стёрлись, остались общими пятнами памяти. Но одно она помнила отчётливо: как звонила сестре в тот вечер, когда операцию наконец назначили.
— Лен, тут срочно нужно, я одна не справлюсь с деньгами, там на лекарства после операции ещё уйдёт…
— Ань, ну ты же знаешь, мы сейчас в Турции, тут всё оплачено уже, путёвка невозвратная…
— Я не зову тебя лететь. Я прошу денег.
— Да у нас с этим сейчас туго, у Игоря дело подвисло…
Тогда Елена прислала короткое сообщение уже с моря, что то вроде «держись, я мысленно с вами», и больше писем не было почти месяц.
Анна тогда не злилась, точнее, старалась не злиться, потому что злость забирала силы, а сил и так было мало. Она просто делала то, что нужно было делать.
В больнице она дежурила по ночам, потому что своя нянечка стоила денег, которых не хватало, а бабушке было страшно одной, особенно в первые дни после операции.
Она приносила еду в судочках, специальную, диетическую, готовила сама вечерами, после того как приходила с дежурства домой.
Сын её, Дима, тогда ещё жил с ней, только собирался уезжать на Север, и он помнил ту зиму, когда мать почти не спала, но никогда не жаловалась вслух.
— Мам, ты бы отдохнула, — говорил он тогда, глядя, как она снова собирает сумку с судочками.
— Отдохну потом, — отвечала она.
Потом наступило, но уже спустя долгие месяцы, когда бабушка окрепла и снова начала сама выходить на балкон поливать цветы.
Елена тогда приехала уже к выписке, привезла цветы и коробку конфет, обняла бабушку, всплакнула у её кровати.
— Слава богу, всё позади, — сказала она тогда, и в её голосе была искренняя радость, Анна это признавала, Елена действительно радовалась, что бабушка жива.
Но радость эта была лёгкой, потому что за ней не стояло ни бессонных ночей, ни разговоров с врачами, ни того особого страха, который живёт в теле, когда ты каждый день ждёшь звонка из больницы.
— Ты чего застыла? — голос Елены вернул Анну в настоящее.
— Так, задумалась.
— О чём?
— Ни о чём. Давай книги разбирать.
Они перешли к книжному шкафу. Книги стояли плотными рядами, некоторые с потрёпанными корешками, некоторые почти новые, купленные, видимо, в последние годы, когда Вера Павловна ещё выбиралась на рынок за букинистикой.
— О, смотри, тут открытки какие то, — Елена вытащила из за книг связку старых поздравительных карточек. — Наши, наверное, детские.
Анна взяла одну открытку, повертела в руках. На ней детским почерком было выведено «Дорогая бабуля с 8 марта».
— Это я писала, — сказала она. — Мне лет семь было, наверное.
— А это моя, смотри, тут заяц нарисован криво так.
Они листали открытки молча какое то время, и в этой тишине конфликт как будто отступил, спрятался за спины, дав место чему то более простому и тёплому.
— Помнишь, как она нас на дачу возила? — спросила Елена вдруг совсем другим голосом, тихим, почти детским.
— Помню. Электричкой ещё, с пересадкой.
— А смородину заставляла собирать, целые тазы.
— И варенье потом варила прямо в саду, на керогазе.
Елена улыбнулась, и в этой улыбке на секунду промелькнула та девочка, которой она когда то была, до всех долгов, до крика, до жажды всё поделить поровну и даже больше.
Но секунда прошла, и Елена снова взялась за коробки, теперь уже деловито, будто устыдившись своей мягкости.
— Ладно, открытки в сторону, надо на антиквариат посмотреть, там в серванте посуда какая то, может, фарфор дорогой.
Момент тепла растворился так же быстро, как появился, и Анна снова почувствовала ту же тянущую усталость, что и в начале дня.
Прошло два дня. Они встречались после работы, у обеих оставались ещё дела, и разбор шёл медленно, урывками, вечер за вечером.
На третий вечер Елена пришла позже обычного, с накрашенными яркими глазами и в новом плаще, который явно стоил недёшево для семьи, у которой, по её же словам, было туго с деньгами.
— Ты чего опоздала?
— С риелтором опять созванивалась, он говорит, надо решение принимать быстро, а то рынок сейчас так себе, цены падают.
— Опять с риелтором.
— А что мне, молчать, пока ты тут вечность будешь всё это перебирать?
Анна отложила стопку постельного белья, которую сортировала, и посмотрела на сестру прямо.
— Лена, объясни мне ещё раз, почему семьдесят на тридцать.
— Я же говорила, я за ней ухаживала!
— Как именно ухаживала?
— Ну… я звонила ей часто, узнавала, как дела.
— Звонки это не уход, Лена.
— А что тогда уход по твоему? — Елена скрестила руки на груди, глаза у неё начали блестеть, готовясь к слезам. — Я не могла каждый день приезжать, у меня своя семья, свои дела!
— У меня тоже была своя семья и свои дела. Но когда её оперировали, я была здесь.
Что то в тоне Анны заставило Елену замолчать на секунду.
— Ты сейчас про что?
— Про операцию. Восемь лет назад.
— Ну и что операция? Я тоже переживала!
— Ты была в Турции, Лена.
Наступила пауза, долгая, неудобная, в которой было слышно только тиканье старых напольных часов в углу комнаты, единственных вещей в квартире, которые до сих пор шли верно.
— Это было давно, — сказала наконец Елена, но голос у неё дрогнул. — И я не могла всё бросить, путёвка была оплачена, мы с Игорем…
— Я не упрекаю. Я просто напоминаю, кто где был.
— А что я, виновата, что не всегда могла приезжать? У меня свои обстоятельства были!
— Обстоятельства у всех были.
Елена резко встала, задела коленом край стола, чашка звякнула, но не упала.
— Знаешь что, Ань, ты всегда так делаешь. Выставляешь себя святой, а меня виноватой!
— Я никого не выставляю. Я говорю факты.
— Твои факты, а не мои! У тебя своя правда, у меня своя!
Анна посмотрела на сестру долгим взглядом, тем самым, каким смотрела на неудобных клиентов на работе, когда те пытались подделать цифры в отчётах.
— Правда, Лена, обычно одна. Просто не всем удобно её признавать.
Тема наследства между сёстрами редко решается легко, Анна это знала не понаслышке, слышала от подруг похожие истории, читала в интернете, как делят квартиры после смерти родственников, как ссорятся из за каждой ложки, каждой картины на стене. Она никогда не думала, что окажется в такой же ситуации сама.
Вечер закончился холодно. Елена ушла, хлопнув дверью так, что задребезжали стёкла в старом буфете.
Анна осталась одна в квартире. Она прошла по комнатам, включая свет то тут, то там, разгоняя густые вечерние тени.
В спальне бабушки, на прикроватной тумбочке, всё ещё стояли очки в футляре и лежала книга с закладкой на середине. Анна взяла книгу, посмотрела на страницу, где остановилось чтение.
Роман про какую то далёкую страну, про путешествие, которое бабушка, наверное, никогда не совершит теперь. Точнее, уже никогда.
Анна села на край кровати, застеленной тем же покрывалом, что и всегда, с крупными цветами по бежевому фону. Комната пахла лавандой и ещё чем то неуловимым, что можно было бы назвать просто домом.
— Ну вот и всё, бабуль, — сказала она вслух, тихо, не ожидая ответа. — Разбираем твои вещи.
Она посидела так минут десять, в тишине, нарушаемой только тиканьем часов из другой комнаты.
Потом встала, аккуратно поправила покрывало, будто боялась его смять, и вышла, выключив свет.
Дома у себя, в своей квартире на другом конце города, она набрала номер сына. Гудки шли долго, потом раздался его голос, слегка искажённый расстоянием и связью.
— Мам, привет, как вы там?
— Разбираем помаленьку. С Леной опять поспорили.
— Из за чего на этот раз?
— Она хочет семьдесят процентов от продажи. Говорит, за бабушкой ухаживала.
На другом конце помолчали.
— Мам, ты же знаешь правду. Не позволяй ей себя продавить.
— Не позволю.
— Как здоровье у тебя, спишь нормально?
— Нормально, Дим. Не переживай.
Они поговорили ещё немного, о погоде на Севере, о работе, о том, что он собирается прилететь на новогодние праздники, если получится взять отпуск.
Положив трубку, Анна ещё долго сидела в кресле, глядя в тёмное окно, за которым не было видно ничего, кроме отражения собственной лампы.
На следующей неделе разбор продолжился. Теперь они взялись за кухню, за посуду, за старые чемоданы, которые хранились на антресолях с незапамятных времён.
— Смотри, тут какой то альбом, — Елена достала из чемодана толстую папку с фотографиями. — Старые совсем.
Они сели на пол, прямо на выцветший ковёр, и стали листать альбом вдвоём, впервые за много дней не споря, а разглядывая чёрно белые снимки.
На одной фотографии молодая Вера Павловна стояла у станка, среди рулонов ткани, с строгим и сосредоточенным лицом.
— Это она на фабрике, — сказала Анна. — Она же технологом там работала, помнишь, рассказывала.
— Помню, она гордилась этим очень.
— Говорила, что её модели тогда по всему союзу шили.
На следующей странице была фотография свадьбы бабушки, ещё довоенной по виду, с дедушкой, которого ни Анна, ни Елена не застали живым.
— А деда я вообще не помню, — сказала Елена. — Он же умер, когда мне года не было.
— Умер, да. Бабушка потом одна нас всех и подняла, считай.
Они листали дальше, и на одной из последних страниц наткнулись на фотографию, где две маленькие девочки, лет пяти и десяти, сидели за той самой швейной машинкой, которая до сих пор стояла в большой комнате.
— Это же мы, — прошептала Елена.
— Мы. Бабушка нас учила тогда шить платьица для кукол.
Елена долго смотрела на снимок, и что то в её лице смягчилось, стало моложе.
— Знаешь, — сказала она вдруг, — я иногда думаю, что мы могли бы быть ближе. Если бы жизнь по другому сложилась.
— Могли бы, — согласилась Анна. — Но жизнь сложилась так.
— Ты меня всё равно винишь, я же вижу.
— Я не виню. Я помню.
— Это разные вещи, между прочим.
— Разные, — Анна закрыла альбом. — Но иногда одно от другого не отличить.
Они помолчали, сидя на полу среди разбросанных фотографий, и в этой тишине было что то честное, впервые за много дней без крика и без слёз напоказ.
Но перемирие длилось недолго.
— Слушай, — сказала Елена, поднимаясь с пола и отряхивая колени, — а насчёт денег ты подумала? Ну про раздел.
Анна закрыла глаза на секунду, будто собираясь с силами.
— Подумала.
— И как?
— Пополам, Лена. Как по закону положено.
— Да какой закон, мы же родные, можем и по справедливости!
— По закону и есть справедливость. Мы обе внучки, обе наследницы первой очереди после мамы.
— Но я же вкладывалась больше!
— В чём именно, Лена? Ты можешь назвать конкретно?
Елена замялась, глаза её забегали.
— Ну… я же ездила к ней, я лекарства покупала иногда, я…
— Иногда, — повторила Анна. — А я не иногда. Я каждую неделю, восемь лет подряд, после той операции. Каждую неделю, Лена, ты понимаешь, что это значит?
— Ну и что, у тебя своей жизни не было, что ли?
Это прозвучало так резко, так неожиданно грубо, что даже сама Елена, кажется, смутилась своих слов.
— Была, — тихо сказала Анна. — И есть. Просто у меня хватало на неё сил ещё и на бабушку. У тебя, видимо, не хватало.
— Ты специально меня выставляешь плохой!
— Я никого не выставляю. Ты сама себя выставляешь, когда говоришь про семьдесят процентов.
Слёзы у Елены появились быстро, как всегда, будто она умела вызывать их по требованию.
— Ты жестокая, Ань! Ты никогда меня не понимала!
— Может быть, — Анна встала, отряхнула юбку. — Но я всегда была здесь. А ты нет.
В комнате повисла тишина, тяжёлая, почти физическая. За окном начинало темнеть, и лепнина на потолке отбрасывала причудливые тени в свете единственной включённой лампы.
Ключевой конфликт из за квартиры, о котором Анна читала раньше только в чужих историях про несправедливость в семье, теперь разворачивался прямо перед ней, в её собственной жизни, с её собственной сестрой.
Прошло ещё несколько дней относительного молчания. Сёстры обменивались короткими сообщениями по поводу практических вопросов, но встречаться избегали.
Потом Елена позвонила сама, голос звучал деловито, без прежней истерики.
— Ань, я тут подумала. Давай хотя бы шестьдесят на сорок.
— Пополам, Лена.
— Ну ты упрямая какая!
— Пополам. Это моё последнее слово.
На том конце помолчали, потом раздался вздох, длинный, театральный, как всегда у Елены.
— Ладно. Приезжай завтра, доразберём оставшееся. Хочу закончить уже это всё.
— Хорошо. Завтра.
На следующий день Анна приехала раньше назначенного времени, ей хотелось побыть в квартире одной хотя бы немного, до того как начнётся очередной раунд споров.
Она прошлась по опустевшим уже наполовину комнатам. Многие вещи были уже разобраны, часть сложена в коробки для благотворительности, часть отложена на память, часть, увы, просто на выброс.
Швейная машинка стояла на прежнем месте, у окна, накрытая всё той же вязаной салфеткой. Анна подошла к ней, провела рукой по крышке.
Она вспомнила, как в детстве садилась рядом с бабушкой на маленькую скамеечку и смотрела, как та шьёт, как ловко пальцы направляют ткань под иголкой, как машинка стрекочет ровно и уверенно.
— Учись, Анюта, — говорила тогда бабушка. — Руки должны уметь что то делать. Это никогда не подведёт.
Анна открыла крышку тумбы, в которой хранились катушки ниток, разложенные по цветам, старые ножницы, наперсток, потемневший от времени.
Внутри тумбы, под откидной полкой, был небольшой отсек, который Анна помнила ещё с детства, там бабушка хранила лоскутки для заплаток и старые пуговицы в жестяной банке из под чая.
Она хотела просто вынуть банку с пуговицами, чтобы разобрать позже, но рука наткнулась на что то ещё, плотное, завёрнутое в отдельную ткань, задвинутое глубже, за полку.
Анна нахмурилась, вытащила свёрток. Это был кусок плотной хлопковой ткани, аккуратно сложенной несколько раз, будто специально, чтобы что то спрятать.
Она развернула ткань прямо там, стоя на коленях перед машинкой.
Внутри лежал конверт, пожелтевший от времени, но целый, аккуратно заклеенный. На нём бабушкиным ровным почерком, тем самым, каким были подписаны старые открытки, было написано: «Завещание».
Сердце у Анны застучало быстрее, но руки, как ни странно, оставались твёрдыми. Она осторожно вскрыла конверт.
Внутри был документ, написанный от руки, заверенный печатью и подписью нотариуса, с датой пятилетней давности.
Анна начала читать, и с каждой строчкой понимала, что держит в руках нечто, что полностью меняет всё, что происходило в этой квартире последние недели.
В документе говорилось, что Вера Павловна Соколова, находясь в здравом уме и твёрдой памяти, завещает всё принадлежащее ей имущество, включая квартиру и всё её содержимое, своей внучке Анне.
Была отдельная строка, написанная тем же почерком, чуть более неровным, будто бабушка писала её с волнением: «Прошу Анну не держать зла на Лену. Она другая, но она тоже моя внучка. Пусть Анна решит сама, как быть по совести».
Анна долго сидела на полу, держа документ в руках, не в силах пошевелиться. За окном послышался звук подъезжающей машины, и она поняла, что это, скорее всего, приехала Елена.
Хлопнула дверь подъезда, потом послышались шаги на лестнице, потом ключ в замке.
— Ань, ты уже тут? — голос Елены раздался из прихожей, бодрый, деловой. — Я тебе говорю, риелтор новый нашёлся, обещает быстро продать, без всякой волокиты…
Елена вошла в комнату и осеклась, увидев сестру, сидящую на полу с бумагой в руках.
— Ты чего там сидишь? Что это у тебя?
Анна медленно поднялась, документ держала перед собой.
— Это завещание, Лена. Бабушкино.
— Какое завещание, откуда?
— Оно было спрятано в машинке. В тайнике.
Елена подошла ближе, лицо у неё побледнело, потом резко покраснело.
— Дай сюда, — она попыталась выхватить бумагу, но Анна отступила на шаг.
— Прочитай сама, но не рви.
Елена выхватила документ, начала читать, беззвучно шевеля губами. С каждой строчкой её лицо менялось, от растерянности к недоверию, потом к откровенной злости.
— Это подделка! — крикнула она, отшвыривая бумагу на стол. — Ты сама это написала, да? Признавайся!
— Лена.
— Что Лена?! Тут почерк какой то странный, печать, может, поддельная, это же несерьёзно, это в суде развалится сразу!
— Это нотариально заверено, там дата, там подпись нотариуса, ты можешь проверить.
— Проверю, обязательно проверю! Ты думаешь, я так просто это оставлю?!
Елена металась по комнате, хватая то одну вещь, то другую, будто искала опору в предметах.
— Она не могла так поступить, она не могла всё оставить тебе одной! Мы же обе внучки!
— Обе, — согласилась Анна. — Но, видимо, она решила иначе.
— Потому что ты её накрутила! Ты всегда была рядом, ты ей мозги промывала, наверное, все эти годы!
От этих слов что то внутри Анны наконец дрогнуло, впервые за все недели споров.
— Промывала мозги, — повторила она тихо. — Я восемь лет её лечила, кормила, выхаживала, пока ты по курортам ездила. Может, дело не в промывании, а в том, что она видела, кто рядом на самом деле.
— Не смей меня обвинять!
— Я не обвиняю, Лена. Я констатирую.
— Ты специально всё это подстроила, ты знала про тайник!
— Я нашла его пять минут назад. Точно так же, как ты бы нашла, если бы хоть раз сама разбирала эту машинку, а не требовала её продать не глядя.
Елена замерла, тяжело дыша, глаза у неё горели той злостью, которая обычно предшествовала самым громким её сценам.
— Я это так не оставлю! Я найду адвоката, я оспорю это в суде!
— Твоё право.
— И оспорю, вот увидишь!
— Хорошо. А сейчас, я думаю, тебе лучше уйти.
— Что?!
— Уйти, Лена. Разговор закончен.
— Да как ты смеешь меня выгонять, это ещё и моя бабушка была тоже!
Анна подошла к входной двери, распахнула её, стоя рядом с ней прямо и неподвижно, как памятник собственному терпению, которое наконец подошло к концу.
— Дверь здесь, Лена.
— Ты пожалеешь об этом!
— Может быть. Но сейчас, пожалуйста, уйди.
Елена постояла ещё секунду, будто ожидая, что сестра передумает, но Анна не пошевелилась, не сказала больше ни слова.
Тогда Елена схватила сумку со стола, задев локтем стопку старых журналов, которые с шелестом рассыпались по полу, и вышла, не оборачиваясь, громко стуча каблуками по скрипучему паркету прихожей.
Дверь захлопнулась. Звук эхом прокатился по опустевшей квартире, и снова наступила тишина, та особая тишина, которая бывает после бури, когда ещё не веришь, что она действительно закончилась.
Анна опустилась на стул у кухонного стола, глядя на разбросанные по полу журналы, которые не стала поднимать сразу.
Она думала о том, что скажет ей адвокат, если Елена действительно решит оспаривать завещание. Наверное, ничего у неё не выйдет, документ был оформлен по всем правилам, но нервов это ещё попьёт немало, Анна это понимала.
Она подняла телефон, набрала номер знакомого юриста, с которым когда то пересекалась по работе.
— Слушаю вас, Анна Викторовна.
— Игорь Петрович, добрый день. У меня вопрос по наследству, хотела бы проконсультироваться.
Они поговорили минут двадцать, Анна изложила ситуацию, юрист заверил, что при наличии нотариально заверенного завещания оспорить его будет крайне сложно, особенно если нет доказательств недееспособности завещателя на момент составления документа.
— А у неё, кажется, справка есть от психиатра, что она в тот период проходила плановую диспансеризацию, всё в порядке было, — сказала Анна, вспоминая.
— Тогда тем более, беспокоиться не о чем. Формально ваша сестра имеет право на обязательную долю, только если она была нетрудоспособна или являлась иждивенцем покойной. Насколько понимаю, это не ваш случай.
— Не мой.
— Тогда, Анна Викторовна, документ у вас на руках, и он в вашу пользу. Дальше уже дело техники, оформление у нотариуса, вступление в наследство.
Положив трубку, Анна ещё долго сидела, глядя перед собой. Легче не стало, но появилась какая то определённость, твёрдая почва под ногами, которой не хватало все эти недели.
Прошло ещё несколько дней. Елена не звонила, только один раз прислала короткое сообщение, сухое, официальное: «Буду оспаривать. Готовься к суду».
Анна не ответила. Она знала, что ответ сейчас не имеет смысла, слова сейчас ничего не изменят, только новый виток крика и упрёков.
Вместо этого она продолжила разбирать квартиру, теперь уже одна, без спешки, без давления, вдумчиво.
Она разобрала оставшуюся посуду, отложила несколько сервизов, которые помнила с детства, остальное решила отдать в благотворительный фонд.
Она перебрала бельё, часть тоже отдала, часть оставила себе на память, старые вышитые наволочки с инициалами бабушки в углу.
Она читала письма, которые нашла в одном из ящиков, старые, ещё довоенные, от родственников, которых уже давно не было в живых. Читала медленно, вникая в каждое слово, будто прикасаясь к чужой, давно завершившейся жизни.
Одним из вечеров, когда за окном уже стемнело, а работа по разбору вещей почти подошла к концу, Анна села перед швейной машинкой и снова открыла крышку.
Она достала катушки ниток, потрогала их, аккуратно перебирая пальцами по цветам, как в детстве.
Потом провела рукой по самому механизму, по холодному металлу, по колесу, которое приводило машинку в движение.
Она вставила иглу, которая всё ещё была на месте, продела нитку, привычными движениями, будто и не забывала никогда, как это делается.
Крутанула колесо. Машинка застрекотала, ровно, уверенно, тем самым звуком, который Анна помнила с самого детства.
Она сидела так довольно долго, просто слушая этот звук, глядя, как игла ходит вверх вниз по куску старой ткани, которую она подложила просто чтобы проверить механизм.
— Спасибо тебе, бабуль, — сказала она вслух, не переставая крутить колесо. — За то, что доверила мне.
Машинка продолжала стрекотать, и в этом звуке было что то успокаивающее, почти как в дыхании, ровном и спокойном.
Анна остановила колесо, подняла руки от машинки и посмотрела на них, на свои немолодые уже пальцы, привыкшие к калькулятору и клавиатуре, но, оказывается, помнящие ещё и это.
За окном горели редкие огни соседних домов. Двор внизу был почти пуст, только одинокая фигура прошла быстрым шагом к подъезду, спасаясь от начинающегося дождя.
Анна подошла к окну, посмотрела на этот мокрый, тускло освещённый вечер, и почувствовала что то похожее на облегчение, смешанное с лёгкой грустью, которая, наверное, никогда полностью не уйдёт.
Спор с сестрой не закончился, впереди, возможно, был суд, были нервы, были новые слова, сказанные в запале. Но что то главное уже произошло, что то встало на своё место, туда, куда должно было встать.
Она подумала о том, что квартиру, наверное, продавать пока не будет. Не сейчас, во всяком случае. Пусть постоит какое то время, пусть побудет здесь, среди этих стен, где прошла вся бабушкина жизнь.
Может быть, потом, когда всё уляжется, когда закончится вся эта история с судом, если он вообще случится, она решит иначе. Но сейчас ей хотелось просто побыть здесь, среди тишины, среди старых вещей, среди этого особого запаха дома, который никогда не пахнет так же нигде больше.
Она достала телефон и снова набрала номер сына.
— Мам, привет, ты чего так поздно?
— Дим, я хотела сказать. Я решила квартиру пока не продавать.
На другом конце помолчали немного.
— А как же тётя Лена?
— Тётя Лена сама разберётся. А я тут пока побуду.
— Мам, ты как вообще?
Анна посмотрела на машинку, стоящую у окна, на её чёрный лакированный бок, поблёскивающий в свете лампы.
— Знаешь, Дим, — сказала она тихо. — Кажется, у меня всё в порядке.
